Золото на синем (18+)

— Всё как обычно, Юнги? Намджун задумчиво рассматривал эфес меча, присланного вместе с остальными дарами: он был умело украшен тонкими металлическими узорами, говорившими о небывалом мастерстве оружейника. Он любил хорошее оружие, наверно, больше всего на свете, так что засмотрелся и не сразу заметил, что его товарищ и Первый воин молчит. — Юнги? — поднял он удивлённо глаза на мрачно глядевшего в сторону мужчину. — Они что, отказались присылать дочек? Твои разведчики говорили, что их у Старейшины целых четверо, мы потребовали лишь двоих — разве мы не были милосердны? — Моя разведка… — Юнги скрипнул зубами. — Кажется, мы ошиблись. Эти слова выговорились нелегко, и Намджуну даже на миг стало жаль старого друга: никогда в жизни воины под командованием Юнги не ошибались, поэтому и назывались — Безупречные. Ошибок вождь Варанов не прощал никому, но всегда сначала разбирался тщательно, в чём была ошибка. А потом уже рубил склонённые в отчаянии головы, взрезал грудь, чтобы вынуть бесчестное сердце и швырнуть его под копыта лошадей, или цеплял на шею верёвку, чтобы на своём чёрном, как ночь, Вороне протащить виноватого из одного края становища в другой. Он предпочитал наказывать за ошибки сам, не вешая это на кого-то из своих благородных воинов, что шли за ним в этом походе, беззаветно преданные его Имени и его Роду. — В чём вы ошиблись, Мин Юнги? — тяжело вздохнув, негромко спросил Намджун и выпрямился, скрещивая руки на груди. — Послы сказали, что у Старейшины нет дочерей. Им некого было предложить нам, кроме… — Он замялся и покусал губы. Намджун изумился тому, каким непривычно растерянным выглядел сейчас его суровый Первый воин, не знающий сомнений и страха Первый Мечник его армии, давний товарищ Мин Юнги. — Неужели этот червяк прислал нам сыновей? — насмешливо спросил Намджун, желая приободрить своего воина. Он уже понял, что наказывать будет не за что, так что желал лишь поддержать явно смущённого случившимся друга. Всё-таки они вместе прошли столько, что Мин Юнги давно получил право на особое снисхождение от своего могущественного товарища. — Да, прислал, — вдруг негромко ответил Юнги. — Он прислал своих младших, как нам сказали те, кто привёл их. Чтобы они заменили тебе… девок. Намджун нахмурился и недоверчиво хмыкнул. Покусал губу в сомнении и переспросил: — Что, так и сказали — заменить девок? — Смысл был таким. — Юнги тоже нахмурился и зло шикнул. — Говорил я, что эту грёбаную местность просто надо залить огнём и идти мимо! — Да с чего бы? — уже насмешливо отозвался Намджун, которого вдруг стало одолевать любопытство и тёмное возбуждение хмельным потоком толкнулось ему в пах. — Эй, старый воин, разве ты уже забыл сладких мальчиков из Фларисси? Мне кажется, тогда тебе понравились дары правителя этого развратного города? Да и потом, разоряя их дома, насколько я помню, ты не оставлял вниманием не столько девиц, сколько именно их юношей. — Не было там юношей, — хмуро отозвался Юнги, однако губы его дрогнули в слабой улыбке. — Размалёванные, разукрашенные — они были хуже баб. Поэтому и город свой не смогли защитить. Поэтому и сгинули все под копытами наших лошадей. — Но задницы-то у них были хороши, верно? — И Намджун весело подмигнул тут же снова зло фыркнувшему Юнги. — Может, и эти будут ничего? А если так, то я, опробовав их, позову тебя, и мы с тобой… — Он осёкся, увидев, как внезапно болезненно напряглось лицо друга. — Что? Не хочешь? — Не хочу, — отрывисто и почти грубо отозвался Юнги. — Развлекайся сам, Славный. А я пойду спать. — Хорошо, — пожал плечами Намджун, — как скажешь. Тогда до света, Воин. — До света, Вождь. — Но Юнги отчего-то медлил, мялся, всё не выходя из Белой палатки, в которой они сидели. — Послушай… Ты… Знаешь, я видел их — этих мальчиков… — Мальчиков? — удивлённо поднял на него глаза Намджун. — Почему — мальчиков? Так юны? — Юны, — кивнул Юнги. — Особенно один… то есть второй… младший сын, кажется. — Он вдруг отчего-то разозлился и заговорил резче, иногда переходя на сип: — Я к тому, чтобы ты не особо зверствовал с ними, всё-таки нам их возвращать! Девки переживут — на то они и девки, нам очень редко дают невинных, а вот парни… Понести от тебя они всё равно не смогут, так что Право печати тут невозможно, а мальчишки всё-таки не совсем предназначены для таких утех, поэтому я просто напоминаю тебе: они вернутся домой, и им дальше придётся жить среди тех… — …тех, кто откупился от меня ими? — насмешливо перебил Намджун. Он резко встал и надменно посмотрел на Юнги. — Ты всегда был против Права печати. Безжалостный к мужчинам, которые не могут нам противостоять, ты всегда был слишком милосерден к женщинам, которые станут рожать наших врагов, если мы не займём их утробы нашим семенем. Я всегда удивлялся этому, Мин Юнги, не мог тебя понять, но уважал твоё мнение. Ты никогда не брал силой пленниц на своём ложе, в твоём шатре никогда не свершалось ничего, помимо чьей-то воли — это был только твой выбор. Но не стоит рассказывать мне о том, что мне стоит, а чего не стоит делать с теми, от кого отказались свои же, выбросив их нам безгласными жертвами в оплату нашего милосердия. Юнги слушал его, низко опустив голову, но пальцы его стискивали рукоять меча, а губы были упрямо сжаты. Он слушал — но не собирался извиняться. Намджун, впрочем, этого и не ждал. Он знал за своим Первым воином тайный грех добросердечия, который должен был быть чуждым Воинам Варанов, несущим Чёрную Истину Глухим и Чужим землям Заморья. Знал — и прощал ему этот грех как праведный Вождь, как правильный полководец, который ценит лучшее в своих воинах и снисходит к их грехам, если они не касаются боя, товарищей и верности своему Вождю. Юнги был безупречен почти во всём, поэтому его внутренняя борьба останется лишь его внутренним делом. — Иди спать, Первый воин, — твёрдо сказал Намджун. — Завтра утром мы оставим эти места и навсегда забудем о том, что сейчас было. А то, останется ли здесь что-то после нас, будет, как и всегда, зависеть от покорности и готовности служить тех, кого эта деревня прислала в качестве выкупа. Ничего не изменится, Юнги. Потому что Право есть Право — и оно должно быть незыблемым. И наложить его можно на любого — юношу или девушку. Они останутся памятью о том, что наша власть здесь совершенна и безоговорочна. Для этого я их и беру на своё ложе. Ты ведь всё это знаешь и сам. Юнги молча кивнул, склонился в коротком прощании и вышел, не оглядываясь. А Намджун убрал меч в ножны, потушил светильник и пошёл к своему богатому шатру, что стоял почти в центре становища Варанов.

