Правила притяжения

      Тренировочная студия «XLOV» в полночь была похожа на аквариум: огромные зеркала отражали холодный неоновый свет, а в углу, прижавшись спиной к станку, сидел Хён. Он тяжело дышал после третьего прогона новой хореографии, капли пота стекали с кончика носа на выцветшую футболку. Всё тело ломило, но болел не только пресс. Болела голова от мысли, которая не давала покоя вторую неделю.        Руи.       Хён зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Он знал себя. В свои двадцать три он был классическим «мачо» — широкие плечи, хрипловатый голос, взгляд исподлобья. Девушки, бары, короткие и ни к чему не обязывающие романы. Простое, понятное течение жизни. И вот — этот… парень. — Хённи, ты чего такой замученный? — бархатный голос разрезал тишину, заставив мышцы живота Хёна предательски сжаться.       Словно читая мысли Хёна, будто чувствуя бесконечно пролетающее в голове собственное имя, появился Руи. Он вошёл без стука, что было его коронной фишкой. На нём был огромный свитер оверсайз, сползающий с одного плеча, открывая ключицу, и узкие кожаные штаны, в которых он выглядел так, словно сошёл с обложки альбома 90-х. Его фирменная «лисья» улыбка уже заняла место на губах. Глаза в лёгком прищуре будто говорили: «я знаю, что ты думаешь обо мне» — Я не Хённи, — буркнул Хён, отворачиваясь к стене, лишь бы лишний раз не пересекаться глазами с этим парнем. — Иди спать, завтра рано вставать.       Но Руи не ушёл. Он, словно огромный кот, прошёлся по периметру комнаты, не касаясь пола каблуками, будто любой лишний звук разобьет зал вдребезги. Подошёл к столику с водой и, взяв бутылку Хёна, сделал глоток. Долгий. С запрокидыванием головы. Кадык Руи — такая уязвимая, тонкая часть его горла — двигался ритмично.       Хён сглотнул. — Твоя вода, — протянул Руи бутылку младшему. — Или мне нельзя было? — Можно. Просто у меня аллергия на наглость, — огрызнулся Хён, но руку за бутылкой не поднял. — Ах да, — Руи опустился на пол ровно напротив, скрестив ноги с такой непринуждённой грацией, словно это был не холодный линолеум тренировочной студии, а шёлковые простыни его спальни.       Он откинулся назад, опираясь на прямые руки, и это простое движение заставило ткань его узких штанов натянуться на бёдрах. Из-за чертовски опасной, неприлично низкой посадки — Хён мысленно проклял корейских дизайнеров в сотый раз за этот месяц — оголилась полоска поясницы. Тонкая, бледная кожа, два позвонка, выступающие чуть сильнее, чем следовало бы, и — тёмная впадина копчика, уходящая туда, куда Хён запретил себе смотреть чуть ли не сразу после их знакомства.       Но он всё равно посмотрел.       И случайно заметил красный шнурок. Тонкая нить, почти незаметная в полумраке, опоясывала узкие бедра Руи, теряясь где-то под тканью штанов. «Надеюсь, что это часть его сценического образа, которую он забыл снять» Хён не знал, так ли это. И знать не хотел.       Он себе врал. Очень хотел.       Голова закружилась. Кровь, которая ещё минуту назад мирно циркулировала по всему телу, вдруг рванула куда-то вверх — к щекам, к ушам, к шее. Он почувствовал, как горит лицо. Как предательское тепло разливается по скулам, спускается ниже, туда, где сердце начинает отбивать бешеный ритм. — Ты чего такой красный? — мурлыкнул Руи, прекрасно всё видящий даже без света.       Хён промолчал. Сжал челюсть так, что заныли зубы. — Почему ты так смотришь? — Руи наклонил голову под идеальным углом — чуть вбок, чуть вниз, прикусывая кончик языка. Он изображал невинность так умело, что это само по себе было провокацией. Глаза распахнуты, ресницы трепещут — ангел, мать его, с грязными мыслями за пазухой. — Будто я тебя укусить собираюсь.       Пауза. Медленная, тягучая, как карамель. — Или... — голос Руи упал до шёпота, — ты хочешь, чтобы я действительно тебя укусил?       Он чуть приподнял бровь, и в этом жесте было столько настойчивого намерения, что Хён физически ощутил, как чьи-то зубы смыкаются на его ключице. На плече. На внутренней стороне бедра. Он моргнул, прогоняя видение, но оно не уходило. — Прекрати, — выдохнул Хён.       