Мир Пяти Стран.

Глава 1. Дальний Гарнизон. Лето 805 года - Слышал, Жнецы снова на границе засветились, - сказал сержант, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. - Троих наших убили. Или пропали. Короче, хрен их найдёшь. Романо не поднял глаз. Катана лежала поперёк колен, и он медленно, привычными движениями водил масляной тряпицей по клинку - от гарды к острию, от острия к гарде. В казарме пахло потом, машинным маслом и щами - ужин давно закончился, но запах капусты никак не выветривался, въелся в деревянные нары, в одеяла, в саму штукатурку на стенах. - Врут всё, - ответил Романо, не меняя тона. - Не было ничего. Командир сказал - тишина. Сержант - грузный мужик лет сорока с сединой в рыжих усах - сплюнул сквозь зубы. Слюна попала на дощатый пол, и он размазал её подошвой сапога, не глядя. - Командир, - повторил он, и в голосе проскрежетало что-то такое, отчего двое других солдат за столом перестали жевать. - Командиру сверху сказали - тишина. А правда, она всегда всплывает. Как говно в проруби. Романо промолчал. Тряпица скользнула по клинку в очередной раз, и тусклый свет керосиновой лампы - единственной на всю казарму - выхватил отражение его собственных глаз: тёмных, почти чёрных, без всякого выражения. Лето 805 года. Дальний Гарнизон. До войны оставался год, и никто об этом не догадывался. За окном, за пыльным стеклом, стояла южная ночь - тёплая, густая, наполненная стрекотом цикад и далёким лаем шакалов. Где-то на юге, в пятидесяти километрах отсюда, проходила граница с Игнисом. Серая зона. Ничейная земля, где патрули пропадали так же естественно, как утренний туман - никто не удивлялся, никто не искал, просто вносили в списки «пропавших без вести» и забывали через неделю. - Ладно, - буркнул сержант, поднимаясь с лавки. Спина хрустнула, позвонки щёлкнули, как сухие ветки. - Твоё дело. Веришь - не веришь. Но ты новенький, Эрратто. Тебе здесь ещё служить и служить. А я своё отслужил. - Он натянул гимнастёрку, сбившуюся на животе, и направился к выходу, даже не взглянув на Романо. - Через два месяца дембель. И пусть хоть вся Кайна горит. Дверь хлопнула. Нары скрипнули - кто-то перевернулся на другой бок. Двое у стола зашептались, но тихо, почти неслышно, и их голоса слились с треском лампы. Романо отложил тряпицу, провёл пальцем по лезвию. Острое. Как всегда. Он поднял глаза и посмотрел в окно - туда, где на юге, за пятьюдесятью километрами ничьей земли, горели огни Игниса. Их не было видно, но он знал, что они есть. Лагеря. Казармы. Армия, которая ждала. Сержант врёт, конечно. Или не врёт. Какая разница. Жнецы, пропавшие патрули - всё это слухи, которыми пугают новобранцев, чтобы те не спали в карауле. Командир сказал тишина - значит, тишина. Но почему тогда внутри так скребёт? Романо положил катану в ножны, прислонил к стене - к тому же месту, где она лежала уже третью неделю, с того дня, как он впервые переступил порог этой казармы. Деревянная койка, соломенный матрас, серое одеяло с чужой фамилией, выведенной чернилами на подкладке. Сержант Ковальски. Дембельнулся год назад. Оставил одеяло, кружку с отбитым краем и запах дешёвого табака, который до сих пор не выветрился. Три недели здесь. А кажется - три года. Люди странные. Говорят много, делают мало. Жалуются на командиров, на пайку, на жару. Никто не тренируется, никто не готовится. Солдаты, блин. Сборище мужиков в форме, которые умеют только чистить картошку и материться. Он откинулся на спину — солома зашуршала, пружины жалобно скрипнули. Потолок казармы терялся в темноте, и только ламповый свет выхватывал балки - толстые, старые, с трещинами, похожими на