Ты врёшь, я знаю

Дождь барабанил по карнизу с монотонностью и этот звук был единственным, что нарушало тишину в квартире Эндрю Миньярда. Тишина здесь была не уютной, не умиротворяющей, а глухой, как бинт, обмотанный вокруг головы. Такой, в которой мысли становятся слишком громкими, а воспоминания — слишком отчётливыми. Эндрю давно привык к этой тишине. Она стала его единственным соседом, единственным существом, с которым он делил пространство, и единственным, кто никогда не требовал от него ничего взамен. Он сидел у окна, поджав одну ногу под себя, и курил. Девятая сигарета за вечер. Или десятая — он сбился со счёта где-то между закатом и тем моментом, когда дождь перестал моросить и началсч по-настоящему, сильный и мощный, превращая улицу в болото. Огонёк сигареты отражался в мокром стекле и Эндрю смотрел на это отражение бездумно, как смотрят в телевизор, который работает фоном — просто чтобы не было так тихо. За окном мигал неоновый свет вывески бара через дорогу — розовый, потом синий, потом снова розовый. Ритмично, как сердцебиение. Как напоминание о том, что он ещё жив, хотя иногда ему казалось, что это не так. Квартира за его спиной была пустой. Не в смысле отсутствия мебели — мебель была. Продавленный диван, купленный три года назад на распродаже и успевший принять форму его тела настолько точно, что любому гостю на нём было бы неудобно. Но гостей не было. Не было никого, кто мог бы прийти, сесть на этот диван, выпить кофе из его единственной кружки и остаться дольше, чем на пять минут. Журнальный столик, усеянный кругами от стаканов — некоторые свежие, некоторые въелись в дерево намертво, как шрамы. Книжная полка, забитая книгами, которые он никогда не читал — они достались ему вместе с квартирой от предыдущего жильца, и у Эндрю не дошли руки их выкинуть. Пыль на корешках. Пыль на подоконнике. Пыль везде — серая, невесомая, как сама его жизнь. Ему было тридцать. Тридцать лет — и ничего за душой. Работа барменом в клубе «Райские сумерки», куда он устроился три года назад, когда понял, что экси больше не будет. Никогда. Кевин сломал руку — не просто перелом, а сложнейший осколочный, с разрывом связок и повреждением нервов. Хирурги сделали что могли, но правая кисть больше никогда не будет держать ракетку так, как раньше. Для человека, который дышал экси, это было равносильно смерти. Кевин и умер — не физически, но душевно. Он остался в Пальметто, в старой квартире, и пил. Эндрю видел его пару раз после катастрофы — мешки под глазами, дрожащие руки, запах перегара в десять утра, пустые бутылки вдоль плинтусов. Это было невыносимо. Поэтому Эндрю перестал приезжать. Трусость? Возможно. Но он никогда не умел смотреть на чужую боль — она напоминала ему о своей собственной. Без Кевина Лисы распались за один сезон. Дэн и Мэтт поженились через год и уехали в Калифорнию — открыли спортивную школу для детей, присылали открытки на Рождество. Эндрю не отвечал. Рене ушла в благотворительность — помогала жертвам домашнего насилия, работала на горячей линии, иногда мелькала в новостях с акциями протеста. Ники вернулся в Германию, к родителям, которые снова сделали вид, что он существует, и устроился переводчиком в какую-то фирму — присылал длинные, сумбурные сообщения, на которые Эндрю отвечал односложно, раз в месяц. Эллисон вышла замуж за банкира и теперь мелькала в новостях, а не на спортивных аренах. Сет пропал где-то на восточном побережье — никто не знал, жив ли он вообще. С Элисон у него нечего не вышло из-за употребления наркотиков и его зависимости. Аарон закончил медицинскую школу с отличием и работал в госпитале Джона Хопкинса в Балтиморе. Ординатура, потом специализация, потом место в отделении неотложной хирургии. Он звонил раз в две недели, строго по расписанию — видимо, вбил напоминание в календарь. Эндрю редко отвечал. Не потому, что не хотел слышать голос брата — просто не знал, что сказать. «Привет, я всё ещё жив, всё ещё курю, всё ещё работаю барменом, всё ещё не вижу смысла вставать по утрам». Такой разговор