Пока смерть не разлучит нас

***

На стрельбище было сыро, безлюдно, и ветер поддувал под широкую серую толстовку, которую Дилан в этот раз натянул, лишь бы не было зябко. В прошлый раз он обморозил поясницу и слёг с температурой на несколько дней — к огорчению Эрика, — поэтому дважды создавать для Харриса дискомфорт он не захотел. Уж только затем подумал о себе и о собственном здоровье, лишь во вторую очередь уточнил, что заботится также и о себе.

Ложь, которую мы сами себе ежедневно твердим, порождает в нас душевный надлом — надлом ментальный, и наше состояние ухудшается. Врать себе — пить яд и от него же увядать.

Дилана от мыслей отвлёк раскатистый знакомый смех, который потревожил птиц, сидящих на деревьях, скрытых в кроне. Те улетели, но парни того и не заметили. — Гляди! Гляди, я прострелил дупло, а тут такой омерзительный слизняк, — затрещал Эрик, одним движением сбрасывая ружьё на траву и подбегая к дереву с озорной улыбкой. Всё потому, что в руки он попутно взял камеру — привычка, на которую у Дилана сформировался непроизвольный рвотный рефлекс, — иначе бы не вёл себя так фанфаронски и искусственно, иначе бы хмуро отстреливал несчастные стволы деревьев до учащённого дыхания, до боли в плечах, до ранок между пальцами. Дилан подоспел тут же, и они оба, как придурки, рассматривали это склизкое существо. — Ишь какой… Погляди-ка. — Эрик ткнул камерой ближе к моллюску, и Дилана действительно повело. Ещё бы секунда, и, может быть, его бы наизнанку вывернуло от омерзения, и Эрик это заметил, хихикать начав. — Это гадко, чувак, зачем его снимать? — Да только ради твоей кислой мины. Только ради неё. Дилан уже хотел было осадить друга, но тот вдруг смахнул склизкое маленькое чудовище куда-то на траву, привалившись к стволу растения бедром, и вызывающе поглядел на него. Дил уже приготовился выслушивать а-ля философские изречения от друга, потому что Эрик имел право на то, чтобы подобными Дилана кормить. Всё просто. — Никогда не задумывался, что все эти людишки, которые не стоят даже нашего с тобой ноготка, чем-то похожи на этих слизней? Эрик склонил голову, вдумчиво поглядев на Дилана, который лишь слегка сутулился по былой привычке ради того, чтобы казаться меньше, чем он был на самом деле. — Мерзкие, слабые, но мнящие себя достойными жрать пищу, смакуя её самым мерзким образом. Как этот слизень, которого я только что отправил в самый лютый полёт в его жизни. — Дилан невольно усмехнулся. — Под «жратвой слизней» можно иметь что угодно в виду, зная, что эти поганцы не охотятся активным образом, а привыкли потреблять что-то медленно, пассивно. Прямо как люди. Эрик давно перестал считать себя человеком. Люди сочли бы это всё за юношеский максимализм, доведённый до ста градусов кипения, но правыми бы в глазах Харриса не оказались, а лишь в очередной раз выставили бы себя слепыми посмешищами, которые слишком убеждены в своей вере, чтобы суметь, пораскинув мозгами, прийти к иным выводам. Более правдивым.       «Glaube» heißt Nicht-wissen-wollen, was wahr ist Эрик давно познал одну простую истину — Он нечто высшее, и Его нужно чтить. В Боги можете его и не записывать, потому что Он сам обозначил себя святым и единственным человеком, способным познать всю подноготную этого общества. Та самая овца, выбившаяся из стада совсем не из вольнодумства, а из осознания того, что она натурой не схожа с общей массой: молчит иначе, устроена другим образом. Интересуется непривычным. Дилан в шутку Эрика называл «диаволом», переиначивая слово «дьявол» только потому, что его правильное произношение он считал для Эрика довольно громогласным, пусть и любил Его… О, любил Харриса до беспамятства и не думал скрывать этого. Всё на этом продолговатом, бледном лице всегда было написано так чётко, будто чёрным по белому, и Эрик, думаете, не понимал ни черта? Ахинея: Он был выше вас, глупых смертных, и, конечно, чувства лучшего друга Ему льстили, проливая бальзам на скупую душу, и Он прекрасно видел — стоит всё-таки уточнить — как горят голубые глазки, иногда на Него глядящие. Но Эрик не отвечал должным образом, нарекая Дилана агнцем Божьим. По Своей милости нарекая.

