Подписные издания

      Берлин медленно просыпался. Утренний свет неохотно пробирался сквозь высокие окна, размывая сероватую дымку, повисшую над крышами домов. С противоположной стороны улицы уже открылась маленькая пекарня — в приоткрытое окно доносился запах свежего хлеба и молотого кофе. Где-то внизу скрипнули тормоза трамвая, хлопнула дверь подъезда, лениво переговаривались соседи, выгуливавшие собак. Город жил. Жил так, словно ничего не изменилось. Вера сидела на широком подоконнике, подтянув колени к груди. На ней была старая университетская футболка с почти стершейся надписью СПбГУ и мягкие серые спортивные штаны, купленные еще в Петербурге. Волосы беспорядочно спадали к плечам, а кружка с давно остывшим чаем стояла рядом, оставленная без единого глотка. Телефон лежал экраном вниз. Специально. Она сама положила его именно так, словно это могло что-то изменить. Еще вечером Вера приняла решение. Глупое. Детское. Но единственно возможное. Она больше не станет писать первой. Не станет искать поводов. Не станет выдумывать вопросы, чтобы просто увидеть его имя на экране. Если она действительно нужна Аугусту, он обязательно появится сам. Если нет… Значит, так тому и быть.       Решение казалось правильным. Даже взрослым. Оно придавало ей ощущение контроля — пусть иллюзорного, но все же контроля над собственными чувствами. Она глубоко вдохнула и потянулась к ноутбуку. Открыла рабочие материалы. Попыталась сосредоточиться. Первое предложение, второе, третье. Глаза пробегали по строчкам, но смысл не складывался. Мысли упорно возвращались к телефону. Но себя нужно держать в руках. В конце концов, иметь хоть какую-то силу воли. Нет. Она не возьмет его. Не сейчас. Вера упрямо продолжила читать. Прошла минута, другая. На третьей Вера уже не выдержала. Рука сама потянулась к телефону, словно действовала отдельно от нее. Экран вспыхнул. Никаких новых уведомлений. Она медленно провела большим пальцем по экрану. Закрыла. Положила обратно.       Через пять минут все повторилось. Потом еще раз. И еще. В какой-то момент она поймала себя на том, что даже не открывает переписку. Ей достаточно было просто увидеть пустой экран блокировки, будто сам факт отсутствия сообщений говорил ей больше любых слов. Вера тихо усмехнулась. Невесело и больше это была усмешка над самой собой. С какой-то усталой обреченностью. — Господи…— шепот растворился в пустой квартире. Она никогда не считала себя зависимым человеком. Ни от людей, ни от обстоятельств. В университете она могла неделями жить одна, уходя с головой в учебу. В Петербурге спокойно проводила выходные дома с книгой. После переезда в Берлин научилась справляться со всем самостоятельно. Но теперь… Теперь она не могла прожить и часа, не взглянув на телефон. Это раздражало и пугало. И унижало одновременно. Она резко поднялась. Сидеть на одном месте было все труднее, она прошла на кухню. Как будто бы там ей должно было стать легче. Кухня была совсем небольшой: белые матовые фасады, деревянная столешница, несколько горшков с цветами на подоконнике, высокий металлический чайник и одинокая магнитная доска с приколотым списком покупок. Вера машинально открыла холодильник. И тут же закрыла. Снова открыла, так и не поняв, зачем вообще подошла. Потом вернулась в комнату. На журнальном столике лежала книга, которую она начала читать несколько дней назад. Она открыла ее. Прочла страницу. Не запомнила ни одного предложения. Закрыла. Телефон снова оказался в руках. На этот раз она зашла в Instagram. Не в переписку, нет, слишком просто и предсказуемо. Сначала — лента, потом — новости. Потом — профиль театра. Потом — публикации о спектакле. Она даже не искала его специально. Просто алгоритмы давно сделали это за нее. Каждый второй пост так или иначе был связан с Дилем. Вера положила телефон рядом и закрыла лицо ладонями, не желая признавать свою беспомощность. Тишина квартиры вдруг показалась оглушительной.