***

— Будет дождь, — коротко кинул он стоявшим на входе воинам. — Идите к огню, да смотрите, не спать. — А как же… — немного удивлённо начал было тот, что помоложе, но старший поспешно шикнул на него, поклонился Намджуну и быстро потянул товарища от входа в шатёр. Намджун сумрачно усмехнулся. Да, не стоило смущать бравых воинов тем, что сегодня ночью будет происходить в шатре вождя. Всё-таки парни давно не были с девками: с последнего их свободного захвата непокорного города прошло больше трёх месяцев. Воины, конечно, перебивались кое-как во встречавшихся по пути, раскиданных то тут, то там деревушках не только едой и фуражом, но и живой потребой, однако слишком насильничать Намджун не давал: восстанавливать против себя тех, кого они оставляли за спиной, не стоило. Так что воины довольствовались продажными из таверен, какими-то потерявшимися в лесу несчастными да женщинами из совсем уж удалённых от большой дороги поселений. Сам же Намджун удовлетворял свои могучие нужды только таким вот «откупом», который для всех, кому он выставлял свои условия, был один: дочери самых уважаемых семейств, в первую очередь — если есть у главы Поселения; не меньше двух, молодые, но не совсем юные, детородного возраста. Незамужние, но необязательно девственные. Одна ночь. И они должны быть готовы показать, как низко умеют они склонять головы и как широко умеют раздвигать ноги перед теми, от кого не смогли защитить их отцы, братья и женихи. Дочки брались только из значимых для Поселения семей, чтобы потом богатым родным непросто было отказаться от них, пользованных и часто оказывавшихся на сносях от сурового и жестокого захватчика-варана. Такие, чтобы не оказались вышвырнутыми на улицу из-за того, что их не смогут прокормить. Это условие было незыблемым, собственно, оно было обязательным для Права печати — закрепления власти Варанов над покорённой территорией. Впрочем, честно говоря, дальнейшая судьба девиц Намджуна не волновала: они все были на одно лицо для него — бледные, чаще всего блеклые и некрасивые, как и большинство людей этой местности, перепуганные насмерть, хнычущие и с порога готовые лизать ему сапоги, чтобы он не был с ними слишком жесток. Были, конечно, и те, кто кидался на него с припрятанными ножами, шипел и скалил зубы в ответ на его насмешку, клянясь ни за что не покоряться. К таким у него обычно даже жалости не было. И он брал их с особым безразличием к их чувствам и телу, а потом отдавал своим воинам, тем, что стояли в ту ночь в карауле. Показная смелость обычно быстро заканчивалась, и девчонки ползали у них в ногах, умоляя не убивать. Пока его воины развлекались с непокорными, Намджун сидел у костра и, насмешливо улыбаясь звёздам, думал о том, что будет делать дальше, куда пойдёт и как скоро захочет вернуться домой — туда, где его никто не ждёт, кроме возможности наконец получить власть отца. Ту, которую отец никак не желал отдавать незаконному, но самому сильному и достойному из всех его сыновей. Старик был силён, жить собирался, видимо, до сотни лет, однако когда Намджун вернётся со славой и той добычей, которой уже счёта нет, что отец сможет противопоставить собственной крови? Слабых и никчёмных братьев, с разжиженной от многолетнего инцеста кровью? Болезненных, злобных и завистливых, тех самых, которые, сговорившись, и заставили Первого вождя отправить своего старшего сына завоёвывать Чужие земли, утверждать власть Варанов, нести Печать права… Только вот Намджун-то отлично понимал, что никакой власти не оставляет за собой, так как чтобы её утверждать, нужны наместники и отряды, которые будут наказывать непокорных и пресекать неповиновение. А у Варанов не было такой силы. Они были монолитной, слаженной, но очень небольшой армией. Поэтому и отправились в Чужие: там не было единой власти, способной противостоять Намджуну, каждое почти Поселение было само за себя, защищалось стенами и своими собственными воинами, по большей части слабыми и ни на что не годными. Так и получалось, что ни разу на своём пути Вараны не встретили ни одного Города или Деревни, которые оказали бы завоевателям из-за моря достойное уважения сопротивление. И каждый раз Вараны получали «откуп» — где побогаче, где победнее, но всегда — с теми самыми дочерьми или внучками Старейшин и старшин. И должны были эти девчонки телами и покорностью выкупать право своим людям оставаться жить. Жить — и помнить о том, как страшны и суровы Вараны. Намджун медлил у входа, обдумывая всё это, когда его окликнули: — Славный! Он обернулся и широко улыбнулся подходившему. — Джин! Как рука, солоха?! Джин смущённо крякнул и погладил левой рукой перевязанную правую. — Всё хорошо уже! — досадливо покусывая губу, сказал он. — Я не был на Совете не из-за этого! — А из-за чего? — прищурился Намджун. — Неужели моему прекрасноликому лекарю что-то серьёзное помешало покинуть свой шатёр ради Совета? — Он снова засмеялся и подмигнул Джину, который покраснел, смущённый, и недовольно надул губы. — Ну, ну, я понимаю. Рана Чонгука — страшное дело! — Это вовсе… не то! — пробормотал Джин, краснея ещё отчаяннее. — Я не поэтому. Там… — Он кивнул на шатёр Намджуна, и тот тут же перестал улыбаться. И этот тоже… — Что? — хмурясь, спросил он. — Что — там? — Там же сегодня не девицы, Джун? — тихо спросил Джин. — Ты же понимаешь, что эти парнишки вряд ли понимают… — Тебя Юнги, что ли, послал? — недовольно перебил его Намджун, и тут же понял, что сплоховал. Джин гордо вскинул голову и презрительно скривил губы. — Мин Юнги? Этот сухарь? Да он скорее горло себе вскроет, чем меня попросит о чём-то! Намджун вздохнул. Зря он ляпнул о Юнги. Его друзья — Джин и Юнги — разошлись во взглядах на любовь между воинами и с тех пор не разговаривали, поливая друг друга молчаливым презрением. Причём речь шла именно о связи Джина с Чонгуком, одним из самых смелых и отчаянных парней Безупречных, которыми командовал Юнги. Тот считал, что Джин нагло соблазнил мальчишку, влюбил в себя, так что теперь Чонгук не так сосредоточен, как обычно. Именно поэтому несколько раз уже был ранен. Джин же считал, что уж точно не Мин Юнги, любителю нежных задниц — любых, независимо от пола того, кому они принадлежат, — читать ему нотации. Намджун в их ссору не вмешивался, хотя, кажется, был больше на стороне Юнги: Чонгук и впрямь в последнем нападении на Поселение был ранен по-глупому, и объяснить это иначе, чем мыслями, далёкими от боя, было трудно. — Ладно, — вздохнув, сказал Намджун. — Ты сказал — я услышал. На этом разойдёмся. Джин кивнул и, склонившись, отступил, а Намджун решительно откинул тяжёлый полог шатра и вошёл.

***

Они сидели, сжавшись у дальнего полотнища, в тени, так, что он даже не сразу их заметил. Кажется, они задремали, так что лишь когда он громко хмыкнул, встрепенулись и зашевелились. У них, как и всегда, были связаны руки и завязаны глаза тёмными плотными лентами, но, даже не видя их лиц полностью, Намджун понял, что юноши были очень красивыми — оба. И похожи: оба светловолосые, с ровными носиками и пухлыми губами, одеты в традиционные белые балахоны — а значит, пережили раздевание и обыск, как и все остальные, кто оказывался в подобном положении в шатре Вождя. Под этими балахонами у них ничего не было, и, наверно, в эту осеннюю ночь им было бы холодно, если бы в шатре не горела большая жаровня, так что было тепло. Намджун откровенно разглядывал их, а они прижимались друг к другу, не в силах его увидеть, но чувствуя его присутствие. На самом деле парни выглядели совсем юными, вряд ли отпраздновали и девятнадцать-то, и Намджун неожиданно разозлился: он ведь ясно дал понять, что будет с пленниками в его стане, зачем же было отдавать таких юнцов? Что, неужели на всю большую деревню не нашлось достойных девок? Ну, или хотя бы кого-то постарше, чтобы не так сложно было