И испугался собственного голоса. Потому что голос сел. Превратился в хрип, в какое-то животное, низкое рычание, которое не имело ничего общего с тем, как он разговаривал с менеджерами или фанатами. Это был голос человека, который балансирует на краю.       Руй услышал это. Конечно, услышал. Его ноздри едва заметно раздулись — как у хищника, учуявшего страх и желание одновременно. — Что прекратить? — переспросил он, и слова посыпались из него, как пули — быстрые, острые, точные. — Замечать, как ты отводишь взгляд, когда я снимаю кофту на разминке? Как смотришь в пол, когда я поправляю волосы? Как твои глаза бегают по моей шее, когда я пью воду, и ты думаешь, что никто не видит?       Руй подался вперёд, сокращая расстояние. Его дыхание касалось лица Хёна. — Как ты сжимаешь палку для микрофона в два раза сильнее, когда я прижимаюсь к тебе спиной в танце? — продолжил он, чеканя каждое слово. — Когда мои бёдра касаются твоих, и ты замираешь на полтакта. На полсекунды. Но я чувствую. Я всё чувствую, Хён.       Руй буквально выплёвывал эти слова-иглы, но на его лице при этом цвела такая сладкая, ядовитая, невозможная улыбка, что Хёна замутило от противоречия. Как можно одновременно ненавидеть человека и хотеть раздеть его языком? Как можно одновременно мечтать заткнуть ему рот поцелуем и придушить, что бы эта улыбка пропала?       Из-за неизмеримо сильной усталости — трёхчасовой тренировки, бесконечных повторений одного и того же движения, нервного напряжения последних недель — ему вдруг показалось, что оба варианта одинаково хороши.       Задушить. Прямо сейчас. Схватить за эту тонкую, хрупкую шею, обтянутую воротником оверсайз-свитера, и сжать. Чтобы этот ядовитый рот наконец замолчал. Чтобы эти лисьи глаза расширились от ужаса, а не от удовольствия.             Или...       Поцеловать. Впиться в эти наглые, насмешливые губы. Проглотить каждое колкое слово, превратить его в стон. Сделать так, чтобы Руй забыл, как дразнить, и вспомнил только, как просить.       Хён зажмурился. В висках стучало.       «Ты больной, — сказал он себе. — Ты больной, ты что гребанный гомик?».       Но когда он открыл глаза, Руй всё ещё сидел напротив. Всё ещё улыбался. И красный шнурок на его бёдрах теперь казался не просто деталью одежды, а спусковым крючком, который Хён боялся нажать больше всего на свете.       И одновременно — мечтал нажать. — Ты просто ищешь внимания, — голос Хёна прозвучал глухо, словно из-под воды, хотя внутри него всё кипело. Специально меня провоцируешь. — Он сделал паузу, проглатывая ком в горле, и добавил уже жестче: — Я гетеро. И меня не интересует подобное.       Он резко поднялся с пола, используя свое преимущество — рывок, на который Руй явно не рассчитывал. Хён навис над ним, будто скала над ручьем. Разница в росте была не огромной, каких-то пять сантиметров, но в весе, в ширине плеч, в массе мышц, которые Хён нарабатывал в тренажерном зале, пропасть казалась колоссальной. Его тень упала на лицо Руя, и Хён надеялся, что это выглядит устрашающе. — Тебе нравится дразнить меня, — продолжил он, чеканя каждое слово, — потому что ты знаешь: я не поведусь. Потому что мне не нравится то, что предлагаешь ты.       Он хотел, чтобы это прозвучало как приговор. Но кончик его собственного уха горел огнём, и Хён ненавидел себя за этот предательский румянец, который в полутьме студии, надеялся он, не будет заметен.       Руй не отшатнулся. Более того — уголки его губ поползли вверх в медленной, ленивой улыбке человека, который только что снял с покера джекпот. — То есть... — протянул Руй, и его голос сочился мёдом и мышьяком одновременно, — тот факт, что у меня есть что-то, чего нет у твоих бесконечных девушек... тот факт, что я — то самое «что-то», что ты так старательно прячешь за этим своим дурацким гетеро-фасадом... — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной, — это тебя бесит? Да, Хён?       