морщины. А может, сержант прав. Может, я зря сюда пришёл. Кайна, школа боевых искусств, Отшельник с его тренировками - и всё это ради того, чтобы сидеть на границе и слушать байки старых солдат? В Кайне, в столице на меня смотрели как на чужого. Здесь - как на дурака. «Республиканец, блин, выскочка, у них там все с акцентом, как будто кашу за щекой держат.» Но мать гордилась. Мать сказала: «Иди. Служи. Докажи, что мы не хуже.» Доказал. Сижу в казарме, воняющей щами, и слушаю, как двое у стола шепчутся про баб в соседней деревне. Романо закрыл глаза. За веками поплыли красные круги - ламповый свет пробивался даже сквозь сомкнутые веки, тёплый, ненавязчивый. Жнецы. Трое наших пропали. Если это правда - почему никто не ищет? Почему командир говорит «тишина», а сам ходит с таким лицом, будто у него внутри всё сжалось? Если это правда - значит, война ближе, чем кажется. А если это правда - то я здесь не зря. Он открыл глаза, повернул голову к окну. За стеклом - те же звёзды, что над Багаджулидом, но почему-то они казались чужими. Бледными. Далекими. Дом. Интересно, там сейчас так же душно? Мать, наверное, сидит в своей кухоньке, трёт больные руки и ругается, что картошка снова прогнила. А я здесь. С катаной. На границе с Игнисом. И, чёрт возьми, я хочу, чтобы сержант оказался прав. Хочу увидеть Жнецов. Романо сел на кровати, взял катану, провёл ладонью по ножнам - от основания до навершия. Дерево было тёплым, гладким, с едва заметными царапинами от пальцев. - Хочу увидеть, какие они, - прошептал он одними губами. - И проверить, стоит ли это того. Кто-то из солдат за столом кашлянул. Лампа моргнула - керосин заканчивался. Тени на стенах дрогнули, поползли вверх, будто кто-то потянул невидимую верёвку. Романо лёг обратно, не раздеваясь. Чёрная ткань глухого ворота неприятно липла к шее - жара не спадала даже ночью. Он повернулся на бок, лицом к стене, и уставился в трещину между брёвнами - тонкую, чёрную, как кнут. Завтра патрулирование. В серую зону. Может, там что-то и увижу. А может - ничего. Как всегда. Стрекот цикад за окном становился всё громче - или просто уши привыкли к тишине, и теперь каждый звук казался оглушительным. Шёпот за столом стих. Кто-то храпел в углу - ровно, монотонно, как насос, качающий воду. Романо закрыл глаза. Сон не шёл - жара, мысли, запах капусты. Он перевернулся на спину, положил руки на грудь, сцепил пальцы. В Багаджулиде в такую ночь мы лежали на крыше и считали звёзды. Мать говорила: «Каждая звезда - это душа воина. Чем ярче - тем сильнее». Я тогда спросил: «А где моя?» Она показала на самую маленькую, у самого горизонта. «Вон. Только она ещё не зажглась. Ждёт своего часа.» Романо усмехнулся - уголком рта, без звука. - Жди, - прошептал он. - Долго тебе ещё ждать. Лампа погасла. Кто-то выругался в темноте, прошлёпал босыми ногами к выходу - видимо, за керосином. Дверь скрипнула, впуская на секунду ночной воздух - тёплый, сухой, с привкусом пыли. Потом снова закрылась. И стало темно. Совсем. Романо лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, которого не было видно. Слушал, как дышат солдаты - тридцать человек в одной комнате, тридцать разных запахов, тридцать разных судеб, собранных в одном месте, на краю земли. Граница. Серая зона. Игнис. Я здесь. И пока я здесь — ничего не случится. Он повернулся на бок, подтянул колени к животу, обнял катану - холодную, родную, единственную, кому он мог доверять в этом месте. - Спи, - сказал он ей мысленно. - Завтра рано вставать. Цикады стрекотали. Где-то на юге, в пятидесяти километрах, тени двигались по ничьей земле. Но Романо этого не знал. И, может