Голос в темноте

Связь в этом отеле была отвратительной. Нил сидел на подоконнике, прижавшись виском к холодному стеклу. За окном шумел Портленд, мокрый от ноябрьского дождя. В трубке потрескивало, и сквозь помехи пробивалось ровное, тяжелое дыхание Эндрю. Между ними было три тысячи миль. Нил рассеянно коснулся шнурка на шее, где под футболкой грелся металл ключей. — Ты молчишь, — произнес он. — Это плохое молчание? Вопрос был риторическим. Нил давно научился различать оттенки тишины Эндрю. Сегодняшняя была густой, почти осязаемой, с привкусом раздражения. — У тебя снова было это ебаное шоу, — сказал Эндрю, не спрашивая. Нил усмехнулся. Шоу — так Эндрю называл послематчевые интервью, где журналисты пытались вытянуть из Нила хоть слово о прошлом. — Я сказал ровно два: «Мы победили». — Ты стоял в этом свитере, и камера снимала твои ключицы. Кому ты пытаешься врать, Джостен? Внутри Нила что-то потеплело. Эндрю смотрел эфир. Заметил свитер с широким воротом, сползавший на плечо, открывая шрамы. Эндрю считал это личным, только своим, и Нилу нравилось, когда тот бесился из-за таких мелочей. Это значило «я вижу тебя». Это значило «мое». — Ты ревнуешь к многомиллионной аудитории? — позволил себе тихий смешок Нил, но тут же осекся, услышав характерный скрип. Эндрю откинулся в кресле. Нил отчетливо представил его: волосы растрепаны после душа, челюсть сжата, в свободной руке — незажженная сигарета, которую тот машинально крутит между пальцами. Их гостиная в Колумбии, потрепанное коричневое кресло. — Я хочу, чтобы ты был здесь, — сказал Эндрю безэмоционально, но Нил услышал скрытое: «Я хочу контролировать то, что тебя касается». — Расскажи мне о доме. — Твой кот опять ссал в раковину. — Это наш кот. И он выражает протест. — Против чего? — Что нас нет дома. Он скучает. Эндрю хмыкнул. Этот почти беззвучный выдох был лучше любой улыбки. В животе Нила закрутилось знакомое чувство, приятное — ревность Эндрю и расстояние между ними, давало интриги. Разговор потёк сам собой. Короткие реплики и небольшие предложения. Но интонации менялись: голос Эндрю становился ниже, вязче. Нил уже не слушал слова — он слушал ритм. Дыхание замедлялось, паузы между фразами удлинялись. — Ты в порядке? — спросил Нил, хотя сам едва справлялся с пульсом. — Нет, — коротко ответил Эндрю. И после паузы: — Я думаю о тебе. В этих словах не было романтики — только факты. Эндрю думал о нем в том смысле, в каком хищник думает о загнанной добыче. Нил откинул голову на раму, чувствуя бегущие по спине мурашки. — Расскажешь? — Да.

---

Все началось не с эротики. Все началось с приказа. — Сними свитер. Нил моргнул, глядя в темноту за окном. Сердце пропустило удар. — Мы... ты уверен? «Ты уверен» было их кодом безопасности. Эндрю никогда не начинал того, чего не хотел, но Нил должен был убедиться, что сегодня прошлое не триггерит его парня. Секс по телефону был новой территорией — слишком абстрактной, слишком новый, слишком интимной. — Я не повторяю дважды, — отрезал Эндрю, и его голос прозвучал жестко. — Или ты ждешь письменного приглашения? — Нет. Хорошо. Нил включил громкую связь. Динамик исказил голос Эндрю, добавив металлических ноток. Стягивая свитер через голову, Нил задел ключи на шее — те тихо звякнули. — Ты слышал это? — Да. Они все еще на тебе. — Всегда. Ты ведь знаешь. Воздух в номере коснулся обнаженной кожи прохладой. Нил не был смущен — стеснительность они потеряли еще в общежитии, где он принципиально переодевался, не отворачиваясь, доказывая Эндрю, что его тело — не секретное оружие и не стыд. Но сейчас, без зрительного контакта, без возможности коснуться, каждое ощущение обострилось до предела. Кондиционер гнал ледяной воздух, и соски сжались в твердые горошины. Нил провел по груди ладонью — кожа покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. — Что ты сейчас чувствуешь? — спросил Эндрю. Нил задумался, он должен был быть честным. Эндрю требовал правды, а не красивых слов. — Холодно. Кондиционер. Соски твердые — мурашки по всему телу. Я нервничаю, сердце