Между ними оставалось меньше ладони. Хён чувствовал тепло, исходящее от тела Руя, — горячее, живое, почти обжигающее. А потом в нос ударил запах. Тот самый фирменный парфюм, который Руй носил последние полгода: резкие ноты чёрного перца, ударяющие в голову алкогольной горечью, смешанные со сладкой, тягучей ванилью. Это сочетание было неправильным. Дразнящим. Сводившим с ума. Хён на мгновение задержал дыхание, но всё равно вдохнул — и внутри что-то перевернулось.       Руй заметил это. Он всегда всё замечал. — Ты боишься, Хён, — выдохнул он почти ему в губы. Глаза Руя в полумраке блестели янтарём. — Боишься, что если один раз позволишь себе просто посмотреть, то уже не сможешь отвернуться. Это... — Руй усмехнулся, и в этой усмешке было что-то одновременно нежное и жестокое, — это так мило. Правда. Трогательно до тошноты.       Не отводя взгляда от побелевших скул Хёна, Руй медленно, почти танцующим движением, провёл указательным пальцем по грифу стоящей рядом гитары. Струны отозвались тихим, нервным гулом. Но Хёну показалось, что этот палец скользит по его собственному позвоночнику. Позвонок за позвонком. Сверху вниз. Оставляя за собой ледяной след, по которому тут же бил ток.       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Но знаешь... — Глаза Руя сузились ещё сильнее, в них плясали настоящие черти — бесенята, готовые поджечь всё вокруг. Его голос потерял сладкую тягучесть, став резким, как лезвие бритвы. — Мне надоело.       Хён замер. — Бегать за тобой хвостиком, — продолжил Руй, чеканя каждое слово. — Танцевать вокруг тебя на репетициях. Смотреть, как ты отводишь взгляд. Ждать, когда до тебя дойдёт.       Он поднял руку и ткнул Хёна пальцем в грудь — прямо в то место, где бешено колотилось сердце. Удар был лёгким, почти невесомым, но Хёну показалось, что его толкнули в пропасть. — Ты либо мужик, — сказал Руй, заглядывая ему в глаза так глубоко, что Хён почувствовал себя прозрачным, — либо тряпка. Тебе двадцать три, а ведёшь себя как подросток, который боится слова «гей». Так вот, слушай сюда...       Он наклонил голову, и прядь чёлки упала ему на глаза. Улыбка исчезла окончательно, оставив на её месте холодную, требовательную решимость. — Выбери позу уже наконец, Хён. Потому что я устал ждать.       В студии повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит неоновая лампа над зеркалами. Хён стоял, не дыша, чувствуя на груди отпечаток пальца Руя — жгучий, нестираемый. Его мозг лихорадочно перебирал варианты: ударить? уйти? рассмеяться? Но внутри, где-то глубоко, под слоем «я гетеро и меня не интересует», щёлкнул последний предохранитель.       Он понял, что больше не может врать себе.       И это было страшнее всего.       Это была последняя капля. Взрыв произошёл в сознании Хёна без предупреждения. Вся его выдержка, выстроенная годами тренировок — «будь жёстким, но вежливым», — рухнула под тяжестью этого «выбери позу».       В следующую секунду он схватил Руя за воротник свитера и толкнул к стене. Зеркала задрожали, звякнув как колокольчики. — Ты думаешь, это игра? — прошипел Хён, прижимаясь туловищем и давя на вжатое в зеркало тело всем весом. Руй выдохнул, но не испуганно, а скорее... ожидающе, довольно. — Думаешь, сможешь встать на колени и заставить меня послушно лечь, как твои прошлые игрушки?       Руй запрокинул голову, вжимаясь затылком в холодное стекло, и улыбнулся. Улыбка была победной. Он добился того, чего так желал. — Наконец-то. Сними розовые очки, Хён. Я никогда не предлагал тебе быть снизу. Я хочу чувствовать себя маленьким и нужным. Но только для тебя. А ты... ты ведёшь себя так, будто запретил себе меня хотеть. — Потому что это неправильно, — почти простонал Хён, но уже без напора. Его бедро оказалось между ног Руя, и он чувствовал, как старший трется об него, даже не пытаясь скрыть реакцию. — Скажи это своему члену, который сейчас пытается прорвать молнию, — прошептал Руй ему в губы. — Я ждал этого год. Год игр. Хватит, правда. Хватит ломать комедию.       