porcelain

i wish i was a white porcelain doll, i wish i was a flower, i wish i was a stuffed animal, i wish i was brainless, i wish i could never think again, i wish i was braindead, i wish i was happy, i wish i was less fragile, i wish i was a flower knows blush, i wish i was, less sensitive, i wish i had the ability to cry.

за окном кружили крупные хлопья снега, плавно опускаясь на белую, пушистую, подобную перине землю. наступление зимы закрывало пути к отступлению. фриск не любила закрытые пространства, но только в таких местах и было возможно хранить фарфоровую куклу, не так ли? тем более зимой. - удивительно, насколько часто ты болеешь, - собственный голос звучал как будто сквозь толстый слой мягкой белой ваты. ваты, которой обычно набивают мягкие игрушки, ваты, которая радостно из них вываливается, если их проткнуть. пуховые внутренности. - знаешь, в детстве у меня был плюшевый мишка, - фриск улыбнулась, посмотрев за окно, где снежинки вальсировали между собой, - и я вскрыла ему живот. мне хотелось посмотреть, что там, внутри, - она задержала дыхание, пытаясь не засмеяться, - из него валил пух, а я сидела и думала: где же кровь? фриск не знала, зачем сказала это. в конце концов, вскрывать санса у нее не было ни малейшего желания. с одной стороны, как ей казалось, она знала все, что нашла бы внутри его слишком маленькой, неспособной нормально качать воздух грудной клетки. там были бы цветы, обязательно с шипами, царапающими легкие, из-за которых он иногда кашлял кровью, там была бы колючая проволока для той же цели, наверняка много блесток во имя увеселения окружающих, но никак не себя, океан не выплаканных слез, в котором плавали бы светящиеся медузы, и, возможно, комок сожалений. с другой стороны, это было всего лишь теорией, и фриск отчего-то не хотелось проверять ее истинность. чего она боялась? что окажется права? или что ошибется? но, так или иначе, к активным действиям она не переходила, благодаря чему плюшевая игрушка все еще сохраняла свою набивку. будто он мог ей нормально воспользоваться. зимой темнело рано - и фриск шутила, что санс, как птица, мгновенно выключается в темноте. на деле же это было не совсем верно, она знала, что он спит много, много, слишком много и летом, когда светло большую часть суток. но фриск необходимы были объяснения - и она искала их. и находила. потому что отсутствие простых, понятных объяснений делало санса загадкой, превращало из фарфоровой куклы, подвластной хозяину, имеющему возможность в любой момент разбить ее, в нечто совсем иное - в робота, в ангела, в человека. в нечто, функционирующее по своим собственным законам. в нечто, неподвластное ей. это вызывало у нее легкую смесь страха и раздражения, от которой она отбивалась с помощью намеренно грубых шуток и резких замечаний. на фарфоровой белой коже так легко появлялись синяки. они распускались, подобно цветам, или - фриск отдавала честь любви санса к астрономии - напоминали скопления звезд, болтающихся в бесконечной дали горящих шариков, на деле же издалека превращающихся в неразборчивое, практически однотонное, болезненно-синее пятно. фриск не знала, как описать то чувство, которое она испытывала, когда понимала, что очередной цветок распустился, очередная галактика родилась благодаря ей. в конце концов, однотонные белые куклы скучны и не интересны, так что фриск оказывает ему большую услугу. ему стоит быть благодарным. не то чтобы она его била - нет, не подумайте - просто некоторые люди такие... хрупкие, что неосторожного, грубого касания достаточно, чтобы оставить на них след. чтобы причинить им боль. в палате были большие, высокие окна, позволявшие отследить путь отдельно взятой снежинки на протяжении, наверное, полутора метров, пока она не скрывалась из зоны видимости. фриск любила большие окна - они создавали хоть какое-то ощущение простора, разбавляя это ужасное ощущение запертости. еще немного, и она готова была заподозрить у себя клаустрофобию. санс не любил такие большие окна. вернее, он не любил быть расположенным рядом с ними, потому что рядом с большими окнами, как он сам утверждал, ему было холоднее, а холод он на дух не переносил. еще бы. у него и так иммунитет, как у ребенка викторианской эпохи, кто бы сомневался, что любое понижение температуры действовало на него так же, как на нормальных людей двухчасовое пребывание в холодной воде. он что-то рассказывал ей - фриск, говоря