быть, это было к лучшему. Следующий день. За окном ещё было серо - ни рассвета, ни ночи, какое-то пограничное состояние, когда непонятно, который час и стоит ли вообще вставать. Но и конечно, в казарме всегда есть человек кричащий тебе в ухо… РОТА ПОДЪЁМ!!! Казарма зашевелилась. Кто-то выругался, кто-то сел на кровати так резко, что доски заскрипели, кто-то уже натягивал сапоги, шаркая подошвами по полу. Пахло потом, перегаром и утренней сыростью - дверь на улицу была открыта, и влажный воздух с границы заползал внутрь, смешиваясь с запахами тридцати спящих тел. Романо сел, потёр лицо ладонями. Щетина за ночь пробилась прилично - с утра он всегда казался себе старше, лет на двадцать пять, не меньше. Катана лежала рядом, прислонённая к стене, и он машинально проверил, на месте ли она - хотя куда она могла деться. - Эрратто! - голос сержанта разорвал утреннюю полудрёму. - На построение! Живо! Романо встал, не спеша, тихо, без лишней суеты, Некоторые солдаты бегали, натягивая форму на ходу, пихались локтями, спорили, чьи сапоги стоят ближе к выходу. Он просто надел чёрные штаны, затянул пояс, накинул гимнастёрку - обычную, серую, без всяких знаков, как у всех. Чёрную облегающую ткань с водоворотом он оставил в вещмешке - это было не для казармы. На улице уже строились. Романо вышел последним, встал в конец шеренги, поправил катану за спиной - здесь это разрешали, здесь все носили оружие, потому что граница была слишком близко, а Игнис - слишком тихим. Капитан Селен стоял в центре плаца, заложив руки за спину. Он был молод - лет тридцать, не больше, - но вид имел такой, будто прослужил уже лет двадцать. Короткая стрижка, острый взгляд, лёгкая щетина. Форма сидела на нём безупречно, без единой складки. - Сегодня патрулирование в серой зоне, - сказал он, не повышая голоса, но так, что слышали все. - Четверо. Два километра вдоль границы, потом разворот и обратно. Никакой самодеятельности. Увидели что-то - докладывать. Не увидели - тоже докладывать. - Он помолчал, обводя строй глазами. - Эрратто, ко мне. Романо вышел из шеренги, подошёл. Солнце только начинало подниматься из-за холмов, и лучи били прямо в глаза - тёплые, золотистые, но уже обещающие жару. - Ты новенький, - сказал капитан. - Но в личном деле написано, что умеешь обращаться с магией. Вода и молния. - Он посмотрел на Романо с интересом - не с восхищением, скорее с оценкой. - Редкая комбинация. - Так точно, - ответил Романо. - Отшельник учил. - Отшельник, - повторил капитан, и уголок его рта чуть дёрнулся - то ли усмешка, то ли что-то другое. - Ладно. Пойдёшь в патруль с Войщехом. Он опытный, научит, как здесь всё устроено. Романо кивнул - коротко, без лишних слов. Капитан отвернулся, махнул рукой остальным - построение закончено, разойтись. Солдаты задвигались, заговорили, кто-то потянулся к курильному уголку за казармой, кто-то побежал в столовую - кашу, говорят, давали с тушёнкой, и очередь обещала быть длинной. - Эй, республиканец! - окликнул голос сзади. Романо обернулся. К нему шёл солдат - лет двадцати пяти, высокий, худой, с длинными руками и серыми глазами, которые смотрели пристально, словно изучали каждую чёрточку лица. За плечом - лук, почти в рост человека, с тёмным оперением стрел. Форма поношенная, сапоги стоптанные - видно, что человек здесь давно. - Войщех, - представился он, протягивая руку. - Ты мой напарник сегодня. Романо пожал - ладонь сухая, тёплая, с мозолями на пальцах. - Эрратто, - ответил он. - Знаю, - Войщех усмехнулся. - Сержант уже рассказал. «Новенький, республиканец, с акцентом, катана, магия молнии, смотрит волком.» - Он передразнил интонацию сержанта