Хён зарычал. Стыд, желание и какая-то дикая, первобытная злость на себя за то, как сильно ему это нравится, смешались в коктейль. Он грубо впился в губы Руя. Поцелуй получился не нежным, а требовательным, почти болезненным — он кусал его нижнюю губу, втягивая металлический привкус крови со сладким блеском для губ, сминая рот так, словно хотел стереть все те слова, что они друг другу наговорили за эти недели. Но Руй лишь льнул ближе, запуская пальцы в жёсткие волосы Хёна на затылке, постанывая отрывисто и сладко. — В машину, — выдохнул Хён, отрываясь от его губ, тяжело дыша. — Давай в машину. Если мы сейчас устроим это здесь, звукорежиссёр на первом этаже услышит и... — он не договорил. — И ты наконец покажешь, что ты не просто робот? — Руй лизнул уголок его губ. — Веди.       Парковка под зданием была пуста. Хён практически затолкал Руя на заднее сиденье своего чёрного внедорожника, сам забрался следом и с грохотом захлопнул дверь. Окна тонированы в ноль — иллюзия безопасности, за которой рушатся все запреты.       Тьма салона. Гул заведённого двигателя (Хён включил кондиционер, больше для фона). Руй уже лежал на кожаном сидении , глядя на Хёна снизу вверх. В темноте его глаза блестели влажно — не от слёз, а от голода. — Не включай свет, — попросил Хён охрипшим голосом. — Если я увижу, что это ты, я... свихнусь. — Слишком поздно, герой. — Руй медленно, театрально, как на сцене, потянул свитер через голову. Под ним ничего не оказалось — бледная, почти фарфоровая кожа, выпуклые ребра, тонкая талия и два маленьких, темных соска, напрягшихся от резкого воздуха кондиционера. — Ты уже свихнулся.       Хён навис над ним. Прикосновение. Первое настоящее. Большая, шершавая ладонь скользнула по животу Руя — горячему, живому. Руй выгнулся, словно струна, тихонько заскулив. — Такой чувствительный, — констатировал Хён мрачно, но в его интонации прозвучало что-то хищное. Ему нравилась эта власть. Пусть Руй был ядовит и стервозен на словах, в прикосновениях Хёна он таял, превращаясь в комок нервов и податливой плоти. — Только сегодня, — прошептал Хён будто уговаривая себя, успокаивая, прося у своего рассудка продержаться хотя бы ещё чуть-чуть. Целуя его шею, спускаясь к ключице, кусая то место, где пульсирует жилка. — Только раз. — Врёшь, — выдохнул Руй, запрокидывая ногу ему на бедро, это было неким жестом того, что обратной дороги нет, Хён влип по уши. — Ты уже не остановишься.       Они целовались так, словно хотели испепелить друг друга. Руй издавал такие невероятные звуки — то шипел, когда Хён сжимал его сосок пальцами, то смеялся, когда тот неуклюже расстёгивал ремень одной рукой. Это бесило Хёна до трясучки. И одновременно возбуждало. Руй везде, во всем был таким: даже в полной покорности он сохранял контроль. До тех пор, пока Хён не перевернул его лицом вниз.       В этой позе кокетство исчезло. Руй глухо вжался щекой в чехол запасного колеса, жадно хватая ртом воздух, когда Хён стянул с него узкие штаны вместе с бельём одним резким движением. Тонкая талия переходила в круглые, упругие ягодицы, смутно светящиеся в свете далёкого фонаря. Хён замер на секунду. — Чёрт... — только и выдохнул он, проводя ладонью по гладкой коже, сжимая, разводя в стороны. — Долго мне ещё лежать носом в резину? — донёсся приглушённый голос Руя, в котором, однако, явственно слышалась дрожь. — Там, в штанах, в левом кармашке. Да, я подготовился. Знал, что ты ломаться будешь долго.       Хёну захотелось прибить его. Или ещё раз поцеловать. Он нащупал тюбик и, не глядя, выдавил прохладную смазку на пальцы. В тесноте машины, когда его собственное дыхание тяжестью давило на уши, он, закусив губу, начал готовить его.       