I see you found my underground…

Строчка песни всплыла неожиданно. Совсем некстати. Одиночество выдержать возможно, но вот тихон одиночество — вряд ли.

Nothing here has ever seen the light of day.

Она вдруг поняла, что подземельем оказался вовсе не его мир. Подземельем стал ее собственный дом. Последние несколько недель она почти не выходила без необходимости. Работа. Квартира. Магазин. Редкие встречи с Сашей. Все остальное существовало лишь через экран телефона. Она будто добровольно заперла себя в четырех стенах, где каждый звук заставлял надеяться, что сейчас раздастся уведомление, что сейчас позвонит он, что сейчас напишет, что сейчас появится. Вера медленно подошла к окну — за стеклом Берлин был живым. Студенты смеялись у входа в метро. Молодая женщина ехала на велосипеде, придерживая одной рукой букет подсолнухов. Пожилой мужчина раскладывал стулья возле маленького кафе. Жизнь продолжалась. А она словно остановилась где-то между последним сообщением и ожиданием следующего. И именно это осознание оказалось страшнее самой разлуки. Она боялась не того, что Аугуст исчезнет — Вера боялась, что за те несколько недель, которые он совершенно незаметно вошел в ее жизнь, она перестала понимать, где заканчивается он и начинается она сама.       Очень скоро ночи перестали существовать. Они больше не делились на часы. Вера просто лежала в темноте, пока потолок квартиры растворялся в сумраке, за окном гасли фонари, редкие машины оставляли на потолке длинные полосы света, а сон так и не приходил. Она переворачивалась на другой бок, закрывала глаза, считала вдохи. Пыталась представить шум Финского залива, который когда-то слышала из окна общежития или включила тихую музыку. Выключала. Иногда ей казалось, что прошло не больше получаса. Телефон показывал четыре утра. Потом — пять. Потом — половину седьмого. И только когда Берлин начинал просыпаться, когда под окнами открывалась булочная и первые трамваи с тяжелым металлическим скрежетом уходили по маршрутам, организм наконец сдавался. Она засыпала. Но это не приносило облегчения. Было тяжело, без снов, на два или три часа. А просыпалась Лифшиц разбитой. Словно вовсе не ложилась. Есть не хотелось. Вообще. В холодильнике постепенно скапливались продукты, которые она не ела. Йогурты, фрукты, купленный накануне хлеб. Она машинально наливала себе кофе. Потом вспоминала, что желудок пустой. Пыталась заставить себя съесть хотя бы тост. Делала один укус и откладывала тарелку. К вечеру появлялась слабость, а пальцы становились холодными. Начинала кружиться голова, но даже это не вызывало желания поесть. Тело будто перестало напоминать о собственных потребностях. Через неделю она все-таки записалась к врачу. Небольшая клиника находилась в нескольких кварталах от дома. Современное стеклянное здание совсем не походило на больницы, к которым она привыкла в России. Светлый холл, высокие растения в белых кашпо, запах кофе, смешанный с легким ароматом антисептика, где-то непринужденная играла тихая инструментальная музыка. Даже ожидание здесь выглядело почти уютным. Вера сидела, сцепив пальцы в замок, ноги нервно покачивались. Она буквально уставилась в окно, желая обмануть разум, чтобы не думать о своем, а думать о том, что она видит. Перед глазами мелькали люди, шел дождь, который мелкими каплями ложился на тротуар. Она не чувствовала почти ничего — одну лишь усталость. Такую глубокую, что казалось — она поселилась где-то внутри костей. — Фройляйн