Получается весьма театрально, вот разве вы не согласны с Его волею? — риторический вопрос, ибо Ему всё дозволено по Его же мнению.

Но так ли всё прозаично?

***

Они заперлись в этой душной комнате и теперь лежали на обширной постели предков Нейтана Дайкмана. Их общий друг стащил весь сброд из них двоих, Хеклера, Морриса и Брукса в свой дом, потому что его родители слиняли куда-то на все выходные, оставив хату в распоряжении сына от и до. Но весь гулкий кутёж с ржанием и выпивкой кончился ещё как час назад, по крайней мере, для этих двоих помешанных (друг на друге) парней. Их ноги спутались между собой, пока Дилан свою всё норовил закинуть Эрику на бедро, лишь бы уловить слухом то, как шуршит ткань эриковых брюк-карго. Большое количество карманов на них странно заводило Дилана сейчас. В целом, его всегда заводили странные вещи. Харрис целовался с Клиболдом сейчас особенно страстно, словно вот-вот — и им придётся расстаться. Дилан дышать почти уже перестал от напора со стороны лучшего друга; потому что Эрик правой рукой сгребал в охапку его, придвигая к себе ближе, ладонью этой же руки он, опуская её к светло-голубым широким джинсам Дилана, сжимал в пальцах его задницу. Клиболд хоть и был худым, но отличался удивительно правильными пропорциями в округлости своих бёдер и ягодиц. О последних и речи не шло, была бы воля… Эрик бы зарылся в них носом, пожалуй. Причмокивания. Эрик втискивает колено в чужое междуножье, от чего Дилан лишь охает, а затем Харрис прикусывает ему губу остервенело как-то, в состоянии какого-то необъяснимого аффекта-помутнения, на него напавшего. Дилан и рад бы был такое простить, но они перепили «Джека», и сейчас вера в Эрика и его вседозволенность осталась где-то на задворках сознания, в дальнем углу. Сейчас боль игнорировать не хотелось. — Ты кусачий, — шипит Дилан, отстраняя Эрика резким движением, держа его за обе щёки. У Харриса бьётся сердце звонко и быстро-быстро, каким обычно бывает галоп у лошади. Так и у Клиболда оно сейчас также стучит: тук-тук-тук-тук. Эрик выглядит почти мило, если Бог вообще может быть милым в людском понимании, ведь кто такой Дилан? Вошь по сравнению с Харрисом: слабовольный и сердобольный. Он нежится под Божьим бочком только по Его позволению и должен быть за это благодарен по гроб. Значит, быть благодарным Ему осталось около… одного месяца. — У тебя губки сладкие, что я сделать могу? Эрик выглядит нахмуренным, но складка между бровей спадает быстро, и Эрик снова склоняется к Дилану через силу, в извинении чмокая его в мокрые губы снова. И снова. — Ты… сегодня особенно мягок… Что случилось? — Ты случился, разве неясно? — бурчит Эрик недовольно, уже припадая к шее Дилана, отчего у того кадык дёргается, а узкие длинные пальцы в короткие волосы друга зарываются. Тянут на себя, сжимают. Клиболд не сдерживает блаженного мычания. — В конкретике ты правда не силён… — дрожащим голосом сетует Дил. Эрик окончательно отстраняется от Дилана и смотрит уже на него серьёзно так, почти будто бы и протрезвел от раздражённого тона друга. Ладонью он всё ещё бок друга гладит, спускаясь к пояснице, но ниже руке снова не позволяет сползти, хоть и больно хочется ощутить ладонью всю манящую мягкость его ягодиц, прижать парня к себе ещё плотнее, до невозможного близко. Клиболд же уже извиниться готов: сейчас ссориться ему бы не хотелось, момент портить, но Эрик не даёт ему и слова вымолвить, прерывает тишину: — Какая ещё, блять, «конкретика» тебе нужна? Что, мне тебе любовные дифирамбы сейчас начать петь? Уже непокорно хмурится сам Дилан, упираясь ладонями в грудную клетку Эрика, хотя до этого он спустил их к плечам Харриса. — От тебя такого не дождёшься, Иисус недоделанный. Максимум, какой знак любви я получу от тебя, так это плевок в свой же рот. Эрик хотел было, может быть, и разозлиться, но только тихо, почти горько рассмеялся. Слышать такое было не то чтобы больно, но по самолюбию нехило ударило, хоть и градус зуда от удара смягчали остатки осознания Эриком понятия справедливости. Он ведь совершенно заслужил такое отношение к себе, как бы ни пытался утверждать обратное. — Я мягок, потому что могу сейчас всё списать на алкоголь. Или завтра, послезавтра — нет разницы. Я, видишь ли, Дил, охренеть как, оказывается, влип. Они уже отстранились друг от друга. Эрик принял полулежачую на спине позу, глядя в потолок, отблеск от лунной полосы на котором сейчас выглядел особенно увлекательным. За него взглядом-то Харрис и зацепился, пока Дилан осторожно сел, всё ещё смотря на друга со страхом, что он прервётся в реплике, но нет. Он только сделал паузу. — Влип, потому что… Да пиздец как влюблён в тебя, красивого такого. Я люблю даже нелепость эту твою, угловатость. И круто, что мы бухие, потому что завтра я точно пошлю тебя. Просто запомни это, хорошо? Любовь — не для меня. Я не умею любить. «Вот поэтому мне легче сейчас выказывать к тебе холод, лишь бы ты не прерывал должной дистанции, лишь бы не заставлял по тебе с ума сходить» — хотел было ещё добавить Эрик к своей хмельной тираде, да умолк, осознавая, что и до этого наговорил достаточно. Дилан ощутил, как дёргается его нижняя губа, словно ему снова восемь лет и мама вновь тянет его насильно в приходскую церковь, причитая о правильности таких вот посещений. О милости Божьей.