Руй вскрикнул — нет, не от боли, а от неожиданной резкости. Хён не умел нежно, он входил в него одним пальцем резко, властно, изучая, до конца не осознавая но перед ним лежит мужчина, в его полной власти. Руй закусил тыльную сторону ладони, чтобы не закричать, и Хён услышал только влажный, захлёбывающийся стон. — Терпи, — приказал Хён, добавляя второй палец. — Сам напросился. — Сам напросился, — повторил Руй, истерично хихикнув, и тут же Хён загнул пальцы внутри, попав на нужную точку. Тело Руя свела судорога. Он проехался грудью по сиденью, глаза закатились, и даже в темноте было видно, как беззвучно кривится его красивый рот. — Говорить больше не будешь? — хрипло спросил Хён, чувствуя, как его собственный пульс отдаёт в паху. Член болезненно упирался в молнию джинсов. Он вытащил пальцы, игнорируя жалобный всхлип Руя, и в спешке разорвал упаковку презерватива, надел его дрожащими от переизбытка чувств пальцами. — Иди... ко мне... — простонал Руй, раздвигая ноги шире, практически вставая на колени на сиденье, по-звериному прогибаясь в пояснице.       Хён больше не думал. В нём не осталось Хёна-парня, Хёна-гетеро, Хёна-гомофоба-на-полставки. Остался парень без рассудка, который больше не мог терпеть. Он приставил головку к влажному, размягчённому входу и толкнулся внутрь резко, до конца, на всю длину, одним длинным, болезненным для себя самого движением.       Руй вскрикнул не своим голосом — сипло, надрывно. Его пальцы вцепились в обивку сиденья, чуть ли не рвя её. Внутри у Хёна всё перевернулось: горячо, туго, умопомрачительно. Он замер на секунду, прижимаясь лбом к затылку Руя, чувствуя, как тот мелко дрожит и сжимается вокруг него в ритме дыхания. — Двигайся... ради бога... — выдохнул Руй, и это прозвучало как молитва.       Хён начал двигаться.       Сначала медленно. Очень медленно. Так медленно, что это было похоже на пытку — для них обоих. Он выходил почти полностью, оставляя внутри только самую головку, и Руй успевал выдохнуть — жалобно, потерянно, всем телом подаваясь назад в поисках восполнения пустоты. А потом Хён входил снова. Резко. Глубоко. С такой силой, что массивный внедорожник начинал ритмично покачиваться на своих амортизаторах, будто их накрыла небольшая волна.       Руй вскрикивал при каждом толчке. Негромко, вжимаясь лицом в кожаное сиденье, прикусывая тыльную сторону ладони, но звуки всё равно прорывались — прерывистые, рваные стоны. В них больше не было ни грамма кокетства, той театральной игры, которой Руй виртуозно владел на людях. Это были настоящие стоны. Ломаные. Просящие. Такие, от которых у Хёна внутри всё переворачивалось и завязывалось узлом.       Он смотрел на Руя сверху — на его узкую спину с выступающими лопатками, на влажную дорожку по позвоночнику, на то, как каждый толчок прокатывается волной по его телу, заставляя пальцы ног поджиматься на кожаном диване. И это зрелище было самым эротичным из всего, что Хён когда-либо видел. — Быстрее... — выдохнул Хён. Сквозь зубы. Почему-то шёпотом, хотя хотелось кричать. — Быстрее, чёрт...       Он требовал это у самого себя, потому что медленный, тягучий темп сводил его с ума. Разрывал на части. Каждая секунда промедления была как раскалённая игла где-то в основании позвоночника.       Он схватил Руя за бёдра. Жёстко. Пальцы впились в податливую, горячую кожу так сильно, что Хён уже знал — наутро там останутся синяки. Фиолетовые отпечатки десяти пальцев. И почему-то мысль об этом — о том, что он оставит на теле Руя свой след — заставила его зарычать.       И он ускорился.       Толчки стали грубыми. Почти жестокими. Уже не любовники в машине, а что-то первобытное, животное, где нет места вежливости и сантиментам. Хён вколачивался в него с каким-то отчаянным, почти злым ритмом, и каждый раз, когда их тела сталкивались, раздавался влажный, звонкий шлепок. В тесноте салона эти звуки множились, отражались от стёкол, возвращались обратно, создавая какофонию похоти.       Салон наполнился всем сразу: шлепками влажной кожи, прерывистыми всхлипами Руя, сбитым дыханием, которое никак не могло поймать ритм, и низким, натужным рычанием, вырывавшимся из груди Хёна. Рычанием зверя, который наконец перестал притворяться человеком. — Господи... да... — выдыхал Руй. Слова вылетали из него обрывками, слогами, не складываясь в предложения. — Да, да, да...       