колотится где-то в горле. — Почему? — Потому что не вижу тебя. Не могу определить, всё ли в порядке, если не смотрю. Мне нужно видеть твое лицо, Эндрю. На том конце повисла пауза — хорошая пауза. Эндрю обдумывал информацию. — Я в порядке, — наконец произнес он, и это прозвучало почти как обещание. — Сейчас я главный. Доверься мне. Положи руку себе на грудь. Туда, где шрамы. Нил подчинился. Его ладонь легла на неровную, изуродованную ткань левой стороны груди — ту самую, которую Эндрю однажды касался губами в темноте их комнаты. Шрамы под пальцами были жесткими, нечувствительными, но кожа вокруг горела. — Чувствуешь? — Да. — Голос Нила дрогнул. — Я чувствую тепло своей руки, но не чувствую прикосновения там, где ожоги. Только давление. — Обведи их. Медленно. Нил повел пальцами по извилистым краям старого ожога — туда, где мертвая ткань встречалась с живой, чувствительной. Разница была невероятной: немота рубцов и острая чувствительность кожи вокруг них. Он задышал чаще. — Я бы сделал это языком, — произнес Эндрю обычным тоном, будто говорил о погоде. — Провел бы по границе, где ты еще можешь чувствовать. Ты всегда дергаешься в этом месте. У Нила перехватило дыхание. Он помнил каждую такую ночь. Эндрю никогда не касался его шрамов с жалостью — только с собственничеством. Чтоб Нил знал, что он только его, ничей больше. Изучал карту боли и удовольствия, нанесенную на тело Нила другими людьми, и переписывал ее заново. — Эндрю... — Замри. Не смей двигать рукой, пока я не скажу. Нил замер. Его пальцы остановились у нижнего края шрама, там, где начинались ребра. Сердце билось прямо под ладонью — сильно, неровно. В телефоне что-то скрипнуло: Эндрю переместился в кресле. — Теперь вторую руку положи на живот, — скомандовал он. — Просто положи. Не двигай. Нил опустил правую ладонь на плоский живот — туда, где мышцы уже начали непроизвольно сокращаться от возбуждения. Он чувствовал тепло собственной кожи. Каждое нервное окончание кричало, требуя движения, но он ждал. — Ты ждешь, — произнес Эндрю, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо. Расскажи мне, где ты. — На подоконнике. Стекло холодное — я чувствую его спиной. Дождь за окном. Улица внизу мокрая, отражает фары. — Ты голый по пояс перед всем Портлендом. — Шторы открыты, — признался Нил с замиранием сердца. На том конце провода воцарилась убийственная тишина. Затем — глубокий, рваный вдох. — Ты хочешь, чтобы тебя увидели, Джостен? — голос Эндрю стал опасно низким. — Или ты хочешь, чтобы я представил, как кто-то смотрит на то, что принадлежит мне? — Второе, — выдохнул Нил, даже не успев подумать. — Я хочу, чтобы ты представил, что кто-то смотрит, а ты все равно главный. Ты все равно контролируешь. — Блядь, Нил... — Это правда. — Я знаю. Именно поэтому ты опасен. — В голосе Эндрю послышалось что-то похожее на восхищение пополам с раздражением. — Расстегни джинсы. Медленно. Я хочу слышать каждый звук. Пальцы Нила нащупали пуговицу. Металл был холодным, неприятным на ощупь. Он расстегнул ее — тихий щелчок прозвучал в тишине номера как выстрел. Затем взялся за язычок молнии и потянул вниз, позволяя каждому зубцу расходиться с характерным треском. Звук был неприлично громким, заполнял все пространство. Нил знал, что Эндрю там, за три тысячи миль, закрыл глаза и слушает только это. — Слышишь? — спросил Нил. — Да. Громче, чем я думал. — Голос Эндрю сел, стал хриплым. — Не снимай. Просто приспусти. Нил приподнял бедра, стаскивая джинсы вместе с боксерами до середины бедер. Ткань плотно обхватила ноги, ограничивая движения. Прохладный воздух коснулся возбужденной, влажной от смазки плоти, и Нил не сдержал тихого стона. Головка члена болезненно терлась о грубую ткань джинс. — Ты уже мокрый, — констатировал Эндрю. — Я знаю этот звук. Когда ты двигаешься, кожа трется о ткань. Рассказывай. — Я возбужден, — голос Нила звучал хрипло. — Сильно. Головка вышла наружу — она сейчас трётся о джинсы, это грубо. Немного больно, но... хорошо. Смазка уже выступила — я чувствую ее на бедре, она холодная