Так почему же твою милость, о, Великий и Ужасный Эрик Харрис, он не заслужил?

Ради чего ты обрекаешь вас двоих на страдания?

***

У Дилана за пару недель до теракта произошла глубокая перестройка сознания. Эта философия друга, помешанного на словах о Боге, о Сатане, сделала его вдруг каким-то оловянным, будто механическим. И это не о чувствах речь, даже почти не о движениях. Дело в мышлении. Клиболд стал делать всё на автомате, увяз в чтении Библии, которое шло в череде с плотной подготовкой к решающему шагу в их собственной с Эриком истории. Дилан осознавал чётко, насколько сильно в его когнитивные функции вплелись корни мыслей об апокрифических текстах. Клиболд существовал и функционировал, раз от раза цитируя то один отрывок из Евангелия, то второй. Они планировали пустить кровь невинных, опоить ею землю, полностью уничтожить столовую, оставляя после неё лишь пепелище и тлеющие обломки, куски конечностей и гору смердящих трупов с калеками разных степеней тяжести. Дилан думал об этом всём денно и нощно. Он смирился со своей участью и не пытался ничему помешать, лишь с каждым днём становился всё менее чувствителен к жизни. Более восприимчив к суицидальным мыслям. Этот процесс был похож на тот, как если бы в белую краску капала чёрная раз за разом, пока белая капля сама не превратилась в грязную, огромную, почти чёрную — таким видел мир Клиболд, с каждым последующим днём всё менее красочным и привлекательным. Одни лишь ласки Эрика всё ещё казались живыми. Заставляли просыпаться утром.