потом жить? Он присел рядом с ними, и они невольно задышали громче, а из-под повязки на глазах того, что выглядел помладше — пухлощёкого и розовогубого, с растрёпанными белыми, как снег, волосами, которые были особенностью местных жителей, — потекли слёзы. — Как вас зовут? — тихо спросил Намджун на вьеле — языке, на котором говорили местные. Юноши одновременно вздрогнули, старший попытался выпрямиться, но младший прижался к нему сильнее, и он лишь неловко поелозил, устраиваясь ровнее. — Я спросил, как вас зовут, — повторил Намджун, с наслаждением оглядывая их тела: несмотря на возраст и худощавость, оба выглядели ладными и гибкими. Пожалуй, будет приятно. — Меня — Тэхён, — сиплым и неожиданно низким голосом сказал старший, — а его — Чимин… Вождь. — И он торопливо склонил голову, видимо, вспомнив, что ему рассказывали о том, как надо себя здесь вести. — Сколько тебе вёсен, Тэхён, — продолжил Намджун, лаская взглядом ровные ножки младшего, которые тот прижимал одну к другой и чуть сгибал в коленях, пытаясь притиснуться ближе к брату. — М-мне… — Неожиданно юноша замялся, а потом неуверенно произнёс: — Мне двадцать три, Вождь, а ему… Ему двадцать. Намджун нахмурился. Неужели на самом деле их юность обманчива и они просто так выглядят? «Впрочем, оба худые и невысокие, да лица чистые — вот и кажется… — подумал он. — Однако… Интересно». — Чимин, — обратился он к младшему и усмехнулся, увидев, как тот сжался и явно задрожал, — сейчас я заберу тебя от брата, не вздумай противиться. — Чими, я рядом, — вдруг торопливо проговорил Тэхён, — не бойся, слышишь? Намджун, который уже было протянул руки, чтобы притянуть младшего, изумлённо замер. Никто и никогда не вёл себя так здесь. Обычно пленницы дрожали и ни о ком, кроме себя, и думать не могли. Кричали тонкими голосами, когда он начинал раздевать их, стонали, когда ласкал — и забывали обо всём, в первую очередь — о той, кто делил с ними эту ночь. А тут — надо же… Он ухватил младшего юношу за плечи и потянул на себя. Мальчишка лишь рвано вздохнул, всхлипнул, но покорно подался и через мгновение уже лежал в его объятиях, привалившись к его груди. На ощупь он был нежно-мягкий, пах чем-то неуловимо свежим, волосы, в которые Намджун уже успел зарыться носом, у него были лёгкие и шелковистые — в общем, сказка, а не мальчик. Но Намджун неотрывно смотрел на старшего, на Тэхёна. Тот сел прямо, тело его было напряжено: лишённый возможности видеть, он вслушивался в то, что происходило, и губы его страдательно кривились. — Ты не произнесёшь и звука, малыш, — прошептал Намджун на ухо Чимину, начиная оглаживать его тело, — ты будешь молчать, верно? — Он с удовольствием мял плечи мальчишки, его неожиданно крепкие бёдра и впалый живот, в это же время прихватывая губами то кончик, то мочку уха и заставляя его вздыхать рвано, испуганно, но тихо. — Умница, малыш… Ни звука, слышишь?.. Однако когда он стал гладить мальчишке задницу, тот заёрзал, умоляюще всхлипнул и перехватил руками, связанными за спиной, его руку, мешая лапать. — Убери, — шепнул Намджун, — иначе я откушу их. Чимин рвано задышал и убрал руки, сжался и замер, позволяя Намджуну завершить исследование своего тела. «Сладенький, — подумал Намджун, осторожно прихватывая в ладонь мягкую плоть у коротко ахнувшего мальчишки между ног, — и совсем ещё юный, врут насчёт возраста. С таким будет трудно». Он поморщился и тяжело вздохнул. Зря деревня прислала ему этого птенца. И очень, конечно, странно, что Старейшина не пожалел именно сыновей: обычно парни ценились гораздо больше девиц, на это в том числе и был расчёт. Намджун осторожно уложил дрожащего паренька на половицы шатра и скользнул к старшему, присел сбоку и проговорил негромко: — Я развяжу тебе руки, и ты сможешь снять повязку, когда я разрешу. Тэхён выдохнул сквозь зубы и кивнул молча. Намджун разрезал верёвку, которая стягивала ему кисти, и снова отсел, поднимая в свои объятия опять тяжко задышавшего Чимина. — Снимай, — приказал он, пристально глядя на Тэхёна. Тот тут же одним рывком стащил повязку — и на Намджуна глянули огромные, полные страха и тревоги глаза необычайной красоты. И всё лицо Тэхёна было словно вырезано из драгоценной кости — светлое, бледное, точёное… утончённой красоты, какой Намджун и не видывал до этого. Да, был красив Джин, и одно время Намджун заглядывался на своего лекаря; был очень красив и Чонгук, тот самый парень, что покорил сердце Джина, но их красота была откровенной, яркой, знакомой. Тэхён был красив немного иначе — томной, знойной, какой-то нездешней, что ли, красотой звезды — ослепительной и далёкой, словно укрытой туманом осенней ночи. И эти глаза… Они смотрели на Намджуна — и будто горел у них внутри огонь, около которого хотелось согреться. Однако тут же эти глаза нашли Чимина, которого держал Намджун, и дрогнули точёные губы, а ноздри затрепетали. — Пожалуйста, — выговорил Тэхён низким голосом, склонил голову и сжал руки в молельном жесте на груди. — Пожалуйста, не тронь… — Я не разрешал тебе говорить, Тэхён, — перебил его Намджун. — Ещё раз посмеешь заговорить без разрешения — выгоню тебя вон, оставлю лишь его. — И он показательно положил ладонь на горло Чимина и сжал. Мальчишка туго кудахтнул и вытянулся в его руках, а Намджун продолжил: — Сейчас я буду делать с ним кое-что. Ты будешь в точности повторять это же самое с собой. Молча. Ты меня понял? У Тэхёна дёрнулись желваки, но он лишь кивнул. Намджун быстро перерезал верёвки Чимина, шепнув ему: — Не смей противиться, малыш. И ни звука, слышишь? Чимин всхлипнул, и губы его задрожали в едва сдерживаемом рыдании. Намджун снова перевёл взгляд на Тэхёна, который по-прежнему стоял на коленях и напряжённо смотрел на них. Нарочито медленно Намджун начал развязывать завязки на балахоне Чимина, те, что были у горла. Тэхён помедлил, но когда Вождь выразительно выгнул бровь, стал дрожащими пальцами развязывать свои. Одну за другой Намджун развязал все три узла, которые были на балахоне младшего пленника, и сузил глаза, с наслаждением наблюдая, как подрагивают губы у Тэхёна, робко стягивавшего под воротом спадающий теперь с его плеч балахон. Чимин в руках Намджуна застыл, словно соляной столб, и ничто не мешало теперь вождю потянуть один конец балахона, обнажая правую часть торса юноши, его плечо и грудь. Он стал медленно и со вкусом целовать сжимающегося под его поцелуями и ещё сильнее задрожавшего пленника, в то же время не сводя глаз с Тэхёна, лицо которого исказила истинная мука, но он лишь до крови прикусил губу, не смея возражать. И Намджун был уверен, что Тэхён молчит только потому, что ему страшно за младшего, который сейчас полностью был во власти жестокого Варана. — Что же ты застыл? — лениво целуя плечо Чимина и играя пальцами с его нежным соском, проговорил Намджун. — Твой братишка полуобнажён, а ты всё ещё одет… И он стал целовать Чимину шею, нежную и влажную от пота, пахнущую всё ещё свежо и сладко. Мальчишка уже явственно содрогался в его руках, мурашки бежали по его коже, а сосок, которым игрался Намджун, затвердел. Чимин дышал быстро и тихо-тихо хныкал в ответ на соблазняющие касания Намджуна. Он стискивал пальцами ткань своего балахона, не давая ей совсем упасть с его плеч, и иногда рвано и долго выдыхал с высоким чистым призвуком, от которого Намджуну томно и тяжко становилось внизу живота. Тэхён, однако, медлил, кусая нижнюю губу, на которой у него выступила кровь, и всё смотрел и смотрел Намджуну в лицо, избегая рассматривать тело брата. — Раздевайся, — властно, но негромко сказал Намджун. — Полностью. И иди туда. — И он показал на широкое ложе, укрытое шкурой медведя. — Ну! Живей. Тэхён медленно поднялся и наконец спустил с себя балахон, оставаясь полностью обнажённым. И Намджун едва не задохнулся от того, как красив был этот юноша: статный, ладный, худощавый, но