Лифшиц? — прозвучало мягко и совсем ненавязчиво, Вера поднялась, чтобы зайти в кабинет. Врач оказался мужчиной лет пятидесяти. Седина уже заметно серебрила виски, тонкие очки постоянно сползали на переносицу, а кабинет был заставлен книгами по психиатрии и неврологии вперемешку с горшками домашних растений. Не больничный кабинет. Скорее кабинет университетского преподавателя. Вера невольно поймала себя на мысли, что её новый врач мог быть ровесником того, по ком она так отчаянно убивается. Это заставило её усмехнуться. — Присаживайтесь.— Вера осторожно опустилась в кресло. Врач несколько секунд изучал ее карту. — Что Вас беспокоит? — он поднял глаза, изучая Веру совсем — Не знаю.— она пожала плечами. — Что именно заставило Вас записаться? Молчание затянулось. Вера долго подбирала слова, но никак не могла найти хоть что-то подходящее в словарном запасе. — Наверное… ничего конкретного. — Тогда расскажите, как Вы себя чувствуете. — Устала.— она посмотрела в окно. — После работы? — Нет. Просто… устала. Так бывает же? — Бывает.— Врач кивнул.— Давно это продолжается? — Несколько недель. — Как вы спите? — Почти никак.— Вера невольно усмехнулась.— Ночью не могу заснуть. Утром засыпаю. Днем иногда отключаюсь прямо на диване. Потом опять не сплю ночью. — Аппетит? — Почти нет. — Вес изменился? — Кажется… Да. Он сделал несколько пометок. Потом снова посмотрел на нее. Вера шумно выдохнула, понимая, что взгляд врача не сулит ничего хорошего. Он начнет копать глубже. — Что-нибудь произошло? — Вера отрицательно покачала головой слишком быстро. — Нет. — Вы уверены? — она снова кивнула, но на этот раз не так уверенно. — Просто… Я очень устала. Настолько, что…— Она замолчала. Врач не торопил, он просто ждал. И эта спокойная тишина неожиданно оказалась страшнее любых вопросов. Вера опустила взгляд на собственные руки, пальцы дрожали едва заметно. — Иногда мне кажется…— она сглотнула. — Мне кажется, что я просто хочу уснуть. Очень крепко. Чтобы никто меня не трогал и ничего не происходило. Чтобы не нужно было просыпаться и снова что-то делать. Вера поспешно подняла глаза. Будто испугалась собственных слов. — Я не собираюсь делать с собой ничего плохого. Правда. Просто… Я больше не хочу чувствовать эту постоянную усталость. Хочу, чтобы все наконец замолчало. В кабинете снова стало тихо. Врач снял очки и положил их на стол. — Спасибо, что сказали мне об этом. Это было очень важно.— мягко произнес мужчина. Он слабо улыбнулся, желая ее ободрить, но Вера отвела взгляд. Ей вдруг стало стыдно, будто она призналась в какой-то ужасной слабости. — Послушайте меня внимательно, — мягко произнес врач. — То, что вы описываете, не делает вас слабым человеком. Но это говорит о том, что вы долго жили в состоянии сильного внутреннего напряжения, и сейчас ваш организм перестал справляться в одиночку. Вера молчала, закусывая нижнюю губу. — Мы не будем делать поспешных выводов. Но я хотел бы встретиться с вами еще раз, провести несколько дополнительных обследований и, если вы согласитесь, поговорить подробнее о вашем эмоциональном состоянии.— негромко произнес врач. Вера медленно кивнула. Впервые за долгое время ей не хотелось спорить, не хотелось убеждать кого-то, что с ней все в порядке. Потому что, сидя в тихом кабинете с видом на мокрый берлинский двор, она вдруг поняла простую вещь. С ней действительно было не все в порядке. И впервые это заметил не кто-то из близких. Это заметил человек, который видел ее меньше двадцати минут.

