Они не разговаривают

Когда в комнате не остается никого, кроме них двоих, у Дина сбивается дыхание. Ничего особенного, просто грудь сжимает до неприятного спазма. Он сильнее стискивает пальцами края стола, на котором сидит. На секунду ему кажется, что это его предсмертная агония, галлюцинация напоследок, в которой он смог бы найти покой, если бы не маниакальный талант находить несостыковки. Им всегда чертовски не везло — кому как не Винчестерам знать, как сверхъестественным тварям нравится забираться в людские головы и водить вокруг пальца, пока последняя капля крови в человеческих телах не иссохнет. Монстры уже бесчисленное количество раз использовали образ Каса, чтобы добиться своего. Они всегда знают, на что надавить. С какого черта тогда этот раз отличается? Дин боится поднять глаза. Кажется, сделай он это, и Кастиэль рассыплется, растворится, снова исчезнет, словно его тут и не было. Словно Дин выдумал себе весь сегодняшний день, и спасти эти голубые глаза у них так и не вышло.  В ушах начинает гудеть и он все таки заставляет себя поднять голову. — Ты вообще реален? — ухмылка выходит кривой, совершенно нелепой, и он спешит стереть ее с лица, едва ли столкнувшись с чужими глазами. Вдруг услышать, как из родных губ звучит искаженный голос, до безумия страшно. Дина бросает в холод. Он врезается забитым взглядом куда-то в сторону и в этой секундной тишине снова почти уверен, что в комнате, на самом деле, никого нет. Но сбоку слышится тихий смешок и он тут же оборачивается. Кас усмехается той теплой, маленькой улыбкой, которую Дин вечно хранит там, в груди, откуда в те редкие случаи, когда он вспоминает, разливается целительное тепло.  — Насколько могу судить, — его поза расслаблена, руки в карманах плаща. И хотя глаза по прежнему полны печали и истощения, его умиротворенный вид ломает что-то в самом воздухе. В горле встает ком. И вот уже Дин совсем не успевает подумать, как его рука тянется к затасканному плащу, сжимает со всей невысказанной тревогой и тянет на себя. Кастиэль тут же шагает навстречу, словно пылинка, стремящаяся к наэлектризованной поверхности. Вторая рука хватает его с другой стороны и Дин зажмуривается, осторожно кладя голову на ангельскую грудь.  Снова тихо. Он боится пошевелиться. Пальцы начинают ныть от силы, с которой он цепляется за ткань, которой ему так странно не хватало. На макушку ложится теплая ладонь и Дин даже не замечает, как сухо всхлипывает и прижимается ближе. Только чувствует, как пряди волос бережно перебирают между пальцами. Если это все же предсмертные галлюцинации, то Дин не против. Больше не против. Другая рука находит свой покой на его плече, там, где в самые тяжелые дни горит отпечаток — тот, на который в последнее время Дин смотрел слишком часто; тот, к которому сам начал тянуть ладонь в моменты самой невыносимой тоски. Кастиэль прижимает его еще ближе, и Дин, не задумываясь, обхватывает его руками, не в силах прекратить жмуриться. Может, если он откроет глаза, ему придется столкнуться с реальностью, где он снова отчаянно цепляется за одеяло: откроет глаза, а вместо теплого света и горячих рук — пронзающая одиночеством темнота. От этой мысли по затылку бегут мурашки. Раньше, когда у них было все время мира, — как кажется Дину теперь, — они никогда не обнимались так. «Друзья так не обнимаются» — это он говорил себе каждый раз, когда чувствовал нелепый порыв лишний раз притянуть Каса теснее, уткнуться в его шею и попросить остаться. Но потом, когда Кастиэль отставил его, казалось, насовсем, все, о чем он только мог мечтать, — это прижаться к нему так крепко, как только сможет.  Поэтому теперь, когда Дин чувствует, как ангельская рука нежно очерчивает его бровь и скулу большим пальцем, первая слеза скатывается раньше, чем он успевает поднять глаза. Кастиэль смотрит с сожалением. Синяя радужка, полная беспокойства и извинений; изгиб бровей, в котором читается слишком многое. Губы прижимаются ко лбу, когда слезы начинают бесконтрольно катиться по веснушчатому лицу. Они не разговаривают. Таинство, покой которого нарушит любое произнесенное вслух сомнение.  В эту минуту Дин больше не волнуется о том, что реально, а что — нет. Пока Его губы утешают разум, а рука подставлена, чтобы Дин мог ластиться к ней, роняя горячие слезы, он выбирает не думать.