не стоил междугороднего звонка. Сегодня была среда, а по средам у него был выходной. Это означало, что он просидит у окна до трёх ночи, а потом ляжет спать, так и не поужинав. Готовить было лень. Заказывать еду — бессмысленно. Жить — тоже, но это уже стало привычкой, от которой трудно избавиться. Как курение. Как виски перед сном. Как бессонница, ставшая его единственным верным спутником. Он затушил сигарету и машинально потянулся за следующей — пачка лежала на подоконнике, уже полупустая. Пальцы нащупали картон, вытянули сигарету, поднесли к губам. Зажигалка щёлкнула, но пламя не появилось — газ кончился. Эндрю чертыхнулся, бросил зажигалку на пол и уже собирался встать, чтобы найти другую, когда его взгляд упал на улицу. Бар через дорогу. «Во тьме» — забегаловка, в которой он сам бывал пару раз, когда работа только начиналась и нужно было где-то убить время до смены. Дешёвое пиво, липкие столы, бармен с седыми усами, который никогда не задавал лишних вопросов. Вывеска мигала — розовый, синий, розовый — приглашая запоздалых путников укрыться от дождя. И среди этих путников был один, который привлёк внимание Эндрю. Парень в тёмной толстовке с капюшоном, надвинутым низко, почти на глаза. Он шёл быстро, но без суеты — так, как ходят люди, которые привыкли перемещаться незаметно. Плечи чуть опущены, шаг пружинистый, голова поворачивается ровно настолько, чтобы сканировать пространство перед собой и по бокам, но не привлекать внимания. Профессиональная привычка. Эндрю знал этот тип движений. Сам когда-то так ходил — в те годы, когда оглядываться через плечо было не паранойей, а необходимостью. Когда каждый незнакомец мог оказаться охотником. Когда каждый тёмный переулок сулил смерть. Парень толкнул дверь «Во тьме» и скрылся внутри. Эндрю хмыкнул и отвёл взгляд. Мало ли кто шляется по Чикаго дождливой ночью? Беглецы, бродяги, должники, любовники, прячущиеся от чужих мужей. Город был полон потерянных душ, и эта душа — просто одна из тысяч. Не его дело. Не его проблема. Он нашёл другую зажигалку в ящике кухонного стола и закурил наконец. Дым заполнил лёгкие, обжёг горло знакомой горечью. За окном дождь усиливался, превращаясь в ливень, и капли барабанили по стеклу с такой силой, что казалось, будто кто-то стучит. Эндрю смотрел на потоки воды, стекающие по стеклу, и пытался ни о чём не думать. Это было его главное умение — не думать. Он отточил его годами практики. Не думать о прошлом. Не думать о будущем. Не думать о том, что всё могло сложиться иначе, если бы Кевин не сломал руку, если бы Лисы не распались, если бы он сам не был тем, кем он был — сломанным, пустым, не способным удержать то хорошее, что когда-то появилось в его жизни. Но тот парень... Что-то в нём было. Что-то, что зацепилось за край сознания, как заноза. Эндрю не видел его лица — только силуэт, только походку, только мокрый капюшон, облепивший голову. Но этого хватило. Внутри, где-то глубоко под слоем льда и безразличия, что-то слабо ёкнуло. Не интерес. Не любопытство. Скорее — узнавание. Так бывает, когда смотришь в зеркало и видишь не себя, а кого-то, кто носит ту же маску. — Блять, — сказал он вслух в пустую комнату. Тишина проглотила его голос и не подавилась. Эндрю докурил, раздавил окурок в пепельнице и поднялся. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе — он провёл у окна четыре часа без движения. Суставы хрустнули, когда он потянулся. Тело протестовало против резкой смены положения, но Эндрю проигнорировал его. Накинул куртку — чёрную, кожаную, видавшую виды, с потёртостями на локтях. Обулся. Взял ключи. Вышел, не закрыв дверь на замок — в этой квартире всё равно нечего было красть. Лестница встретила его запахом сырости. Третий этаж, никакого лифта. Эндрю спускался, перешагивая через две ступеньки, и каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде. На улице дождь ударил в лицо сразу — холодный, колючий, мгновенно промочивший волосы и затёкший за шиворот. Эндрю не стал поднимать капюшон. Ему было всё равно. Холод был даже приятен — он