не тощий — он был просто божеством юности и красоты, зачем-то вдруг оказавшимся в этом шатре пленником, что было просто поразительно и… неправильно. Щурясь, Намджун проследил, как юноша лёгкими шагами идёт к ложу и опускается на него, подтягивает колени и утыкается в них подбородком, а потом прикрывает свои дивные глаза и… вытирает слёзы, блеснувшие в свете жаровни серебром. Намджун обнял Чимина крепче, потянул с него балахон, чувствуя, как вздрагивает он от молчаливых рыданий, развернул его к себе и прижал к груди тонкое, словно из воздуха сотканное тело, а потом с наслаждением прижался к мокрым от слёз, солёным губам. Было вкусно; Чимин не противился, но и не отвечал. И Намджун даже не сразу сообразил, что первый раз, наверно, в жизни, вот так — просто, не взяв, целует пленника. Он прикрыл глаза и вдумчиво стал терзать податливые губы, пухлые и невыносимо сладкие. Сжимая в объятиях хрупкое тело, он, однако, не чувствовал того возбуждения, которое только что испытывал, просто глядя на Тэхёна. Мальчишка в его руках был куколкой — милой куколкой, которая будет послушна, ею можно коротко и жёстко овладеть, можно долго ласкать, чтобы покорно стонала, но… Но хотелось сегодня вдруг чего-то другого. И Намджун, оторвавшись от нежных губ, прошептал в горячее ухо: — Сиди тихо, малыш, а как я позову — подойдёшь на голос. Не вздумай снимать повязку. Вот так. — И он помог Чимину прислониться боком к тёплому тюку с какими-то вещами. — Тебе всё ясно? — Я… Ясно, — сорванным голосом выдохнул Чимин, и Намджун даже дрогнул от удивления: он думал, что мальчишка так и не сможет с ним заговорить. А между тем этот щенок осмелился продолжить: — Господин! Господин, умоляю вас: не троньте брата! «Вот тебе и куколка, — недоверчиво глядя на него, подумал Намджун. — Точно что братья. Глупые и отчаянные, но… Вот мрак, почему это так… привлекает?» — Не слушайте его, Господин! — неожиданно раздался взволнованный и напряжённым голос Тэхёна. — Не слушайте глупенького! Чими, замолчи! Вспомни, что тебе говорили… — Пожалуйста! — выдохнул Намджуну прямо в лицо Чимин, неожиданно хватаясь за его руку. — Не троньте Тэхёни! — Тогда мне тронуть тебя? — Намджун крепко взял в пальцы подбородок тут же затрепыхавшегося в его руках мальчишки и сжал так, что Чимин вскрикнул от боли. — Кто позволил тебе говорить, щенок? Разве я не приказал тебе молчать? И он коротко и легко ударил мальчишку по щеке. Голова Чимина дёрнулась, а сзади раздался мучительно высокий вскрик: — Нет! Умоляю! Намджун склонился к лицу задыхающегося паренька и процедил ему во вспухшие от удара губы: — Научись слушаться, Чимин. Иначе будет очень больно. Тебе ясно? Ну?! — И он снова дёрнул его за подбородок, стискивая безжалостно. Чимин промычал и повёл головой, пытаясь кивнуть. Тогда Намджун отпустил его, и он тяжело опустился на тюк, едва дыша и пытаясь дрожащими руками прикрыть рот. Намджун же поднялся и подошёл к ложу, не сводя пристального взгляда с Тэхёна, который стоял на нём на коленях, впиваясь пальцами себе бёдра и отвечая ему мокрым от слёз взглядом. Он выглядел разбитым, но отчего-то вовсе не слабым и главное — безумно соблазнительным. Больше тянуть было незачем. Намджун присел перед ним на корточки и поманил, чтобы он приблизился. — Ты ведь знаешь, зачем вас отдали мне, верно? — тихо спросил Намджун. Тэхён кивнул, и щёки его стали заливаться румянцем. Намджун продолжил: — Обычно мне нужны две… то есть два пленника. Но если ты будешь послушным и умелым, если будешь делать всё правильно и не сопротивляться, то сегодня зад твоего брата останется нетронутым. — Тэхён низко опустил голову и сжал дрожащие руки на груди. — На нём повязка, он ничего не увидит. А услышит ли что-то страшное, будет зависеть только от тебя. Понимаешь? — Тэхён туго и слышно сглотнул и снова кивнул. — Отлично. — Намджун выпрямился. — Посмотри на меня. Тэхён вскинул глаза, и Вождь снова утонул в невыразимо прекрасном взгляде. Покорном. Согласном на всё. Он удовлетворённо ухмыльнулся и стал расстёгивать портупею, а сам властно указал на внушительный бугор на штанах, который образовался, пока он забавлялся с телом Чимина. — Начинай. Покажи, что умеешь. — Я… — Тэхён хрипло выдохнул и кашлянул, а потом отвёл глаза. — Я н-не… умею ничего, но я буду стараться, только скажите, как надо… — Тебе двадцать три — и ты ничего не умеешь? — негромко и насмешливо спросил Намджун. — Это среди ваших деревенских-то? Вас же женят там едва семнадцать вёсен минет, разве нет? — Он угрожающе нахмурился. — Ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто врёт Варанам? Хочешь, чтобы я похоронил твоё тело на разных берегах вашей гнилой речонки? Сколько тебе лет, Тэхён. Отвечай! — Он не повысил голос, но всё равно слова прозвучали грубо и властно. — В-восемнадцать… — промямлил Тэхён. — Я всё… я всё сделаю… — И он начал дрожащими руками развязывать ремни на поясе Намджуна. Что-то невнятно тёмное мелькнуло в голове у Намджуна после этих слов, но ощущение тёплых пальцев на пахе затуманило ему сознание. Он пристально смотрел, как Тэхён торопливо поглаживает ему тугую плоть через штаны, и даже от этого было до томных мурашек приятно. Потом юноша кинул на него взгляд и, получив одобрительный кивок, приспустил одежду и нижнее, достал налитый уже силой член и растерянно ахнул. — Нравится? — Намджун поиграл бровями. Тэхён покраснел и как-то стыдливо глянул в сторону, туда, где жался его брат. Намджун ухмыльнулся: — Что, думаешь, малыш Чимини отсосёт лучше? Тэхён тут же склонился и взял в рот. — Мм… — густо выдохнул Намджун. — Какой горячий… Приласкай меня, Тэхёни… Заставь забыть о своём… братишке… И Тэхён стал сосать. Брал нерешительно, обхватывал пальцами и водил вдоль, а сам всё старался захватить глубже, но у него не выходило: тело содрогалось в спазме, слюни текли, глаза были мокрыми. Однако он всё ещё отчаянно желал угодить своему хозяину. Намджуну нравилось. Да, не самый умелый отсос, это верно, но то, как возбуждающе смотрелись эти пухлые губы на члене, как блестел слезами этот дивный взгляд, как невольно урчал и похрипывал Тэхён, когда Намджун обхватывал ему голову и заставлял брать глубже, замирая, — всё это просто сводило с ума. Однако, когда подкатило всерьёз, Намджун вынул и повалил Тэхёна на спину. От неожиданности тот вскрикнул — и тут же зажал себе рот рукой, снова кинув испуганный взгляд на слабо отозвавшегося тревожным хныканьем Чимина. — Тише, сладкий, — прошептал Намджун, прижимая его за горло к ложу и другой рукой дроча над его лицом. — Тиш-ше… А!.. — Он хрипло и глухо застонал, кончая и заливая прекрасное лицо пленника. — Да-а… Это… хорошо… Приятная тяжесть в паху, как обычно, умиротворяла. Он знал, что это ненадолго, так что просто улёгся рядом с тяжело дышащим и несмело покашливающим юношей, обнял его и стиснул в руках, прижимая боком к себе. — Странно, что ты так невинен, Тэ… — пробормотал он, чувствуя блаженную тишину внутри. — Никогда раньше не ощущал этого так… странно. Такой чистый… — Был… — едва слышно откликнулся Тэхён и сжался, явно испугавшись, что сказал это вслух. — Нет, — широко зевнув, усмехнулся Намджун и встряхнулся, чувствуя отчего-то новый прилив в паху, — пока ещё по-прежнему невинен. Но сейчас мы это исправим. Он навалился на судорожно ахнувшего юношу, лениво облизав взглядом его лицо, и впился ему в губы своими, пылающими от желания. Тэхён замычал, вцепился в его плечи, но оттолкнуть или воспротивиться не посмел. Намджун обцеловывал ему щёки и подбородок, слизывая с наслаждением с него слюну и своё семя, а он лишь испуганно всхлипывал, явно не понимая, что его ждет дальше. — Ты ведь будешь тихим, верно? — выдохнул Намджун ему в ухо. — Не хочешь, чтобы брат испугался за тебя?.. — Нет… — Тэхён напрягся под ним. — Н-не… н-надо… — Чш… Тихо, сладкий. Закрой