откровенно, не слушала слова. гораздо интереснее для нее было само звучание его голоса - тихий, слабый, с едва заметной хрипотцой. легкие. его бедные легкие. она не помнила, кто из них двоих придумал шутку о том, что в его случае "легкие" нужно было переименовать в "тяжелые", но фриск она безумно нравилась. она... не понимала до конца, что с ним происходило. хуже того, она не знала, кем он был и на что он был способен. это вызывало у нее страх и фрустрацию. фриск встала с края койки - старые пружины гневно заскрипели, как библиотекари ворчат на нарушение тишины - и подошла к окну. как хорошо, что шторы были раздвинуты - ей нравилось смотреть на улицу, но ей было мало вида. фриск хотела почувствовать морозный зимний воздух - даром, что только что сама шла до больницы от автобусной остановки минут двадцать и уже успела надышаться (и трижды проклясть холод). фриск резким движением распахнула окно, впуская в палату вальсирующие снежинки и поток ледяного ветра, от которого у нее мурашки побежали по коже. шторы с протестующим шумом разлетелись под воздействием ветра, будто негодуя, пытаясь защитить хрупкого мальчика на кровати. наивные. - фриск, - голос с койки показался фриск каким-то... уставшим. недостаточно напуганным. обернувшись, она убедилась в своих мыслях: санс был скорее расстроен из-за внезапного холода, чем напуган ее поступком, - закрой окно, пожалуйста. пауза перед последним словом показалась ей неестественной. - зачем? - она улыбнулась, отойдя от открытого окна, из которого тянуло холодным воздухом. фриск была в свитере - и уже замерзла. говоря откровенно, она даже не хотела представлять, каково ей было бы, будь она сейчас в больничной сорочке, - свежий воздух полезен для здоровья. фриск прошла обратно и опустилась на край его койки, туда же, где сидела до этого. ей не нравилось смотреть ему в глаза. она никогда не выдерживала его взгляда слишком долго. не то чтобы это было значимо, просто неприятная деталь. и сейчас в этих глазах была не только эта овечья покорность или эта вынимающая душу тоска, нет - сейчас фриск видела в них что-то ранее немыслимое. что-то, похожее на недовольство - разумеется, еще не злость и уж точно не бунт, но все равно - неповиновение. фарфоровая кукла, работающая по алгоритмам вне понимания фриск. как бы ей хотелось уничтожить его прошивку, заставить забыть свою собственную программу. ну или по крайней мере заменить ее своей. фриск достала из кармана пачку сигарет - "курение вредит вашему здоровью!" - и зажигалку. ей показалось это даже... забавным. - хочешь? - спросила она, протягивая одну из сигарет сансу. - фриск, не надо, - он нахмурился. жаль, такое красивое самоубийство пропадает! - ну не хочешь как хочешь, - она пожала плечами и, щелкнув зажигалкой, прикурила от нее. дым поднимался к потолку палаты тонкой струйкой, развеиваясь почти сразу же из-за носившегося в ней, как непослушный ребенок, холодного ветра. затянувшись полной грудью, фриск выдохнула дым сансу в лицо - он закашлялся, закрыв лицо руками, как ребенок. она не знала, почему, но ей это показалось забавным. - знаешь, - задумчиво протянула она, вертя в пальцах сигарету, - ты слишком самостоятельно думаешь для кого-то, полностью зависимого от других людей, не находишь? давившийся кашлем хозяин палаты, видимо, ее не слышал. или не слушал. - тебе стоит больше внимания уделять тому, что говорят другие, - фриск улыбнулась, выпустив еще одно облачко дыма. ее завораживала не только сама ситуация, но и риск, кроющийся за ней - что, если медсестра войдет? или врач? что, если санс на ней пожалуется после? что если, что если, что если. слишком много рассуждений для жалости, которую можно было легко списать на халатность и неосторожность с ее стороны - то есть на недостатки вполне простительные. - ладненько, пока, - фриск потушила сигарету о чужое запястье - надо же, он почти не сопротивлялся, когда она схватила его за руку - и, встав, закрыла окно. - классно поболтали, - она поправила сумку на плече и вышла, довольная результатом. может, она и не могла понять устройство самоходной фарфоровой куклы, движущейся по неизвестным для нее законам, но по крайней мере она могла подчинить ее себе самой грубой, самой доступной для нее формой контроля. страхом. между тем в палате на одеяле расцветали красные цветы. фриск была права, в его легких действительно цвели прекрасные ядовитые растения. с шипами.