It's the first day of the rest of your life

      Первые таблетки лежали в ладони удивительно спокойно. Обычные белые таблетки. Если не знать, для чего они предназначены, их легко можно было принять за витамины. Вера долго смотрела на блистер, потом на стакан воды, потом снова на таблетки. Никакого страха. Скорее недоверие. Неужели несколько миллиграммов вещества способны сделать то, с чем не справляется собственная голова? Она проглотила таблетку. Запила водой. И почти сразу почувствовала разочарование. Ничего не произошло. Мир не изменился. Мысли не исчезли. Сердце не стало биться спокойнее. Она даже невольно усмехнулась собственной наивности. Конечно. Так не бывает. Невозможно взять и вылечить человека за один прием каких-то чудо пилюль. Первый день прошел почти незаметно. Второй оказался уже хуже. Проснувшись утром, Вера долго не могла понять, где находится. Тело будто налилось свинцом. Каждое движение давалось с усилием, открыть глаза казалось задачей, требующей слишком много энергии. Она села на край кровати. Комната медленно покачнулась, белые стены словно на мгновение потеряли четкость. Вера зажмурилась. Пришлось подождать, чтобы головокружение прошло. Почти. На кухне она поставила чайник. Пока вода закипала, успела забыть, зачем вообще пришла. Стояла, опершись ладонями о столешницу, и смотрела в окно. Берлин жил привычной жизнью. Люди спешили на работу, дети смеялись возле автобусной остановки, кто-то торопливо пил кофе на ходу. Мир продолжал двигаться. Она — нет. К вечеру появилась тошнота. Несильная, но навязчивая. От одного запаха еды желудок болезненно сжимался. Вера заставила себя съесть половину банана. На большее не хватило сил. Врач предупреждал:

«Организму потребуется время.»

«Не прекращайте лечение самостоятельно.»

«Первые недели бывают самыми тяжелыми.»

Она честно думала, что была к этому готова. Оказалось — нет. На четвертый день пришла странная пустота. Не облегчение и не отчаяние. Скорее ощущение, будто кто-то убавил громкость окружающего мира. Лифшиц слышала голоса, замечала машины за окном, читала сообщения от Саши, но все происходило словно через толстое стекло. Без цвета, вкуса, без отклика внутри. Это пугало. Еще несколько дней назад боль хотя бы подтверждала, что она жива. Теперь же исчезла даже боль. Осталась только тяжелая вязкая тишина. Иногда ей казалось, что таблетки делают только хуже. Она открывала инструкцию, читала список побочных эффектов. Закрывала. Потом снова открывала.

«Тошнота.»

«Сонливость.»

«Усиление тревоги.»

«Нарушение сна.»

Будто кто-то описывал ее последние дни. Она подолгу сидела на полу возле кровати, прислонившись спиной к стене. Упаковка лекарства лежала рядом. Протяни руку — закрой коробку. И больше никогда не открывай. Мысль была почти соблазнительной.

«Не помогают.»

«Только хуже.»

«Зачем мучить себя?»

Она уже взяла блистер в руки. Потом вспомнила спокойный голос врача. — Если вам покажется, что лечение не работает, это не значит, что оно действительно не работает. Самое сложное — пережить первые недели. Вера медленно положила упаковку обратно. Не потому что верила таблеткам. Потому что больше не верила себе. Самым тяжелым оказалось другое. Люди вокруг продолжали жить так, будто ничего не произошло. На улицах смеялись, в кафе спорили. Влюбленные держались за руки. Кто-то раздражался из-за пробок, кто-то радовался новой работе, а Вера тратила почти все силы на то, чтобы утром просто подняться с кровати. И именно тогда она впервые поняла одну страшную вещь. Психическая болезнь почти никогда не выглядит так, как ее показывают в кино. Она редко сопровождается громкими истериками. Чаще всего это тихая, изматывающая борьба, о которой никто не догадывается. Когда самым большим достижением дня становится не законченный проект и не встреча с друзьями. А то, что ты сумел принять душ, съесть несколько ложек супа и выпить еще одну маленькую белую таблетку, надеясь, что однажды она все-таки начнет возвращать тебя самому себе.