себе рот — и чтобы ни звука, слышишь? И, заранее коварно ухмыляясь, Намджун одним движение перевернул юношу, поставил сначала на колени, а потом нагнул, чтобы тот упёрся лбом в сведённые руки и прогнулся, подставляясь откровенно. Тэхён жалобно всхрипнул, но снова не посмел противиться. Его половинки были восхитительно светлыми и нежными. Намджуну, правда, больше нравились бёдра и задницы попышнее, помягче, покруглее, но упругие тощеватые ягодицы паренька тоже отчего-то заставили всё внутри у него сладко вздрогнуть. И особенное возбуждение пошло по его жилам, когда он увидел член Тэхёна — мягкий, небольшой, с покрытыми пухом яйцами, свисавшими между чуть раздвинутых его ног. Ухмыляясь, Намджун снова приблизил губы к уху тяжко и быстро дышащего юноши и прошептал: — Ты помнишь, сладкий? Ни звука! — И нырнул назад, ещё чуть-чуть раздвинул ягодицы Тэхёна и первый раз широко и мокро провёл языком по крохотному розовому бутончику, одновременно забирая в ладонь пока ещё вялую плоть между ног юноши. С наслаждением почувствовал он, как судорожно дёрнулось тело Тэхёна, как отозвался на языке его вкус — свежий и немного терпкий, как томная упругость мышц приласкала язык — и поманила коснуться ещё. И Намджун не отказал. Снова и снова лизал он розовую нежность, едва не урча даже не от того, как приятен был этот мальчик на вкус, а от того, как откровенно содрогалось тело Тэхёна, как сдавленно и отчаянно начал он постанывать в ладонь, которой зажимал свой рот. А главное — от того, как быстро стал наливаться стыдливой, но могучей силой его член. — Тэтэ… — неожиданно раздался робкий и испуганный голос, и Намджун хищно улыбнулся и впился языком в уже отзывчиво припухшую дырочку Тэхёна, так, что тот выгнулся и низко и бархатно выстонал. И тогда голос, что звал его, стал ещё растеряннее: — Тэ! Тебе… больно?.. Намджун тут же рывком переместился к уху задыхающегося Тэхёна, прижал его спиной к своей груди и нашёл ладонью его уже совершенно твёрдый горячий член, сжал и стал быстро водить по нему. Тэхён откинул ему голову на плечо, задышал открытым ртом, а потом снова мучительно, коротко простонал, не в силах больше держаться. — Тэ! — Голос Чимина был уже отчаянно жалобным. — Тэ, тебе… — Ответь ему, — жарко выдохнул в ухо Тэхёну Намджун, продолжая терзать его естество упорной и наглой лаской. — Ну же, Тэтэ… — Он даже облизнулся от того, как неожиданно приятно было произносить это явно домашнее имя. — Ответь братику… — И он ускорил движения руки на его члене. — Не-е-ет! — томно и отчаянно громко выстонал Тэхён. — Нет, Чим… — Он вдохнул несколько раз, жмуря глаза. — Мне не… б-больн-аа-а… — Тело его безвольно задёргалось, и руку Намджуна окропило жемчужной струйкой. — Д-да… Намджун же, пронзённый острым возбуждением от этого откровенного стона юноши, словно иглой, уже поворачивал его на живот. Одной рукой лаская мокрый и уже мягкий вход, он другой достал из седельной сумки масло, которым иногда растирал себе уставшие ноги, щедро плеснул его между половинок тревожно замычавшему и начавшему было оборачиваться Тэхёну; тем, что было на руке, смазал свой ствол и, прошептав: — А теперь потерпи, — стал входить. Тэхён не выдержал — крикнул громко и отчаянно, но тут же зажал себе рот и тихо замычал, судорожно сжимаясь от боли. Намджун не давил: входил медленно, подавая то вперёд, то назад, ощущая, как туго и неохотно раздаётся нежная плоть, и старательно удерживая себя от желания навалиться крепче и взять своё быстрее. Тэхён выгибал спину, хрипел, стискивая себе челюсть, его пальцы до белизны сжимали покрывало, он всё никак не мог расслабиться, но Намджуну уже слишком хотелось, чтобы можно было отступить. Он вынул и снова припал к судорожно сжимающейся дырочке губами, смочил её слюной и стал толкаться пальцами, целуя глухо стонущему в подушку Тэхёну поясницу, он снова ласкал член юноши, лизал — и толкался ещё и ещё, пока не почувствовал, что, если не возьмёт сейчас, то просто лопнет. От его крепкого толчка Тэхёна выгнуло, но его вскрик был глуше и неувереннее, а потом он лишь тяжко и громко задышал, чуть двигая задницей, будто подстраиваясь под новые толчки Намджуна, который и сам выгибался от удовольствия — так приятно ему было горячее и тугое нутро своего юного любовника. И даже тонкий жалкий скулёж перепуганного их игрищами Чимина его почти не отвлекал, даже как-то сильнее горячил кровь, так что он уже решил, что сразу после того, как насладится Тэхёном до конца, всё же возьмёт на ложе и младшего брата — может, не чтобы поиметь, но чтобы успокоить, погладить, может, даже дать кончить… Почувствовав, что близко, Намджун навалился, обхватил гибкое, влажное и горячее тело задыхающегося и уже откровенно стонущего юноши руками и стал долбить с рычанием, загоняя себя и его, а потом стиснул Тэхёну челюсть, затыкая ему рот, и с громким, хриплым стоном кончил, вжимаясь всем телом в сладость нутра — глубоко, мокро, много… невыносимо приятно! Он даже не сразу пришёл в себя после такого бурного финала, и первой мыслью было: «Так хорошо ещё не было!», а второй: «Не отпущу! Сделаю своим походным постельным, заберу, отдам отступного… не отпущу!» В голове туманилось, и лишь спустя несколько долгих сладких мгновений, когда он даже ещё не вышел из волшебного тела, до него дошёл плач. Навзрыд, отчаянно, жалобно… Плач… Бормотания, какие-то нелепые, жалкие проклятья, мольбы и постоянное: — Тэ… Мой Тэ… Тэ… Тэхён под ним тоже только сейчас ожил, заворочался, приподнял голову и закряхтел, пытаясь скинуть Намджуна, но тот сам скатился с него и быстро поднялся, ощущая в теле ту самую, блаженную, силу, какая бывала у него после особенно сладких ночей. В три шага дошёл он до сжавшегося на своём месте Чимина. Повязку дерзкий мальчишка стащил, но теперь сам закрывал глаза и трясся от ужаса и боли — видимо, поняв, что брата его берут силой. Намджун легко подхватил Чимина на руки, но тот, взвизгнув, начал выгибаться, не даваясь. — Замри! — негромко, но властно приказал Намджун, и мальчишка, по-прежнему обнажённый, приятно гладенький и нежный, замер, глядя на него огромными, пронзительно несчастными глазами. Поражённый красотой этих глаз — тёмно-синих, невыразимо глубоких — Намджун замешкался, не в силах сказать ни слова. И тут кто-то пребольно вцепился ему в бедро. — Отпусти! — выдохнул, глядя на него снизу с болью и мольбой Тэхён. — Ты обещал! Я же сделал всё, всё! Сделаю ещё, что скажешь, отпусти же! Четырнадцать вёсен — он совсем ещё маленький, он столько всего вынес, если бы ты… Тэхён запнулся, и внезапно в его глазах мелькнул ужас. Он отпустил ногу Намджуна, не сводя с него глаз и неловко двигаясь, словно у него что-то болело, встал на колени и привычно сложил руки на груди. — Сколько вёсен прожил твой брат? — тихо и грозно спросил Намджун. Он держал Чимина на руках и не сразу понял, что тот обвис, потеряв сознание. — Тэхён! Сколько?! Он и сам не понимал до конца, почему ему было это важно. Ну, да, они ставили условие, что «выкуп» должен быть вполне созревшим для зачатия, но… это же были мальчишки, так какая разница… — Сколько? — Намджун нахмурился, вглядываясь в сжавшуюся на его смятом ложе фигурку Тэхёна. — Эй, я начинаю терять терпение. — Четырнадцать, — едва слышно отозвался юноша. — Но… Но это ничего, я… — Он вдруг судорожно вздохнул и зажмурился, прикусывая губу. А потом резко выдохнул и прошептал: — Я удовлетворю всех вас, всех твоих воинов, кого позовёшь, я же доказал: могу быть хорошим и полезным, тебе же понравилось, разве нет?! Если нет — научусь, только скажи, чего тебе хочется! Не трогайте Чимини… Он совсем маленький… — Тогда почему вас, таких маленьких, прислали мне, — негромко, почти задушевно спросил Намджун. Он осторожно положил безвольное тело младшего брата на ложе и встал перед коленопреклонённым Тэхёном грозным властителем. — Твои