      Из комментариев в Интернете к статье о жестоком инциденте, совершённом двумя учениками школы Колумбайн:

      «Дилан в любом бы случае себя убил, вы разве этого не понимаете? Слабохарактерный малый, он же и ранее задумывался о том, чтобы повеситься, кажется… Поэтому забейте, не было бы у него никогда светлого будущего. Рано или поздно он бы висел в петле. Так или иначе ушёл бы из жизни»…

***

Подвал Эрика был освещён одной гнусной лампочкой, держащейся на добром слове. Она тускло освещала помещение и почти не захватывала широкий, лежащий на бетонном полу матрац. Пружинистый, мягкий и чистый на вид. Матрас, признаться, был единственным чистым объектом в этом помещении. Эрик ненадолго закинул одну безволосую, гладкую ногу (бреется же тщательно, сука) Дилана себе на плечо, пока сам нависал над ним, толкаясь вовнутрь сегодня особенно безмятежно. Харрис в этот раз не смотрел чванно, напротив: он глядел на Дилана как на драгоценность, цену которой осознал как-то слишком припозднившись, но зачем печься о прошедшем? Не вернуть его… — … Поэтому стоит довольствоваться нынешним, пока есть… — Эрик зажмурился. Стенки Дилана сжали его неожиданно, но совершенно приятно. У Эрика выступила испарина на лбу, но мысль вслух он закончил: —… время. Дилан под ним выглядел в этот раз совершенно хрупко, и Эрик боялся прикоснуться к нему не так, как боялся бы случайно разбить стенки хрустальной вазы. Клиболд глазёнки свои щурил, нижнюю губу кусал стыдливо, но бёдрами в ответ на ритмичные толчки Эрика подмахивал, сбиваясь на тихие стоны.

Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её*.

Дилану самому хотелось насадиться на чужой горячий член, ощутить каждой клеточкой, насколько это возможно, его размер и длину, благодаря которой Клиболд всегда стеснялся своего в сравнении не столь продолговатого пениса. — Ч-чего? Дилан вопрошал спустя несколько долгих секунд. Только осмыслив фразу Эрика, он спросил о ней и, убрав руки от своего лица, которые он наложил на губы в попытке заглушить стоны такие частые и девичьи, потянулся ладонями к плечам Эрика.

Повинуйтесь друг другу в страхе Божием*.

Харрис подался вперёд послушно, чтобы Дил мог его обнять, и Дилан всхлипнул, готовый разрыдаться от чувств к Эрику, который, как назло, в последнее время стал слишком нежным. — Мысли вслух… Прости. Чёрт, да, клёво сжимаешь, — прошептал грубым тембром Эрик, целуя коленку Дилана и нарочно устремляя взгляд ниже, туда, где их тела недвусмысленно сливались. Харрис обожал смотреть на то, как его член исчезает в теле друга и снова оттуда выскальзывает (обычно с характерным чпоком благодаря смазке на водной основе), но делал он это сейчас по-другому. Смотрел не осклабившись, не тщеславно, а со смирением и удовольствием… Любовью. — А-ах… Перестань пялиться, Эрик… Н-не сейчас.

И будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть*.

Дилан прижал Эрика чуть ближе к себе, лишь бы тот перестал его смущать этими разглядываниями, и Харрис впервые поддался, прижимаясь к Дилану пуще, толкаясь в него всё глубже. — Стесняешься меня? — Эрик усмехнулся. Дилан вопрос проигнорировал. — Блять… Медленнее… Эрик собой бы не был, если бы в этот раз послушался своего лучшего друга, причём в таком дрянном совете. Он лишь резче стал работать тазом. Трахать этого ангелочка ему даже в момент апогея ласки, которого Харрис достиг, хотелось скоро и быстро. — Красивый… Красивый до безумия. Ди, ты прям херувим, — шептал, задыхаясь, Эрик. Капелька пота стекала по его животу вниз. Он всё не мог налюбоваться стонущим Диланом, который сейчас так искусно выгнулся в спине. Харрис раздвинул в стороны острые коленки Дилана, любуясь с особой жадностью вульгарным видом, который ему открывался.