You'll remember me, for the rest of your life

      Дни перестали различаться. Каждое утро начиналось одинаково: белая таблетка, стакан воды, пустой желудок, тошнота. Потом — бесконечное ожидание вечера, которое почему-то всегда оказывалось тяжелее самого утра. Вера все чаще ловила себя на мысли, что перестала жить по часам. Теперь ее время измерялось иначе. До таблетки. После таблетки. До приступа тревоги. После него. До короткого дневного сна. После пробуждения, когда тело становилось еще тяжелее, чем было до того, как она закрыла глаза. Иногда ей казалось, что собственный организм объявил ей войну. Она смотрела на свое отражение в зеркале ванной — бледное лицо, темные круги под глазами, собранные в небрежный пучок волосы — и с трудом узнавала девушку, которая еще совсем недавно носилась по книжному магазину, спорила с авторами, смеялась над глупыми шутками Саши и без конца строила планы. Теперь план был один: дожить до завтра. Берлин за окном жил прежней жизнью. Трамваи приходили по расписанию. На углу дома продавали свежие цветы. Во дворе хохотали дети. Иногда ветер приносил запах кофе из маленькой кофейни напротив. Все это существовало, но будто бы не для нее. Она смотрела на улицу так, словно между ней и городом выросла прозрачная стена.

It's the first day of the rest of your life

      Её подземелье оказалось удивительно тихим. В нем не было истерик, не было слез, не было громких мыслей. Только бесконечная усталость и ощущение, что ты медленно проваливаешься куда-то вниз, пока наверху продолжается обычная человеческая жизнь. Телефон почти все время лежал в ящике комода. Еще в первый день лечения Вера отключила звук. Потом вибрацию, потом уведомления. Сначала это казалось необходимостью. Каждый сигнал телефона заставлял сердце болезненно сжиматься. Каждое сообщение требовало ответа. Каждый ответ — сил, которых не было. Потом она просто перестала о нем помнить. Иногда вспоминала вечером. Смотрела на черный экран и снова убирала его обратно. Пускай весь мир немного подождет. Она все больше концентрировалась на себе. Не из любви к себе — наоборот, потому что любое внутреннее изменение пугало. Сегодня голова кружилась меньше? Или просто показалось? Почему снова дрожат руки? Почему сердце так быстро бьется? Почему утром было легче, а вечером снова накрыла тревога? Она прислушивалась к себе с почти болезненной внимательностью. Каждое ощущение становилось событием. Каждый новый симптом — поводом открыть инструкцию к препарату.

«Организму нужно время.»

Она повторяла эту фразу как молитву, не особенно веря в нее. На шестой день за окном шел дождь. Настоящий берлинский дождь. Мелкий и упрямый. Он стучал по стеклу уже несколько часов подряд, превращая город в акварельную картину, написанную серыми красками. Вера лежала на диване, накрывшись пледом. Книга лежала на груди. Она давно перестала читать, потому что просто смотрела в потолок. Мысли текли медленно. Почти лениво.

It's the first day of the rest of your life…

      Когда-то эта строчка казалась обещанием. Теперь звучала почти насмешкой. Если это действительно начало новой жизни… Почему она ощущалась такой невыносимо тяжелой? Телефон завибрировал неожиданно. Она даже не сразу поняла, что это за звук. Словно услышала что-то давно забытое. Еще несколько секунд она просто смотрела в сторону комода. Потом медленно поднялась. Открыла верхний ящик. Экран светился. August. Он звонил. Несколько секунд Вера просто смотрела на его имя. Будто не могла поверить, что оно существует не только в ее памяти. Она машинально разблокировала телефон. И застыла. Десятки непрочитанных сообщений. От Саши, редакции, тети. И почти каждый день — August.

Доброе утро.

Все в порядке?

Как ты себя чувствуешь?

Вера?

Сегодня был… тяжелый день.

Я скучаю по нашим прогулкам.

Ответь, пожалуйста, когда сможешь.

Я начинаю переживать.

Вера?