восемнадцать, его четырнадцать вёсен! Ведь твой отец хорошо знал, что я буду с вами делать, верно? — Тэхён неловко кивнул и туго всхлипнул. Намджун же сузил глаза, внимательно наблюдая за прекрасным лицом, на котором рисовалась истинная мука — мука выбора. Хотя что именно решал юноша, он пока понимал не до конца. Так что продолжил: — Тогда как так вышло, что из четверых для такого дела он прислал младших? Таких нежных… — Он провёл пальцами по щёчке Тэхёна — шёлковой, мягкой — и чуть сжал ему плечо, словно успокаивая. — Неужели ему было вас не жаль? Особенно его. — И он слегка кивнул на бледного Чимина, который, кажется, медленно приходил в себя. — Он сказал… — Тэхён хрипло задышал. — Сказал, что это вам и… понравится… — И тут же одна за другой из глаз его полились слёзы. Но даже сквозь эти мучительные слёзы, он смог заставить себя поднять голову и посмотреть на Намджуна. — Пожалуйста, господин! Я отдам вам всё, я буду служить и вам, и всем… — В его чудном взоре мелькнул смертельный ужас, но губы его продолжили шевелиться: — …кто захочет меня взять, я услужу, буду, сколько скажете, тут… я всё сделаю, но… пожалуйста! Он совсем ничего не понимает, а после того, что с ним… Понимаете, мы с папой его оберегали, он всегда был таким весёлым, а теперь всё плачет! Со смерти папы всё плачет, и я никак не могу… — Что ты мелешь? — внезапно холодея внутри, проговорил Намджун. — Как это — со смерти папы? Или… Или ты не сын… — Он вспомнил умильное лицо Старейшины, который умолял его принять их дары, соглашался на откуп, клялся в верности и был — вполне живым! — Я… Я не это… не это сказал… Намджун уже знал. То есть он уже почти знал истину. И мертвенно побледневшее лицо Тэхёна, его дрожащие от ужаса губы и огромные, полные мольбы глаза, досказали ему остальное. — Вы не сыновья Старейшины, верно? — Тэхён молчал, лишь медленно моргал, но Намджуну этого было довольно. — И даже не сыновья кого-то из богатых семей вашей лживой деревни, так? Тэхён медленно опустил голову и стал, раскачиваясь, потирать ладони. — Умоляю… умоляю, господин… — шептали его губы словно в бреду. — Не губите… не убивайте… умоляю, это не… я не должен был, не должен был… Мой брат… Хотя бы его пощадите! Это я лгал, это я осмелился… А он невинен, он ничего не знал, он даже и не понял до конца, зачем нас сюда везут и… И вдруг у шатра раздались шаги и громкий, тревожный голос Юнги произнёс: — Прошу доклада, Славный! Срочно доклада! Прошу… — Не входить! — рявкнул, мгновенно вскипая, и без того вздёрнутый открывшейся правдой Намджун. Кажется, Юнги совершенно спятил, раз посмел побеспокоить Вождя в эту ночь, да ещё и так бесцеремонно. Намджун нагнулся, подбирая балахон Тэхёна и швырнул его ему в лицо. — Одевайся! — зло приказал он. — И брата одень! Умирать голыми — последнее дело! Он подхватил штаны, быстро натянул, а потом схватил пояс. Раздражённо шипя и стараясь не обращать внимания на всхлипы ожившего Чимина и тихий плач Тэхёна, застегнулся и стремительно пошел из палатки. Откинул полог и едва не врезался в Юнги, который чуть не ринулся сразу внутрь. Намджун грубо оттолкнул его — так, что Юнги чуть не упал на спину, — и вышел к нему под огромное и такое звёздное в этих краях небо. — Ты совсем меня не уважаешь, Первый воин? — неприязненно кинул он бледному и глядящему на него во все глаза другу. — Врываешься ко мне посреди обряда Печати… — Никакой Печати ты не должен ставить, Славный! — торопливо перебил его Юнги и… рухнул перед Намджуном на колени. На миг Намджуну показалось, что это всё дурной сон, что он просто насытился телами пленников и теперь спит и видит вот эту вот чушь, однако зябкий ветерок прохватил его лишённое плаща тело, дав понять, что никакого сна нет — он на самом деле видит то, чего в жизни своей не должен был видеть: его Первый воин, славный, суровый командир Безупречных Мин Юнги стоит перед ним на коленях с опущенной головой и протягивает ему свой меч. — Убей меня, Славный, — хрипло и чуть шепеляво, что случалось с ним в очень редкие минуты крайнего волнения, произнёс Юнги. Намджун тут же кинул взгляд на дежурных у костра и обречённо вздохнул: те смотрели на эту дикую сцену, вытаращив глаза и с открытыми ртами, словно маленькие дети на ярмарке. — Встань, — сквозь зубы процедил Намджун. — Чего ещё? Ты выяснил, что откуп, который отдала погань деревенская, не дети Старейшины? Юнги вскинул на него поражённый взгляд и открыл рот, не в силах, видимо, сказать что бы то ни было. Намджун тяжело вздохнул, хотел было продолжить, но вдруг со стороны Белой палатки послышалась возня, голоса — и из-за неё вынырнули несколько воинов, которые тащили каких-то одетых в белое людей… И Намджун не сразу понял, что они волокут к ним четырёх девушек в белых балахонах «откупа». — Встань! — резко, но тихо кинул он Юнги, не отрывая взгляда от приближающейся толпы. — Не смущай моих воинов! Юнги медленно поднялся и опустил голову и меч. А Намджун, тяжело вздохнув, стал рассматривать тех, кого ему волокли. Это были четыре невысокие, но статные девицы, скорее всего — погодки, так как похожи были друг на друга и возрастом не очень разнились. Растрёпанные, с расплетёнными белёсыми косами, зарёванными лицами, они пытались отбиться от крепко держащих их мужских рук, но те, кто тащил их, слабо с ними церемонились: толкали в спины, выкручивали руки, цеплялись за волосы и плечи, ведя их на суд к своему Вождю. А когда дошли, толкнули так, что все четверо упали на землю — к ногам Намджуна. — Это — истинный откуп, Вожак, — почтительно кланяясь сначала Намджуну, а потом и Юнги, сказал Старший отряда разведки из Безупречных Чон Хосок. — Мы всё-таки нашли их, хотя отец спрятал их в дальних домах, у родни, чтобы спасти. — Он тяжёлым взглядом обвёл рыдающих на земле девушек, которые сбились уже в один ком, обнимая друг друга и не смея поднять голов, и тихо добавил: — Мы серьёзно ошиблись, Славный. Мы все заслуживаем наказания. — Он снял шлем, вынул меч и протянул его рукояткой вперёд Юнги. — Прошу, Первый, накажи. И каждый из пяти, кто был рядом, сделали так же: сняли шлемы и протянули обесславленные ошибкой мечи Юнги. — Накажи, Первый… — прогудели они. — Об одном смею просить, Славный, — неожиданно громче и яснее сказал Хосок, не поднимая головы. — Не наказывай нашего командира. — Парни рядом с ним сокрушённо прогудели вслед за ним: «Не наказывай!», а он продолжил: — Если бы не он, если бы он не заставил нас землю носом рыть, не поверив, что мы ошиблись раньше, насчёт детей Старейшины, всё бы так и случилось: Печать была бы порушена, а ты, Славный, не утвердил бы власть по её законам. Прости нас… и накажи. — …и накажи, — прогудели остальные. Девицы, сидевшие у ног Намджуна, заревели ещё громче. Вараны говорили на своём языке, а не на вьеле, но и так было понятно, что происходит что-то нехорошее. Внезапно Юнги сделал несколько шагов к своим воинам и, встав рядом с ними, протянул меч Намджуну. — Я полностью отвечаю за всё, что случилось, Вождь, — холодно и твёрдо сказал он. — И умоляю о снисхождении к моим Безупречным. Они… — Забирайте девок и убирайтесь, — тяжело глядя на Хосока и его ребят, перебил его Намджун. — Они — ваши. На эту ли ночь, на остаток ли своей никчёмной жизни — они ваши. Завтра на рассвете деревня их отца сгорит дотла, а сам он будет висеть кишками наружу на самой высокой сосне, что мы найдём в округе. Так что они больше никому не будут нужны. Заберите их и развлекитесь. Только… — Он нахмурился. — Только скажите, чтобы не зверствовали по нескольку, не рвали впустую и не пытали. А лучше — заберите их да соберите им стыдной шатёр, пусть послужат подольше. Нас они не объедят, а всё полегче парням будет. Но сегодня ночью они — ваши. Ясно? Разведчики смотрели на него с диким изумлением, а потом на их лицах начали проявляться радость и