Он пытался двигаться навстречу — в такт, в унисон, насаживаясь на член Хёна с той же жадностью, с которой тот в него входил. Но Хён держал его мёртвой хваткой — бёдра зафиксированы, любое движение строго под контролем. Он заставлял Руя просто принимать. Без права ответного движения. Без возможности ускориться или замедлиться. Полная, абсолютная власть.       И это сломало Руя окончательно.       Из его глаз потекли слёзы. Не громкие рыдания — просто тихие, непрерывные дорожки, стекающие по переносице на обивку сиденья. Он плакал от переизбытка ощущений. От того, как глубоко — так глубоко, что казалось, Хён достаёт до самого горла — его трахали. От того, как правильно. Как будто всё его тело было создано именно для этого. Для того, чтобы лежать здесь, в потной темноте внедорожника, и чувствовать, как его наполняют целиком.       Хён наклонился ниже, почти лёг на спину Руя, и зашептал ему на ухо. Грязно. Пошло. Те слова, которые он никогда бы не произнёс при свете дня: — Моя маленькая сучка... Мой, слышишь? Весь мой...       И это слово — «сучка» — прозвучало сейчас не как оскорбление. Не как унижение. А как самое желанное, самое правильное признание. Как имя, которое Руй ждал услышать всю свою жизнь.       Он заплакал сильнее и одновременно кончил бы прямо так, без рук, если бы Хён не опередил события.       Хён чувствовал приближение разрядки где-то глубоко в позвоночнике. Знакомое, обжигающее напряжение, которое собиралось в шар и медленно поднималось выше, сжимая всё внутри тугой пружиной. Он знал: ещё немного, и взорвётся. Но сначала — сначала нужно было довести Руя до края.       Он сунул руку вперёд, между дрожащим телом Руя и холодной кожей сиденья, и обхватил его член.       Тот был мокрым — от смазки, от предэякулята, который уже успел залить низ его живота, от пота, стекающего по внутренней стороне бёдер. И твёрдым. Твёрдым как камень. Пульсирующим в ладони Хёна с каждым ударом сердца, которое колотилось где-то у самого горла Руя.       Хён начал двигать рукой в такт своим толчкам. Плотно, ритмично. Большой палец скользил по влажной головке при каждом выходе, сжимался у основания при каждом входе. Идеальный, разрушительный ритм. — Кончай, — приказал Хён. Голос сел до шёпота, но в нём была сталь. — Давай, Руй. Покажи мне. Покажи, что ты мой.       Он наклонился и укусил его за плечо. Нежно — настолько, насколько вообще возможна нежность с зализанными кровоточащими губами. Зубы сомкнулись на мягкой коже у основания шеи, оставляя полукруглый след, который будет ныть ещё несколько дней.       Этого оказалось достаточно.       Руй кончил первым.       Без предупреждения. Без фирменного кокетливого «я сейчас». Просто — в один момент его тело выгнулось дугой, будто через позвоночник пропустили разряд тока. Он застыл на секунду — в нирване, в пустоте — вцепившись в кожаную обшивку так, что побелели костяшки. Пальцы скребли по материалу, оставляя полукруглые царапины. А потом его прорвало.       Громкий, истеричный, счастливый всхлип вырвался из груди — не то рыдание, не то смех, не то молитва. Горячая сперма толчками излилась прямо на кожаную обивку, на пальцы Хёна, на собственный живот Руя. Он дрожал — крупно, как в лихорадке — и его внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёна с такой силой, с таким спазматическим, пульсирующим давлением, что это стало последней каплей.       Мир Хёна взорвался.       Он сдавленно зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному — и вбился в Руя на максимальную глубину. До упора. До того предела, за которым нет ничего, кроме белого шума. Его тело свело судорогой, оргазм накрыл с головой, вышибая воздух из лёгких. Он чувствовал, как кончает — толчками, горячо, заполняя презерватив до краёв — и как каждая пульсация отдаётся эхом в кончиках пальцев, в затылке, в пятках.       