Она медленно опустилась обратно на край кровати. Пальцы задрожали. Все это время он писал. Каждый день. Не требовал, не обижался, не упрекал. Просто продолжал стучаться в дверь, которую она сама заперла изнутри. Телефон снова завибрировал. На экране все еще высвечивалось его имя. На этот раз Вера ответила почти сразу. — Да? — её голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. На другом конце несколько секунд было тихо. Потом она услышала глубокий выдох. — Вера, — очень тихо произнес Аугуст, — Я уже начал думать самое страшное. Эти слова прозвучали так спокойно, без тени упрека, что внутри у нее что-то болезненно дрогнуло. Еще минуту назад жизнь существовала в одном измерении: таблетки, тишина, дождь за окном, белые стены квартиры. Теперь же она снова разделилась надвое. На время, когда она пыталась пережить болезнь в полном одиночестве. И на время, в котором вдруг снова появился человек, не переставший искать ее, даже когда она сама исчезла почти для всего мира.

It's the first day of the rest of your life

      Сердце среагировало раньше головы. Оно радостно сжалось. Так быстро, что Вера даже улыбнулась. Совсем немного, почти незаметно, а потом пришел страх. Тот самый, который невозможно объяснить логикой. Она хотела увидеть его. Каждой клеткой своего тела. Хотела услышать его голос не через динамик телефона. Хотела снова посмотреть ему в глаза. Хотела убедиться, что он настоящий. Что не исчез. Что все это время действительно ждал ее. И именно это желание испугало ее больше всего. Вера сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Она вдруг поняла, что смысл слов песни, которая играла на репите, изменился. Первый день новой жизни никогда не начинается с ощущения счастья. Он начинается со страха сделать первый шаг, страх снова довериться, страх снова открыть дверь человеку, который способен стать целым миром. Она поднялась и подошла к зеркалу в прихожей, долго смотрела на свое отражение. По ту сторону была бледная и осунувшуюся девушка, чьи глаза выцвели, а силы покинули её тело. Но она была гораздо живее, чем ещё недели две назад. Внешне она будто бы возвращалась к себе. Внутри… Внутри все было гораздо сложнее. Она медленно коснулась холодного стекла кончиками пальцев. «Что ты будешь делать, когда увидишь его?» — вопрос прозвучал почти шепотом, хоть и был в ее мыслях. Ответа не было. Еще совсем недавно ей казалось, что счастье — это раствориться в человеке полностью, не замечать времени, жить встречами и дышать ожиданием. Теперь она знала, насколько опасной может быть такая любовь. Не потому, что Аугуст сделал ей больно. Нет. Он вообще ничего плохого ей не сделал. Все произошло внутри нее самой: она слишком быстро позволила одному человеку стать центром собственной вселенной. И когда этот центр исчез хотя бы на время, вся система перестала существовать. Вера больше не хотела так. Она хотела любить. Очень хотела. Но не ценой самой себя. Телефон снова оказался в руках. Она открыла переписку — пальцы зависли над клавиатурой. Она не знала что ей написать, да и стоило ли? Их короткий телефонный разговор дал понять, что с ней все в порядке, хоть это и вранье. Она пишет что-то очень клишированное и емкое, даже не запоминает и сразу закрывает телефон. Потому что Вера прекрасно понимает: когда он вернется в Берлин, ей придется встретиться не только с Аугустом Дилем. Ей придется встретиться с той частью себя, которая все еще была готова без остатка утонуть в человеке, которого она любила.       Вечера наступали незаметно. Осенний Берлин растворялся в холодных сумерках. За окном медленно вспыхивали фонари, отражаясь в мокром асфальте длинными золотыми полосами. Дождь наконец закончился, но воздух оставался тяжелым, пахнущим сырой листвой и камнем. Где-то во дворе захлопнулась дверь подъезда, проехал велосипед, а затем город снова погрузился в привычную тишину. В квартире горел только торшер. Его теплый янтарный свет не доставал до углов комнаты, оставляя книжные полки и письменный стол в мягком полумраке. Вера сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, на коленях лежал плед, а чай давно остыл. Она даже не заметила этого. Телефон привычно (для последних дней) лежал экраном вниз. С тех пор как лечение немного стабилизировало ее состояние, она перестала бояться брать его в руки. Но привычка открывать сообщения только тогда, когда хватало сил, никуда не исчезла. Экран вспыхнул. Один раз, потом еще. Она перевернула телефон. August.