довольно точно. - Чего встал? Пошли завтракать. Каша, говорят, с тушёнкой - это тебе не вчерашние щи. Они пошли к столовой - деревянному бараку с низкой крышей и облупившейся краской на дверях. Внутри уже было полно народу - солдаты сидели за длинными столами, стучали ложками, переругивались, смеялись. Пахло кашей, хлебом и заварным кофе - дешёвым, жидким, но бодрящим. Войщех взял две порции, поставил одну перед Романо, сел напротив. - Ешь, - сказал он. - В серой зоне без еды делать нечего. А если начнётся стрельба - тем более. Романо взял ложку, зачерпнул кашу. Тушёнка была жестковата, но съедобно. Он ел молча, слушая разговоры за соседними столами - о бабах, о получке, о том, как у одного солдата в рюкзаке завелась крыса и сожрала половину пайка. - Ты первый раз в патруль? - спросил Войщех, доедая. - В серой зоне - да, - ответил Романо. - Тогда слушай. - Войщех отложил ложку, сложил руки на столе. - Ничего не трогай. Ничего. Увидел что-то странное - не подходи. Доложи мне. Я здесь два года, знаю, что к чему. - Его серые глаза стали серьёзными, почти холодными. - Люди пропадают не просто так. Неизвестно, что там, за границей. И неизвестно, что может прийти оттуда. Романо кивнул, допил кофе - горький, с привкусом жжёной корочки. - Понял, - сказал он. - Ладно, - Войщех встал, поправил лук за плечом. - Снаряжайся. Выходим через десять минут. Он вышел, и дверь столовой хлопнула - снова впуская утреннее солнце, которое уже начинало припекать. Романо остался сидеть за столом, глядя в пустую тарелку. В животе неприятно сосало - не от голода, от другого. От предчувствия. Первый патруль. Серая зона. Граница с Игнисом. Он встал, поправил катану, вышел на улицу. Солнце поднялось выше, и тени под ногами стали короче. Воздух дрожал над плацем, и где-то за холмами, на юге, лежала ничейная земля - тихая, пустая, притворяющаяся спокойной. Романо посмотрел туда, прищурившись. - И нахер я записался в добровольцы? - подумал он глядя в даль. Снаряжение заняло меньше пяти минут. Романо проверил катану - ножны закреплены правильно, выдернуть можно за секунду. На бедро пристегнул пояс с метательным оружием - кунаи и сюрикены, по шесть штук, рукоятки обмотаны чёрной тканью, чтобы не блестели на солнце. Поверх формы - лёгкий стёганый доспех, почти невесомый, но от стрелы защитит. Броню он не надевал - в патруле важна подвижность. Войщех ждал у ворот - стоял, прислонившись к косяку, и грыз травинку. Серые глаза смотрели куда-то вдаль, поверх голов, поверх казарм, поверх колючей проволоки - туда, где начиналась серая зона. - Готов? - спросил он, не оборачиваясь. - Готов, - ответил Романо. Они вышли за ворота. За спиной остался Дальний Гарнизон - ряды бараков, вышка с часовым, грязный плац, на котором утром строились. Впереди - пустошь. Сухая трава, растрескавшаяся земля, редкие кусты акации с обломанными ветрами ветками. Дороги не было - только тропа, протоптанная патрулями, едва заметная, уходящая на юг. Жара ударила сразу. Солнце стояло ещё низко, но воздух уже прогрелся так, что дышать было тяжело. Романо поправил шляпу - коническую, соломенную, единственную вещь, которую он взял из дома и не прятал. В Багаджулиде такие носили все - от детей до стариков. Здесь, на границе, на него посматривали косо, но ничего не говорили. Пока. - Не отставай, - бросил Войщех через плечо. - И смотри под ноги. Здесь змей много. Некоторые - ядовитые. Некоторые - магические. От тех вообще не сбежишь. Он шёл быстро, широким шагом, привычно переставляя ноги на неровной земле. Лук висел за спиной, стрелы в колчане пощёлкивали при каждом шаге - тёмное оперение, стальные