довольство. Они закивали, стали низко кланяться и убирать мечи в ножны, а потом подхватили заверещавших от ужаса девиц на руки и с гулом, хохотом и рыком понесли за Белый шатёр, на окраину стана, в свои шатры. Намджун проводил их взглядом и только тогда обратил его на Юнги. — Что, так понравился? — тихо спросил он. Юнги нахмурился. — Кто? — Не ври мне, Первый воин. — Я не понимаю. Юнги упрямо сжал губы и отвёл глаза. — Хорошо, — согласно кивнул Намджун, — не понимаешь — и ладно. Тогда я, пожалуй, вернусь к тому, на чём ты меня остановил. — И удовлетворённо поймал тут же взметнувшийся на него напряжённый взгляд. — Что? Какая мне разница теперь, кого ебать этой ночью? А мальчики такие сладкие… Знаешь, они ведь совсем юные, свежие, да ещё и чистые — невинные оба! А младшему четырнадцать — что может быть слаще, верно? — Он сузил глаза, наблюдая, как ещё сильнее бледнеет Мин Юнги, как стискивает он рукоять своего меча до белых пальцев — и как плотно сжимаются его красиво обрисованные губы. — Молчишь? Ладно. Тогда — до света, Юнги. — И развернулся. Тяжёлая рука легла ему на плечо и с силой сжала — отчаянно. До боли. — Отдай мне… его… — произнёс мучительно хриплый голос. — Прошу… Заплачу, что скажешь. Они твои пленники, я понимаю — дело чести наказать всех их за обман, но… Он ведь… совсем кроха… — Кроха… — немного растерянно повторил Намджун и усмехнулся. — Надо же… Хорошо, что воины твои ушли — не слышали. Ну, забирай своего «кроху». Только смотри: они с братцем зубами готовы друг за друга держаться, а братца этого я тебе не отдам ни за какое золото. Так что — силой будешь брать или договариваться — твоё дело. Я с тобой не пойду. И он пошёл к костру, обернулся и увидел, как Юнги, нерешительно помявшись, всё же отодвинул полог шатра и вошёл внутрь. Намджун присел к огню, кивнув своим дежурным, спросил, как ночь, как делёжка добычи, не обижают ли десятники, а сам, в то время как дежурные, счастливые его заботой, с охотой отвечали, всё прислушивался: что слышно было из шатра. Однако там ничего, кажется, не происходило, но и Юнги оттуда почему-то всё не появлялся. «Он что, прямо там его решил трахнуть? — недовольно подумал Намджун — Надо посмотреть». И, кивнув дежурным, он решительно пошёл к шатру, откинул полог — и замер, поражённый. Мин Юнги стоял посреди шатра, пристально глядя на две фигурки у дальнего полотнища. Тэхён, одетый в балахон, закрывал телом дрожащего Чимина, и в руке у него был малый меч Намджуна, который тот так легкомысленно сбросил вместе с остальным оружием. Когда он вошёл, Тэхён вскинул на него взгляд — и столько прекрасной, благородной ненависти и презрения было в этом взгляде, что Намджун невольно остановился у порога в восхищении. О, он любил смелых людей! Отчаянно смелых, разумно смелых, готовых на всё, чтобы отстоять себя, своё слово и честь. Но он никак не ожидал увидеть настолько смелого человека именно в эту ночь — да ещё и в лице жалкого пленника, который так недавно покорно стонал под ним, распластанный, раздавленный его волей и желанием. Сейчас Тэхёном явно двигало отчаяние. Он закрывал брата собой, прекрасно, конечно, понимая, что обречён. Нет, он не знал, кто такой Мин Юнги, однако по всему облику варана было видно, что он — воин. И суровый воин. — Ты! — крикнул внезапно Тэхён, обращаясь к Намджуну. — Ты же говорил, что не дашь тронуть его, если я отдам себя! — Слёзы потекли у него из глаз светлыми ручейками; на мгновение он опустил руку: меч был ужасно тяжёлым, — но снова поднял его, как только Намджун пошёл на него. — Не подходи! Я не отдам его! Живым не отдам! — Сам убьёшь? — сузив глаза, процедил Намджун. — Хватит! — внезапно грубо оборвал его Юнги, даже не взглянув в его сторону, а потом обратился к Тэхёну совсем другим, мягким, увещевающим тоном: — Я же сказал: не стану насильничать, не стану обижать! Твой брат нигде в мире не будет так защищён, как в моём шатре… — Как на твоём хере! — крикнул срывающимся от горечи голосом Тэхён, и Намджун изумлённо на него глянул: срамное слово — да из таких-то розовых губ… — Не верю тебе! Ни единому слову не верю! — Даже слову Вождя? — спросил серьёзно Намджун. Тэхён дрогнул губами и быстро оттёр левой рукой слёзы. — Не верю, — шепнул он, совсем по-детски шмыгнул носом и упрямо мотнул голову. — Лучше смерть, чем… — Чимин, — позвал Намджун, — слышишь? Если ты сейчас послушаешься и покорно пойдёшь вместе с этим воином, я даю тебе слово: тебя не тронут, пока… — Он кинул вопросительный взгляд на Юнги. Тот перехватил его и, тяжело вздохнув, закончил за него: — Пока он сам этого не захочет. — Он никогда не захочет! — тонко, со слезами в голосе крикнул Тэхён. — Никогда больше, слышишь?! — Не надо, — вдруг тревожно залепетал Чимин, — не надо, не плачь, Тэ… Не надо говорить такое… И бледное лицо мальчишки появилось над плечом брата, он растерянно и испуганно смотрел на Юнги, его бледные губы тряслись, но он упрямо пытался прикусить их, а потом он вдруг положил ладонь на вытянутую Тэхёнову руку с мечом и мягко похлопал по ней. — Опусти, Тэтэ… — едва слышно прошептал он. — Не надо из-за меня умирать… Пожалуйста. Только не как папа… — И огромные, с горошину, слёзы потекли по его бледным щекам, а синие глаза стали мутными и совершенно несчастными. — Чимин, — вдруг хрипло позвал его Юнги. — Так тебя зовут? Я клянусь, клянусь Солнцем и Миром, всем, что есть у меня как у воина-варана, я клянусь, что буду оберегать тебя! — Зачем тебе это? — крикнул Тэхён. — Почему вдруг?.. Так же будешь оберегать, как он? — И он кивнул в сторону Намджуна. — Охаживая на ложе? Юнги бросил на Намджуна тяжёлый взгляд и упрямо покачал головой. — Не трону, Чимин. Я не трону тебя. Не коснусь лишнего разу. Ни в чём отказа не будешь знать — только доверься мне. Прошу… — Последнее слово прозвучало почти умоляюще, хотя лицо Юнги было бледным и суровым. — Я пойду, — неожиданно откликнулся Чимин. — Нет! — Тэхён отшвырнул, наконец, меч, обернулся и схватил брата за плечи. — Не смей верить ему! Никому нельзя верить — ты же помнишь? Помнишь это? Намджун смотрел на братьев, поражённый тем, как переменилось всё в их облике и поведении, когда отчаяние совершенно охватило их. Чимин не выглядел сейчас ребёнком: в глазах его была боль и решимость, губы тряслись, но упрямо сжимались, он смотрел только на брата и всем существом молил его сдаться. Но Тэхён — тот самый, который недавно сломленно стонал под Намджуном, принимая и подмахивая, — был исполнен силы; он словно пытался напомнить Чимину нечто важное, и то, что за его спиной стояли два могучих воина, два врага — как он считал — совершенно не пугало его. Для него существовал теперь только брат, всё остальное — в том числе и собственная гибель — его не волновало. — Я пойду, — глядя ему в глаза своими, мокрыми от слёз, повторил Чимин, а потом поднял взгляд на Юнги и, сдвинув брови, чуть громче и тоньше договорил: — Пойду сам, если вы пообещаете сохранить моему брату жизнь и отпустить его… отпустить… — Нет, — тут же резко отозвался Намджун, — я не отпущу его. Чимин зажмурился и закусил губу, а Юнги хрипло зарычал, но Намджун одним взглядом заставил его заткнуться. — Твой брат останется в моём шатре, Чимин, — твёрдо сказал он. — Вам некуда возвращаться теперь. Завтра от той деревни, что отдала вас нам, останутся лишь угли. — Братья хором ахнули и в ужасе уставились на него, а он продолжил холодно: — Никому не позволено морочить голову Варанам. И завтра ваши соплеменники поймут почему. Но вы… — Он позволил себе смягчить тон. — Вы пострадали и не виновны. Так что вы останетесь здесь. — Мы останемся, потому что иначе вы всех их убьёте? — с неожиданной злой тоской в голосе спросил Тэхён, быстро вытирая слёзы. — Мы снова — выкуп за их поганые жизни? — Ты… — Намджун нахмурился. — Ты так ненавидишь их? — Нет, нет, — ответил вместо