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в какой час Господин ваш придёт*.

— Боже… Боже… — исступлённо, в бреду шептал Дилан, царапая спину Эрика со всей любовью к нему, которая в нём всё это время теплилась. Шлепки тело о тело, мокрые и звонкие, сейчас значились в бредовом сознании Дилана как грех, которым они теперь оба заклеймены, но Клиболд, сейчас в каком-то возбуждённом забвении шепчущий Эрику томное: «вот так, вот так», желал этого греха. Он хотел быть грешен, по итогу своему гореть в аду синим пламенем. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

***

Нетронутое ими место библиотеки казалось оазисом спокойствия среди хаоса, которому можно было подивиться, взглянув назад, но к жертвам они повернулись спинами, как бы хладнокровно игнорируя их страдания и мучительную смерть. Закуток, который они настигли, окружали книжные шкафы и стены с трёх сторон. Снова непрошеная мысль посетила Эрика невзначай, а именно мысль о жертвах.

Наша смерть куда более трагичная, а вас всё равно впишут в главных страдальцев. Значит, возрадуйтесь хоть при смерти: вы «одержали победу» в вашем скудном понимании. Сдохните же в благоговении перед стадом, которое наверняка уже заранее оплакивает вас, чтобы потом не тратить времени на слёзы по вам: никому не сдавшимся животным. Нас же в свою очередь полюбят. О, да, восславят и будут поминать чаще, чем вас, но это позже… Не сразу. Позже и в обязательном порядке.