наконечники. Романо держался в трёх шагах позади - достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если что-то случится. Катана за спиной казалась тяжёлой - не физически, морально. Словно сама знала, что сегодня может пригодиться. Они шли молча. Войщех не разговаривал - только изредка бросал короткие команды: «вправо», «обойди», «стой». Романо выполнял, не задавая вопросов. В школе боевых искусств учили не болтать во время дела. Через час они дошли до границы. Не настоящей - никаких стен, заборов или столбов здесь не было. Просто линия, проведённая по карте, которую никто никогда не видел. Романо знал, что где-то здесь, в пятидесяти метрах к югу, начинается Игнис. Другая страна. Другая армия. Другие люди, которые, говорят, едят сырое мясо и поклоняются огню. - Привал, - сказал Войщех, садясь на камень. - Десять минут. Романо сел рядом, достал флягу с водой - тёплой, отдающей металлом. Сделал глоток, облил лицо, шею. Жара стала невыносимой - даже шляпа не спасала. - Что думаешь? - спросил Войщех, глядя на юг. - О чём? - Романо убрал флягу. - О границе. Об Игнисе. О войне, которая, говорят, придёт. Романо помолчал, разглядывая горизонт. Там, в дымке, угадывались силуэты - не то холмы, не то строения. Лагеря. Казармы. Армия, которая ждала. - Думаю, что она уже пришла, - сказал он тихо. - Просто мы ещё не поняли. Войщех повернулся к нему, и в серых глазах мелькнуло что-то - удивление или уважение. - Неплохо для республиканца, - сказал он. - Ладно. Пошли дальше. Нам ещё два километра в одну сторону, потом обратно. Солнце поднимается, и я не хочу быть здесь в полдень. Они встали, отряхнули штаны. Войщех снова пошёл вперёд, Романо за ним. Земля становилась всё более растрескавшейся - будто кто-то огромным ножом прорезал корку, оставляя глубокие шрамы. Трава желтела и сохла на глазах. Акации попадались всё реже, пока не исчезли совсем. И тогда они увидели это. Впереди, метрах в тридцати, на земле лежало тело. Человек - или то, что от него осталось - был одет в форму Дальнего Гарнизона. Такую же серую, как у них. С такими же нашивками. Но лица не было - только тёмное пятно, будто кто-то выжег кожу. Войщех остановился резко, вскинул руку - стой. Войщех не двинулся с места. Стоял, сжимая лук так, что побелели костяшки пальцев, и смотрел на тело - не отрываясь, будто пытался прочитать что-то на выжженном лице. - Не двигаться. - сказал Войщех - это наш, мертвый. Романо замер рядом. Катана всё ещё была в руке - лезвие блестело на солнце, острое, чистое, ни капли крови. Пока. - Надо подойти, - сказал Романо. - Нет, - ответил Войщех резко. - Я сказал - не подходить. - А если он живой? Войщех повернулся к нему. Серые глаза сузились, на скулах заходили желваки. - Ты видишь его лицо? - спросил он глухо. - Там нечего жечь. Он не живой. И даже если чудом дышит - ты ничего не сделаешь. У тебя нет магии исцеления. У меня нет. А если это ловушка - мы оба трупы. Романо молчал. Солнце жгло затылок, пот стекал по спине, щипал глаза. Шляпа не спасала - воздух стоял плотный, горячий, как в печи. - Тогда что мы делаем? - спросил он. - Стоим, - ответил Войщех. - И ждём. - Чего? - Не знаю. - Войщех перевёл взгляд на горизонт - туда, где в дымке угадывались очертания игнисских лагерей. - Может, он не один. Может, те, кто это сделал, ещё здесь. Тишина. Только ветер шуршал сухой травой и где-то далеко, почти на границе слышимости, кричала птица - резко, надрывно, будто её резали. Романо опустился на корточки, положил катану поперёк колен. Так легче - центр тяжести ниже, быстрее среагировать. И ждать можно дольше. Войщех остался стоять - высокий, напряжённый, как