от воздуха. — Коснись там. Только подушечками пальцев. Я хочу, чтобы ты описал текстуру. Нил опустил пальцы к основанию члена — туда, где кожа была наиболее чувствительной. Он едва касался, но даже это легкое прикосновение послало электрический разряд вверх по позвоночнику. — Кожа здесь... мягкая, — прошептал он. — Но ствол твердый. Он горячий — горячее, чем остальное тело. Пульс бьется прямо здесь, прямо под пальцами. Я чувствую каждый удар. — Обхвати себя. Всей ладонью. Сожми сильно — так, как это сделал бы я. Нил подчинился. Его собственная ладонь легла на член, сжала с силой — возможно, даже слишком сильно, до легкой боли, но именно это ему и было нужно. Именно так касался Эндрю: без колебаний, без нежности, с уверенностью обладания. Нил издал сдавленный, гортанный звук, больше похожий на всхлип. — Да. Вот так. Не двигай пока. Просто держи. — Эндрю дышал тяжелее, и Нил слышал теперь, как шелестит ткань на том конце. Эндрю явно расстегнул собственные джинсы, высвобождая себя. — Расскажи мне о давлении. — Тяжесть, — Нил сглотнул. — Моя ладонь сухая, трение... недостаточно влажно. Член пульсирует, он тверже, чем обычно. Я чувствую вену снизу — она набухла, пульсирует. — Теперь добавь слюны. Я разрешаю. Смочи ладонь. Нил поднес левую руку к лицу — та, что лежала на шрамах, — и облизал ладонь широким, влажным движением языка. Он сделал это громко, намеренно, зная, что Эндрю слышит. Слюна была теплой, скользкой. Когда он снова обхватил член, скольжение стало идеальным: влажная ладонь задвигалась по стволу с мягким, чавкающим звуком. — Блядь, — выдохнул Эндрю, и в этом слове было всё. — Я слышу тебя. Ты мокрый, громкий. Ты делаешь это для меня? — Только для тебя. Всегда только для тебя. — Замри. Нил замер с рукой на члене — мышцы бедер дрожали от напряжения. Он был на грани, уже слишком близко, и остановка посреди движения вызвала почти физическую боль. — Что? — голос сорвался. — Мы не торопимся, — произнес Эндрю, и Нил услышал в его голосе ту самую упрямую, жесткую ноту, которая значила «я забочусь о тебе, даже если ты думаешь, что хочешь другого». — Я хочу, чтобы ты коснулся себя ниже. Под яйцами. Там, где я обычно оставляю пальцы, когда беру тебя в рот. От этих слов Нила прошиб озноб. Он переместил влажную ладонь ниже, прошелся по подтянувшейся мошонке — кожа там была тонкой, сморщенной, чувствительной до головокружения, — и коснулся промежности. Промежность была влажной от пота и смазки, горячей, мышцы там сокращались в такт сердцебиению. Нил надавил — легко, вопросительно. — Да, здесь, — подтвердил Эндрю, будто видел его. — Надави сильнее. Ты знаешь, как. Нил нажал двумя пальцами на точку за мошонкой — ту самую, которую Эндрю всегда стимулировал языком или большим пальцем. Ощущение было непрямым: давление снаружи отдавалось внутри, где простата набухла и требовала внимания. Он застонал, не сдерживаясь, и звук эхом отразился от пустых стен гостиничного номера. — Ты сейчас громкий, — заметил Эндрю с оттенком собственнического удовольствия. — Соседи услышат. Мне плевать. Скажи, что ты хочешь делать со мной, когда вернешься. — Я хочу... — Нил облизал пересохшие губы. — Я хочу, чтобы ты сел в то кресло. Я встану на колени между твоих ног. Ты положишь руку мне на затылок — не давить, просто держать, контролировать. Я возьму тебя в рот. Не быстро. Я хочу растянуть это: сначала языком под головкой, там, где ты самый чувствительный. Ты всегда вздрагиваешь, когда я провожу там... Эндрю на том конце издал звук — низкий, грудной стон, который он явно пытался сдержать. Нил услышал, как участились влажные, ритмичные шлепки — Эндрю дрочил себе, слушая его голос. Это осознание ударило в голову сильнее любого алкоголя. — Продолжай, — голос Эндрю был сдавленным, напряженным. — Ты будешь смотреть на меня сверху вниз. Твои зрачки расширены, почти черные — я знаю этот взгляд. Твоя челюсть сжата, ты стараешься не показывать, насколько тебе хорошо, но я знаю. Я всегда знаю. Я возьму глубже — до самого горла, пока не почувствую тебя здесь, — Нил