Парни стояли на коленях друг напротив друга, смотря друг другу в глаза. Опустились на колени они уже с минуту, и профили их лиц были обращены к окну библиотеки, за которым простирался вид на горы — те самые, которые они лицезреют последний раз. Дилан ощущал на языке прогорклость, а в горле — ёмкий ком. Ему так хотелось заплакать, он так устал быть динамо-машиной: чувствовать да подавлять в себе эти чувства, внешне оставаясь абсолютным камнем. Эрик видел и ощущал нутром, как гадко сейчас Дилану. Физиономия последнего выказывала состояние измотанное и разбитое. Харрис готов был поклясться, что готов был уже помолиться у мудака Иисуса о даре перемотки во времени. Хотелось вернуться назад и всё остановить. Видеть Дилана таким печальным было омерзительно. — Эй. Клиболд не ответил. Лишь поднял глаза, наполненные влагой, на Эрика. TEC-9, которое он сжимал в пальцах, словно последнюю надежду на спасение, казалось сейчас лишней ношей. — Я вижу, ты готов нюни распустить. Боишься? Задавать такой вопрос было, пожалуй, верхушкой тупости, но Эрик не требовал ответа на него. У самого подрагивали руки, хотя внутри была уже тотальная пустота: абсолютное безразличие к происходящему. Равнодушие ко всему, кроме Дилана. Они уже убили хер знает сколько там по итогу человек, претерпели жёсткую оплошность с бомбами, а главное, перечеркнули себе будущее. Им не будет места здесь. Представители власти раздавят их личности, как тараканов, вытравят остатки осознанности таблетками, прописанными психиатрами, промоют мозги глупыми программами психотерапий, а то и признают вменяемыми и вместо белых стен назначат те, в которых находятся нары. Но в тюрьме и своя канитель хотя бы с теми же мозгоправами, от одной мысли о которых Харриса коробит. Он уже намучился с походами к одному из таких. Их положение — дерьмо, одним словом. Выхода назад и не было будто. — Дил, мы уходим вместе. Думаю, это нужно счесть за главное в этот момент. Помнишь, я скидывал тебе картинку с надписью: «У кого совпали даты смерти, те женятся»? — Эрик проговорил это, уперев оружие прикладом в пол и нависнув над дулом, готовый в любой момент припасть к нему ртом, чтобы спустить курок. Упоминание мема, который Эрик прислал ему совсем недавно, действительно заставило Дилана глупо усмехнуться. Он поглядел на друга как на умалишённого. — То есть ты бы взял меня в мужья? — Дилан выгнул бровь. Как неуместно звучал его вопрос сейчас. Посреди всего «добра», ими осуществлённого. — Пф, вопрос идиотский. Конечно, да. Дилан, словно громом поражённый, вдруг обомлел, поглядев на Эрика вопросительно. Будто тот сейчас раскрыл ему великую правду о создании мира и о том, что на самом деле Свет Бог создал не в первый день сотворения сущего, а на четвёртый. — Ты смеёшься, — выдохнул Дилан с невыносимой тоской. Эрику тут же захотелось бросить это ружьё в сторону к чёртовой матери, подобраться на коленках к этому чуду и расцеловать его, но он знал, что если коснётся его нежной кожи хоть слегка, то уже помешается лишь на одном страхе потерять то, что стало любимым до судорог. Поэтому Эрик сдержался, лишь крепче сжав оружие и с каким-то назиданием взглянув на друга. — Нет, я серьёзно. Ты был бы классным мужем. Готовить умеешь, член отсасывать умеешь… — Эрик! — Нет, Дилан, правда. Я был бы совсем не против, ладно? Ты чудесный. Дилан тепло улыбнулся. Эрик улыбнулся ему в ответ. — Я бы тоже. Тоже был бы не против, чтобы ты стал моим мужем. Помолчали. Эрик вопросил: — Пусть наши акты самоубийства сейчас заменяют нам обряд обручения, а? Вместо колец заезженных и неинтересных — пули. — Да… Да, хорошо. Пусть будет так. Казалось бы, всё уже сказано. Дальше прерывать молчание и тянуть с неизбежным тупо, но…

      «Иисус сказал: <…> То, что у тебя есть, спасёт тебя, если ты произведёшь это из себя. Если у тебя этого нет внутри, то, чего у тебя нет внутри, умертвит тебя».

— Эрик. — М? — Я люблю тебя. Эрик судорожно выдохнул, глядя на Дилана любяще, так, как он на него ещё не смотрел никогда. От такого взора, обращённого на него, Дилан почувствовал, как тело его бросило в жар. Щёки зарделись. — Я тоже. Тоже люблю тебя, Дилан. Эрик первым выстрелил, засунув ствол огнестрельного оружия себе в рот; Дилан же произвёл выстрел в собственный висок, и они испустили дух прежде, чем взорвался коктейль Молотова, тряпку которого до этого подпалил один из парней. Всё закончилось. Для них.

«Их сердца остановились почти сразу, и, с медицинской точки зрения, кровотечение прекратилось. Но под влиянием силы тяжести кровь продолжала течь. Кровь Дилана пропитала штанину Эрика».

По полу растеклась тут же отдающая металлом малиновая жидкость, и во взаимодействии с воздухом со временем начала естественным образом свёртываться, образуя собою подобие желеобразной, волнистой массы. Эрик завалился-таки на спину, хотя изначально пророчил себе падение ничком, Клиболд же рухнул набок.

Массовое убийство в шко́ле «Колумба́йн» — спланированное нападение Эрика Харриса и Дилана Клиболда, двух учеников старших классов школы «Колумбайн», расположенной в одноимённой невключённой общине округа Джефферсон, штат Колорадо. <…> Нападавшие убили 13 человек (12 учеников и одного учителя), ранили ещё 24 человека, после чего застрелились сами.

The end.