струна. Стрела так и лежала на тетиве, наконечник смотрел в землю, но в любое мгновение мог взметнуться вверх. - Кто это мог быть? - спросил Романо, не глядя на тело. - Жнецы, - ответил Войщех коротко. - Кто же ещё. - Ты их видел? Когда-нибудь? - Нет. И не хочу. Романо поднял глаза. Тело лежало лицом вниз - вернее, тем, что от лица осталось. Форма была разорвана на груди, и сквозь дыры виднелась кожа - серая, будто восковая. Не кровоточила. Не блестела на солнце. Просто серая. Мёртвая. - Почему они не забрали тело? - спросил он. - Или не спрятали? Войщех не ответил сразу. Сделал шаг вперёд - один, потом другой. Остановился в десяти метрах от трупа, всматриваясь. - Потому что это послание, - сказал он наконец. - Не нам. Командованию. «Мы здесь. Мы можем. И вам нас не остановить.» - А нам? - А нам - предупреждение. Уйдёшь далеко от гарнизона - будет как он. Ветер переменился. Теперь он дул с юга, со стороны Игниса, и приносил запах - сладковатый, тошнотворный, не то палёного мяса, не то чего-то другого, хуже. Романо зажал нос рукавом, но запах всё равно просачивался, застревал в горле. - Долго ещё стоять? - спросил он хрипло. - Пока не поймём, что никого нет, - ответил Войщех. - Не ной. Это не самое страшное, что ты здесь увидишь. Я обещаю. Они ждали. Минута, вторая, третья. Тишина не нарушалась - только птица кричала где-то далеко, только ветер шевелил траву. Ни звука шагов, ни шороха, ни дыхания - кроме их собственного. Романо смотрел на тело. Форма была знакомой - такая же, как на нём. Нашивка 277 батальона - потрёпанная, выцветшая, но различимая. Солдат. Такой же, как он. Может, тоже новенький. Может, тоже хотел доказать. - Войщех, - позвал он тихо. - Что? - У него на поясе что-то блестит. Войщех прищурился. Точно - на поясе трупа, у самого ремня, что-то поблёскивало на солнце. Металл. Не оружие - слишком маленькое. - Фляга, - сказал он после паузы. - Обычная фляга. - Нет, - Романо покачал головой. - Фляги не блестят так. Они матовые. А это - гладкое. Как зеркало. Войщех посмотрел на него внимательно - впервые за всё время не как на новенького, а как на равного. - Ты зоркий, - сказал он. - Ладно. Я подойду. Ты прикрываешь. - Я сам, - ответил Романо, вставая. - Нет. Я старше. У меня больше опыта. - Войщех положил руку ему на плечо - тяжело, с нажимом. - Сиди. И смотри по сторонам. Если увидишь что-то - кричи и беги. Не геройствуй. Он отпустил плечо и пошёл - медленно, крадучись, почти бесшумно. Стрела всё так же лежала на тетиве, лук был наготове. Каждый шаг - осторожный, как по минному полю. Романо затаил дыхание. Катана сама собой поднялась, заняла боевую стойку - лезвие вверх, рукоять у плеча. Он не помнил, когда это произошло - тело среагировало быстрее мозга. Войщех остановился у тела. Наклонился, протянул руку к поясу - и замер. - Твою мать, - выдохнул он. - Что? - Романо подался вперёд. - Это не фляга. - Войщех выпрямился, отошёл на шаг. - Это значок. Гильдейский. Серебряный. Романо не понял. - Какой гильдии? Че это вообще? - спросил он нахмурив брови. - «Аэрокрыло», - ответил Войщех. - Кайнийская гильдия авантюристов. - Он повернулся к Романо, и лицо его было бледным - даже на солнце, даже в эту жару. - Этот парень не был солдатом. Он был авантюристом. Серебряного ранга. И его убили на границе. - Зачем гильдейцу быть на границе? - спросил Романо. Войщех посмотрел на юг - туда, где за дымкой стоял Игнис, где ждали Жнецы, где начиналась война, о которой все говорили, но никто не верил. - Затем, - сказал он тихо, - что гильдии уже знают. И готовятся. А мы - нет. Он вернулся к Романо, не глядя на тело. Спрятал стрелу в колчан, повесил