брата Чимин, умоляюще взглянув на того, — они просто… они никогда не лю… мы им не нравились, мы чужаки, пришлые, вот и… а так — не надо их убивать, если из-за нас… Юнги усмехнулся и покачал головой. Тэхён досадливо закусил губу и притянул Чимина себе на грудь. — Помолчи, — срывающимся голосом прошептал он, — мой глупенький… Не тебе говорить… — Он снова посмотрел на Намджуна и спросил дрогнувшим голосом: — Что ты хочешь сделать со мной, Господин? — Ты будешь жить в моём шатре, — ответил Намджун, внутри замирая под пронзительным и горьким взглядом этих невероятных глаз. «Чужаки, — мелькнуло в голове, — поэтому ни на кого из этих блеклых не похожи…» Тэхён же вдруг осторожно прикрыл ушки Чимина ладонями и, кинув тоскливый и досадливый взгляд на Юнги, тихо спросил: — Ты оставляешь меня здесь как стыдного? Как тех, кого ты только что отдал своим воинам? — Намджун удивлённо приподнял брови, и Тэхён пояснил ещё тише: — Мы слышали всё, Вождь. Ты был жесток с дочками нашего Старейшины. Они не виноваты в том, что их отец — такая мразь. — Я не их наказывал, — пожал плечами Намджун, — а их отца. А тебя мне не за что наказывать, Тэхён. — Он повернулся к Юнги. — Забери его. — И кивнул на Чимина, притаившегося в руках брата. — Забери и уходи. Завтра Безупречные выступают на рассвете, скажи, чтобы угомонились вовремя. И проследи за девками — пусть их накормят после всего. Юнги сухо кивнул, поклонился, подошёл к братьям и тихо позвал: — Чимин? Идём со мной. Тэхён рвано вздохнул, выпустил брата, которого Юнги тут же осторожно подхватил за плечи, встал и вдруг обнял себя руками, словно ему стало холодно здесь, в жарко протопленном шатре. Чимин последовал за Юнги молча. На выходе из шатра Юнги накинул ему на плечи свой плащ, а потом вдруг подхватил на руки. — У тебя нет обуви, — негромко и внушительно сказал он завозившемуся и заворчавшему испуганно мальчику. — А там мокро. Намджун проводил взглядом эту странную пару и усмехнулся. Порыв Юнги был ему не до конца понятен. Друг всегда был добр к пленницам и тем, кого брал на ложе. Он никогда не участвовал в пытках, казнил лишь предателей, если Намджуну нужна была помощь. Он славился своим бесстрашием, и враги с ужасом повторяли его имя. А тут… Никогда в жизни не видел Намджун, чтобы Мин Юнги на кого-то так смотрел, как смотрел на этого непонятно откуда к ним свалившегося мальчишку. И так бережно обнимал, пока выносил из палатки Вождя. Когда полог закрыл от него фигуру Юнги, Намджун обернулся к Тэхёну. Тот уже снова сидел, привалившись к полотнищу и прижав колени к груди. Опухшие от слёз глаза были закрыты, а губы, опухшие от грубых поцелуев, плотно сомкнуты. Он был похож на сломанный цветок. Нежный и прекрасный, он попал в грубые руки воина, и тот походя сломал его хрупкий стебель, жадно втянул аромат — и повредил нежные лепестки неосторожными, привыкшими держать лишь оружие пальцами. «А надо было не так, — мелькнуло у Намджуна в голове. — Надо было… как-то не так». Не раздеваясь, он лёг на ложе, укрылся тёплым походным одеялом и лишь тогда позвал: — Иди ко мне — согрею. Тэхён тяжело поднялся и покорно подошёл, опустился на край и прилёг, повернувшись к нему спиной. — Ближе, — потребовал Намджун. Но Тэхён не шелохнулся. И тогда он сам подвинулся к юноше, осторожно обнял его, сжавшегося от его прикосновений, и задышал ему в макушку: — Ты упрямый… Такой упрямый и прекрасный. — Тэхён молчал, всё так же напряжённый и не отвечавший на его объятия. — Расскажи, что случилось с твоим братом. Тэхён молчал, и тогда снова заговорил Намджун: — Это Старейшина? Или кто-то из богатых? Кем был твой папа? Служил у него? Чужаков не любят нигде, но если он был так же красив, как и вы, его могли взять прислуживать. Ты молчишь? Я угадал? Вы подросли — и хозяину приглянулся уже Чимин? Ты сказал, что он послал вас, потому что думал, что мы любим мальчиков помладше? Значит, он и сам такой же? Тэхён судорожно выдохнул, его плечи напряглись, и Намджун понял, что он снова плачет. Ему стало невыносимо жаль юношу. Он редко испытывал её — жалость. Презирал жалких и был уверен, что жалость оскорбительна. Но сейчас, обнимая этого обиженного им и самой жизнью мальчика, он вдруг ощутил боль — боль из-за жалости. Она царапала сердце, и это было больно. Да, было это ещё и неправильно: он ни в чём не был виноват перед Тэхёном, взял лишь своё, причём был даже нежен… Но эти слёзы язвили ему душу. Он обнял Тэхёна крепче, прижал к себе и стал мягко и осторожно поглаживать ему плечо. А когда наконец юноша немного расслабился под его рукой, Намджун заговорил — тихо, мягко: — Я клянусь, что не трону тебя больше против твоей воли на ложе, Тэхён, славный мой мальчик со смелой душой… Клянусь, что не обижу тебя принуждением. Ты останешься в моём шатре, будешь служить мне и есть со мной с одного стола. Ты будешь рядом с братом, успокоишь его невинную оскорблённую душу, и он поможет тебе поверить в то, что в этом мире есть люди, которым можно доверять. Намджун осторожно потянул Тэхёна за плечо, желая повернуть к себе лицом, но тот тут же снова сжался и воспротивился. Настаивать, разворачивать силой Намджун не стал, мягко хмыкнул и придвинулся вплотную, обнимая всё так же осторожно, но уверенно. — Зачем всё это тебе, варан? — вдруг едва слышно, с тихой тоской в голосе спросил Тэхён. — И что скажут твои воины, если ты оставишь меня себе, чтобы я грел твоё ложе? — Пока это я грею тебя, — фыркнув, отозвался Намджун. — А что скажут другие — их дело. Ты останешься рядом — это главное. — Зачем я тебе — такой? — всё с той же тоской снова спросил Тэхён. — Жалкий пленник… О тебе говорят, что ты презираешь тех, кого имеешь как плату за жизнь поселения. Берёшь, делишь с воинами — и бросаешь. Даже тех, кто понёс от тебя, не жалеешь. А я… Зачем я тебе? Такому сильному, такому… — Ты похож на звезду, — помедлив, сказал Намджун. Закрыл глаза и зарылся носом в мягкие, как пух, волосы у Тэхёна на затылке. — Такой яркий, такой светлый… И сколько бы ни закрывали тебя тучи — всё равно прорывается твой свет… На синем небе всегда есть такая вот золотая звёздочка… Она видна, даже когда всё в тумане. — Но звёзды серебряные, — с неожиданным печальным смешком поправил его Тэхён. — И я не звезда, нет. Я… — Он умолк и тяжело вздохнул. — Я так устал… — Так засыпай, — прошептал Намджун, утыкаясь носом ему в шею. Тэхён поёжился, но не отстранился. — Эта ночь такая длинная, а я тебя совсем измучил, верно? Истерзал, обидел, смял… Но не сломал, нет… Не сломал. — Не сломал, — медленно и сонно повторил за ним Тэхён. — Я всё ещё… живу. Ради моего Чими… и чтобы папа был спокоен… Я ещё… дышу… — Дыши, — отозвался едва слышно Намджун. — Пожалуйста… дыши рядом со мной… И он слушал, как Тэхён дышит. Как дыхание его становится всё более размеренным, глубоким, спокойным, и неожиданно сердцу в груди — тому самому, которое было исколото внезапным и таким нелепым чувством вины, — стало тепло. — Засыпай… моя единственная золотая среди серебряных звёзд… Тэхён глубоко вздохнул и вдруг зашевелился, пытаясь лечь на спину. Намджун отодвинулся, а когда юноша улёгся, навис над ним, провёл пальцами по его лбу, откидывая с него влажные волосы, по его скуле и щеке, по подбородку… по губам… А потом склонился было, чтобы поцеловать эти манящие лепестки, но замер… и отстранился. — Нельзя… — прошептал он себе и тут же насмешливо цокнул, поражённый своими мыслями и странными ощущениями — совершенно новыми, даже захватывающими, но всё равно — ужасно нелепыми. Однако поцеловать так и не посмел. Лишь долгим взглядом ласкал нежный овал юного лица и шептал: — Мой смелый и отчаянный… Слабый — и такой сильный. Я сделаю из тебя достойного спутника для себя, Тэтэ. И постараюсь не сломать. Спи… Спи спокойно в моих руках. Ты и сам не знаешь, насколько ты… звезда на моём синем небе.