Перед глазами поплыли белые вспышки, будто кто-то включил стробоскоп. Сознание распалось на миллион осколков — и потом, медленно, начало собираться снова. Под мерный, успокаивающий гул двигателя. Под тяжелое дыхание двух тел, сплетённых в тесной темноте автомобиля.       Тишина.       Настоящая, полная, абсолютная тишина. Только их дыхание — частое, с хрипами, со свистом — нарушало покой. Хён всё ещё был внутри него. Тяжёлый, потный, обессиленный, как после самого сложного в жизни марафона. И всё ещё не выходил.       Он лежал на спине Руя, уткнувшись лбом в его влажные волосы на затылке, чувствуя, как подрагивает чужое тело в унисон с его сердцебиением. Как медленно, по миллиметру, мышцы Руя расслабляются, отпуская его, но не до конца. Словно не хотят расставаться.       Прошла минута. Или десять. Или вечность — Хён потерял счёт времени.       Руй пошевелился первым. Не разрывая контакта, он чуть повернул голову вбок, чтобы голос не уходил в сиденье, и прошептал. Тихо. Устало. Впервые за всё время их знакомства — без капли стервозности, без яда, без защиты. — Не выходи... — Его голос сорвался, превратившись в песок. — Побудь так... ещё немного.       Пауза. Тихий, судорожный вдох. — Сейчас... — выдохнул Руй, и в его интонации проскользнула тень прежнего — того самого, колючего, кокетливого мальчика, который с ума сводил Хёна этот год, — сейчас я снова стану вредным. И буду тебя бесить. До следующего раза.       Он не обернулся. Но Хён почувствовал, как тонкие пальцы Руя накрывают его ладонь, в которой всё ещё пульсировала жизнь, и сжимают. Слабо.       Хён не ответил. Просто прижался губами к затылку Руя, к мокрым, спутанным волосам, поцеловал невесомо и закрыл глаза.       Хён уткнулся лицом в его шею. Пахло потом, сексом и ванилью. Он закрыл глаза. В зеркале заднего вида он всё-таки увидел их отражение — двух абсолютно незнакомых себе людей. Внутри него что-то безвозвратно сломалось, и от этого почему-то стало легко.       Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Только двигатель мерно урчал где-то далеко, да их дыхание постепенно выравнивалось — отрывистое, с хрипотцой, будто оба только что вынырнули из ледяной воды.       Хён всё ещё был внутри него. Тяжёлый, потный, с прилипшей к спине футболкой. Он чувствовал, как тело Руя постепенно расслабляется, как мышцы, только что сжимавшие его в спазме, становятся мягкими и податливыми. Пахло сексом, солёной кожей и той проклятой ванилью с чёрным перцем, которая теперь, кажется, въелась в обшивку его машины навсегда.       Он медленно, почти нехотя, вышел из него. Руй тихо всхлипнул — то ли от пустоты, то ли от усталости. Резиновый шуршок снимаемого презерватива показался Хёну невыносимо громким. Он завязал его узлом, кинул в пустой стаканчик из-под кофе на полу, потому что искать мусорку сейчас было выше его сил, и откинулся спиной на дверь.       Холод пластика отрезвил, но ненадолго. — Значит, теперь это... — начал Хён глухо.       Он не знал, как закончить фразу. «Теперь это правда?» «Это было ошибкой?» «Это повторится?» Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. Крупная, неприличная дрожь, которую невозможно было скрыть. Хён спрятал ладони между коленями, надеясь, что в темноте Руй не заметит.       Но Руй замечал всё.       В ответ — только дыхание. А потом шорох кожи по кожаному сиденью. Руй перевернулся на спину, неспешно, с грацией сытого хищника. Его бледное тело в темноте автомобиля словно светилось изнутри — лунный свет, пробивавшийся сквозь тонировку, выхватывал впадины рёбер, влажный блеск на животе, тонкую линию шеи, запрокинутой на подголовник. Он выглядел разбитым, потрёпанным, но одновременно — невероятно, пугающе красивым. Взъерошенные волосы торчали в разные стороны, тушь немного размазалась под глазами, придавая ему вид мраморной статуи, которую только что вытащили из морской пены.       И он улыбался.       