лук за спину. - Всё, - сказал он. - Возвращаемся. Быстро. И никому ни слова. Пока не доложим капитану. - Но значок... - начал Романо. - Забудь про значок, - оборвал Войщех. - Ты ничего не видел. Я ничего не видел. Мы нашли тело. Доложили. Всё. Остальное - не наше дело. Он зашагал к гарнизону - быстро, почти бегом. Романо - за ним, не отставая. Сердце колотилось, но не от страха. Серебряный ранг. Авантюрист. Мёртв на границе. Значит, правда. Война близко. Очень близко. Катана скользнула в ножны. Романо поправил шляпу, сбившуюся на затылок, и прибавил шаг. Впереди, за холмами, уже виднелись крыши казарм. Часовой на вышке смотрел на них, и Романо вдруг понял - этот парень не знает. Никто не знает. Только они двое. Он догнал Войщеха, поравнялся. - Ты сказал - никому ни слова, - произнёс он. - Но капитану же скажем? - Скажем, - ответил Войщех, не глядя. - Капитану можно. Капитан - свой. Они прошли через ворота. Часовой кивнул им, но ничего не спросил - видно, привык, что патрульные возвращаются молчаливыми и злыми. Капитан Селен стоял у штаба - курил, глядя в небо. Увидел их, бросил папиросу, придавил сапогом. - Ну? - спросил он. Войщех остановился, перевёл дыхание. - Труп, - сказал он. - В серой зоне. Наш солдат. Лица нет - выжжено. На поясе - гильдейский значок. «Аэрокрыло». Серебряный ранг. Капитан не изменился в лице. Только глаза сузились - чуть-чуть, на самую малость. - Жнецы, - сказал он не вопросом. - Похоже на то, - ответил Войщех. Капитан посмотрел на Романо. - Ты тоже видел? - Так точно, - ответил Романо. - Страшно? - Нет, - соврал Романо. Капитан усмехнулся - уголком рта, без радости. - Будешь врать - не поверю, - сказал он. - Но смелость не в отсутствии страха. В умении действовать, несмотря на него. - Он перевёл взгляд на Войщеха. - Значок принесли? - Нет, - ответил тот. - Не стали трогать. Боялись ловушки. - Умно, - кивнул капитан. - Ладно. Сейчас пошлю другую группу - заберут тело. А вы - отдыхайте. Завтра новое задание. - Какое? - спросил Войщех. Капитан посмотрел на юг. - Узнаете, - сказал он тихо. - Всему своё время. Он повернулся и ушёл в штаб, оставив их стоять у входа - двух солдат, которые видели слишком много для одного утра. Войщех выругался - негромко, но с чувством. - Сходим в душ? - спросил он. - А то от нас разит как от покойника. - Пошли, - ответил Романо. Они пошли к казарме - медленно, устало, как после долгого боя. Романо не оборачивался. Но знал - тело всё ещё там. Лежит на растрескавшейся земле, лицом вниз, и ждёт, когда его заберут. А ещё оно ждёт, - подумал Романо. - Когда я вернусь. Потому что я вернусь. Рано или поздно. И тогда увижу не только труп. Но и тех, кто его сделал. В душ они зашли вместе. Вода была ледяная - колодезная, с ржавым привкусом. Романо стоял под струёй, закрыв глаза, и пытался смыть с себя запах смерти. Не получалось. Он вышел, накинул чистую гимнастёрку. Войщех уже сидел на койке - сухой, настороженный, как зверь, который чует опасность, но не знает, откуда она придёт. - Ложись спать, - сказал он. - Завтра рано вставать. - Ты тоже ложись, - ответил Романо. - Я не могу, - признался Войщех. - Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу их. Мёртвых. Всех, кого нашёл за два года. Романо сел напротив, положил катану на колени. - Расскажи, - сказал он. - О чём? - О Жнецах. Что ты о них знаешь. По-настоящему. Не слухи. Войщех помолчал. Потом заговорил - тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. И Романо слушал. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, и в казарме пахло потом, машинным маслом и чем-то ещё - предчувствием. Война приближалась.