коснулся своего кадыка свободной рукой. — И тогда ты не выдержишь. Ты сожмешь мои волосы в кулак и начнешь двигать мою голову сам. Быстрее, жестче. Позволишь себе потерять контроль. — Нил, — в голосе Эндрю послышалось предупреждение. — Ты кончишь мне в горло. Я хочу почувствовать это — горячее, соленое. Как ты пульсируешь у меня на языке. А потом ты откинешься в кресле и будешь смотреть, как я облизываю губы, и скажешь: «Хороший мальчик». Только это. Больше ничего не нужно. Тишина на том конце стала абсолютной — даже дыхание прекратилось. Затем раздался резкий, сдавленный выдох, почти рык, и ритмичные звуки стали отрывистыми, судорожными. Нил знал этот ритм — Эндрю кончал. Он представил, как напрягаются мышцы его живота, как запрокидывается голова, обнажая горло, как сперма — горячая, белая — выплескивается на сжатый кулак. От этой картины собственное возбуждение Нила стало невыносимым. — Можно мне? — выдохнул он, и голос прозвучал жалобно, умоляюще. — Эндрю, пожалуйста. — Да, — голос Эндрю был низким, разбитым после оргазма, но твердым. — Сейчас. Я хочу слышать, как ты кончаешь. Двигай рукой быстро. Сожми сильнее у головки. Думай обо мне. Нил задвигал кулаком — быстро, беспорядочно, без прежнего контроля. Влажные звуки заполнили комнату. Он сжал пальцы у самой головки, там, где кожа была тоньше всего и где каждое прикосновение посылало искры в позвоночник. Думай обо мне. Он думал о глазах Эндрю — светло-карих, почти золотых в полумраке, — о его руках на своих бедрах, о запахе сигарет и мыла, который всегда держался на его коже. Оргазм накатил внезапно, скрутил мышцы живота в тугой узел. Нила выгнуло дугой на подоконнике — он ударился затылком о стекло, но даже не заметил боли. Сперма выплеснулась ему на живот, на грудь, на все еще сжимающие член пальцы — горячая, густая. Он кончал долго, содрогаясь всем телом, издавая хриплые, сорванные стоны, которые даже не пытался контролировать. Когда последняя судорога отпустила, Нил обмяк. Телефон соскользнул с плеча на подоконник, и он подхватил его мокрыми, липкими пальцами. В трубке было тихо. Только дыхание — два дыхания, постепенно выравнивающихся, синхронизирующихся, будто они лежали рядом. — Нил, — наконец произнес Эндрю, и в голосе не было ни вопроса, ни требования. Нил здесь. Его Нил. — Я в порядке, — ответил Нил прежде, чем Эндрю успел спросить. — Лучше, чем в порядке. Это было... — Не надо. — Эндрю оборвал его, но мягко. — Просто помолчи. Нил улыбнулся в темноту. Он лежал на подоконнике, голый, липкий, с приспущенными до колен джинсами, и глупо улыбался. В голове было пусто и легко. Между ног саднило от перевозбуждения, мышцы бедер все еще дрожали. Он чувствовал, как остывает и подсыхает сперма на животе — неприятное ощущение, которое он пока не хотел прерывать. — Ты дышишь, — произнес Эндрю минуту спустя. — Ты тоже. — Я знаю. Еще одна долгая пауза — на этот раз комфортная, как старое, разношенное кресло. — Мне нужно прибраться, — сказал Нил, глядя на беспорядок на своем животе. — И джинсы, кажется, безнадежны. — Выброси их. — Они дорогие. — Мне плевать. Ты в них выглядишь как шлюха. — Это комплимент? — Это констатация факта. Иди в душ, Джостен. — Да, сэр. В телефоне послышался смешок — короткий. Нил улыбнулся, так как услышать такое от Эндрю, было за гранью невозможного. — Я вернусь через четыре дня, — сказал он, поднимаясь на слабых ногах. Сперма потекла вниз по животу, холодная и скользкая. — Я знаю. Твой график лежит передо мной. — Ты распечатал мой график? — Заткнись и мойся. Гудки. Эндрю повесил трубку первым — как всегда. Но в груди Нила не было пустоты. Там, в районе солнечного сплетения, где раньше жил только страх и пепел, сейчас разливалось ровное, спокойное тепло. Четыре дня. Восемь матчей. Два перелета. А потом — Колумбия, тяжелая рука Эндрю на затылке. Уже по-настоящему. Без помех. Он взял телефон и набрал сообщение — короткое, но важное: «Спасибо». Ответ пришел через минуту. «Иди в душ, придурок». Нил рассмеялся — тихо, хрипло, счастливо — и направился в ванную.