«Я дома.»

Всего два слова. Без фотографий. Без вопросов. Без привычной эмоджи в виде разбитого сердца в конце. Вера долго смотрела на сообщение. Так долго, что экран успел погаснуть. Она снова коснулась его пальцем.

«Я дома.»

Странно. Этой короткой фразы оказалось достаточно, чтобы внутри что-то болезненно дрогнуло. Он действительно вернулся. Не через неделю, не когда-нибудь потом. Он уже был в Берлине. Совсем рядом.

Don't fuck it up

Музыка негромко играла в наушниках. Она включила песню машинально. Теперь слова будто растворялись в воздухе квартиры. Вера невольно прикрыла глаза. Все, что с ней происходило в последние дни именно так все и ощущалось — текстом этой песни. И что она ощущала? Не любовь. Не влюбленность. Что-то гораздо глубже. Будто он действительно поселился где-то под кожей. Стал частью кровотока. Чем сильнее она пыталась жить отдельно от этих чувств, тем отчетливее понимала — избавиться от них невозможно. Она открыла переписку. Пальцы зависли над клавиатурой.

«Я рада.»

Стерла.

«Как долетел?»

Стерла.

«Можно увидеться?»

Эти слова она даже не успела дописать. Телефон снова лег экраном вниз. Нет. Еще не сейчас. Если она ответит… Все снова начнется. Утренние сообщения, ожидание звонков, минуты до встречи. Часы после расставания. Она слишком хорошо помнила, как быстро чужой график стал важнее собственного. Как незаметно вся жизнь начала строиться вокруг одного человека. Как страшно оказалось потерять этот центр. Нет. Она только начала возвращать себя. Нельзя снова позволить себе исчезнуть.       Часы показывали половину одиннадцатого. За окном почти стихли машины. Дом напротив медленно гасил окна. В квартире было настолько тихо, что Вера слышала собственное дыхание. Телефон завибрировал. На этот раз не сообщением. Звонком. На экране снова появилось его имя. August. Она замерла. Как и всякий раз. Пальцы сами потянулись к зеленой кнопке. Остановились в нескольких миллиметрах.

It's the first day of the rest of your life

Строчка неожиданно прозвучала особенно отчетливо. Чем ближе он становился… Тем сильнее ей хотелось сделать шаг назад. Не от него. От самой себя. От той Веры, которая была готова бросить все ради одного телефонного звонка. Звонок продолжал идти. Она слышала каждую секунду. Каждый гудок. Каждый из них отзывался где-то под ребрами. Ей хотелось ответить, хотелось услышать его голос. Но палец так и не коснулся экрана. Через несколько секунд звонок оборвался. Тишина оказалась почти оглушительной. Вера еще долго сидела неподвижно, пока телефон лежал на полу рядом. Экран снова погас. Она осторожно подняла его, открыла журнал вызовов. Один пропущенный. Всего один. Но почему-то именно он казался самым тяжелым за последние недели. Она знала Аугуста. Наверняка сейчас он смотрел на собственный телефон с тем же непониманием. Наверняка думал, что сделал что-то не так. Что снова ее напугал, что поторопился и от этого становилось еще больнее. Потому что виноват был не он. Виновата была болезнь. И тот страх, который она оставила после себя. Страх снова полюбить настолько сильно, чтобы перестать существовать отдельно. Вера медленно подтянула колени к груди. Уткнулась в них лбом. За окном продолжал жить Берлин. А внутри нее две женщины отчаянно спорили друг с другом. Одна тянулась к нему: хотела услышать его голос, хотела открыть дверь и позволить ему снова войти в ее жизнь. Другая — испуганная, едва начавшая подниматься после собственного падения — повторяла только одно: — Не торопись. Не потеряй себя снова.