Устало. Пьяно. И — торжествующе. Улыбка победителя, который поставил всё на кон и сорвал джекпот. Глаза Руя, ещё влажные от слёз (когда он успел заплакать? Хён не заметил), смотрели на него с той особенной нежностью, которая бывает только после полного разрушения всех барьеров. — Это, — выдохнул Руй, проводя кончиками пальцев по своей ключице, где алел свежий след укуса, — то, о чём ты будешь думать на следующей репетиции, когда я прижмусь к тебе спиной в танце. Когда мои волосы коснутся твоей щеки. Когда запах моего парфюма заполнит твои лёгкие, пока камера не смотрит.       Он прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл — в них плясали те же черти, но теперь уже уставшие, почти домашние. — Добро пожаловать в ад, Хён. — Голос Руя стал мягче, тише, в нём исчезла прежняя колючая насмешка. — Не бойся. Тут уютно. Я обещаю.       Хён смотрел на него не отрываясь.       Взъерошенного. Размазанного. С красными, припухшими от поцелуев губами — нижняя была чуть разодрана в уголке, там, где Хён в какой-то момент перестал контролировать силу. На шее багровел свежий засос, завтра его придётся замазывать тональным кремом, и от этой будничной, такой человеческой детали у Хёна что-то сжалось в груди.       Он вдруг понял одну простую, пугающую вещь.       Кажется, он только что нарушил все свои правила. Все до единого. Те, которые строил годами: не смотреть на парней, не позволять себе чувствовать, не думать о том, как упругое тело прогибается под твоими руками, не наслаждаться чужим ртом, который шепчет твоё имя так, как ни одна бы девушка не шептала.       Он их нарушил. С наслаждением. С рычанием и похотью, которую не мог сдерживать.       И — самое страшное — он не хотел их восстанавливать. Совсем.       Не сейчас. Не завтра. Никогда.       Эта мысль должна была привести его в ужас. Должна была заставить открыть дверь и выбежать на холодную парковку, задыхаясь от отвращения к самому себе. Но вместо этого Хён почувствовал, как напряжение, которое он носил в плечах последние много месяцев, куда-то уходит. Растворяется в тёплом, влажном воздухе салона.       Он выдохнул. И это был самый свободный выдох в его жизни. — Заткнись, Руй, — сказал он тихо.       Не зло. Не раздражённо. А почти ласково, как говорят с человеком, который только что спас тебе жизнь, хотя на самом деле — разрушил её старую версию.       Хён потянулся вперёд, запустил пальцы в спутанные, мокрые у корней волосы Руя, взял его за затылок — не грубо, не требовательно, а осторожно, как берут в руки что-то хрупкое и бесконечно ценное — и поцеловал.       Это было не похоже на всё, что было до этого в машине. Никакой ярости. Никакой борьбы за власть. Никакого кусачего, торопливого отчаяния.       Просто — губы к губам. Тёплые, всё ещё солёные от пота и слёз. Медленные. Скользящие. Такие, от которых хочется закрыть глаза и провалиться внутрь поцелуя, как в мягкую постель после трёх бессонных ночей. Хён чувствовал, как дрожат губы Руя под его губами — мелкой, нервной дрожью, которой тот не показывал весь вечер. И это было важнее любых слов. Руй не ответил. Не потому что не хотел. А потому что — впервые за всё время их знакомства — у него не нашлось слов. Вместо этого его пальцы, тонкие и цепкие, сами собой запутались в мокрой от пота футболке Хёна. Сжали ткань у него на груди, подтянули ближе, вцепились так, будто Руй боялся, что если отпустит — Хён исчезнет. Растворится в утреннем тумане над парковкой, а завтра на репетиции снова будет отводить взгляд и делать вид, что ничего не случилось.       Но Хён никуда не исчез.       Он просто сидел, прижимаясь лбом ко лбу Руя, их дыхание смешивалось в одном ритме, и снаружи, сквозь запотевшие стёкла, уже пробивался серый, предрассветный свет.       И пальцы Руя, крепко вцепившиеся в его футболку, говорили яснее любых слов.       Говорили: «Останься. Не уходи. Я ждал так долго, что даже не верю, что ты здесь».       Хён закрыл глаза.       Он никуда не уйдёт.       Кажется, его ад только что стал раем.