напоминал о том, что он ещё что-то чувствует. Он пересёк дорогу, не глядя по сторонам — машин в такой ливень всё равно не было. Толкнул дверь «Во тьме» и вошёл в тепло, пропахшее пивом, табаком и чем-то кислым — не то старыми обоями, не то немытыми полами. Внутри было почти пусто. За стойкой скучал бармен — тот самый, с седыми усами, которого Эндрю помнил ещё с прошлых визитов. Он лениво протирал стакан тряпкой сомнительной чистоты и даже не поднял глаз на нового посетителя. В углу, уронив голову на скрещенные руки, дремал какой-то пьяный — его храп ритмично смешивался с шумом дождя за окном. У окна, за самым дальним столиком, сидел тот самый парень. Эндрю занял место у стойки и заказал виски. Бармен молча плеснул янтарной жидкости в стакан, подвинул к нему и вернулся к своему занятию — протирать стакан, который и так уже блестел. Эндрю сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло и проваливается в пустой желудок тёплой волной. Он не смотрел на парня. По крайней мере, старался не смотреть. Но боковым зрением фиксировал каждое его движение: как тот подносит чашку к губам, как смотрит в окно на дождь, как периодически бросает взгляд на входную дверь. Ждёт кого-то? Или, наоборот, боится, что кто-то войдёт? Эндрю видел таких людей раньше. В клубе «Райские сумерки», где он работал барменом, их было полно — беглецов, скрывающихся от кого-то или чего-то. У них у всех был этот взгляд. И у этого парня он тоже был. Но было что-то ещё — что-то, чего Эндрю не мог уловить. Какая-то внутренняя сталь, спрятанная под слоем усталости. Парень допил свой кофе, оставил деньги на столе и поднялся. Толстовка облепила его худощавую фигуру — он был тощим, даже слишком, словно забывал есть неделями. Но двигался легко как человек, который привык к физическим нагрузкам. Спортсмен? Военный? Эндрю не мог определить. Проходя мимо стойки, парень на секунду замешкался — их глаза встретились. У незнакомца были тёмные глаза. Карие, почти чёрные в тусклом свете бара. Они выделялись на бледном, измождённом лице двумя тёмными провалами. И в них было столько всего — усталость, настороженность, холодная, расчётливая оценка, — что Эндрю на мгновение увидел своё собственное отражение. Не внешнее — внутреннее. Ту же пустоту. Ту же бесконечную гонку. Ту же тихую, отчаянную замкнутость, которую никогда не пробить случайному встречному. Контакт длился не больше двух секунд. Парень отвёл взгляд первым, опустил голову ниже и вышел под дождь, даже не накинув капюшон. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, отрезая звук ливня. Эндрю остался сидеть у стойки. Он допил виски и заказал ещё. Бармен налил, всё так же молча. В баре стало совсем тихо — только храп пьяного из угла и стук дождя по крыше. Эндрю крутил стакан в пальцах, не делая глотков, и смотрел на дверь, за которой исчез незнакомец. В голове крутилась только одна мысль — глупая, совершенно на него не похожая: «Я хочу увидеть его снова». Он разозлился на себя за эту мысль. Раздавил её, как окурок в пепельнице. Выпил второй виски залпом, бросил деньги на стойку и вышел обратно под дождь. Вернувшись в квартиру, он не стал зажигать свет. Стянул мокрую куртку, бросил её на пол, сел на подоконник и закурил снова. Дождь продолжал барабанить по карнизу. Неоновая вывеска «Во тьме» продолжала мигать — розовый, синий, розовый. В баре уже никого не было, кроме бармена и пьяного, но Эндрю продолжал смотреть на его дверь. Ждал. Сам не зная чего. Он ещё не знал, что их встреча не была случайной. Вернее, была — но такие случайности иногда называют судьбой, хотя Эндрю никогда не верил в подобную чушь. Что этот парень — не просто прохожий. Что их пути только начали пересекаться, и это пересечение изменит всё. И для него, и для незнакомца с тёмными глазами и фальшивым именем на устах. Но это будет потом. А пока Эндрю просто сидел у окна, курил и смотрел на дождь. И где-то глубоко внутри, под слоем пепла и безразличия, что-то медленно, нехотя начинало оттаивать. Что-то, о существовании чего он почти забыл.