Голос на ладони

Всё. Сенку, Стенли и Кохаку улетели на луну. В чёрный своей простотой космос — хоть и не такой уж далёкий. Всего-то 384 400 километров. Всего-то примерно 5,3 месяца на машине, если бы была возможность проложить дорогу. Всего-то около четырёх дней на ракете. Всего-то… Ген до сих пор стоит на пороге их диспетчерской, задрав голову, хотя шея уже затекла. Ветер треплет полы его кимоно, но он не замечает холода. Прошёл час с запуска. Ракеты уже давно не видно, но Асагири всё равно всматривается в небо, щурится, пытается поймать хоть какой-то отсвет, хоть искру. На борту пока только каменные статуи — для стыковки с модулями ещё не пришло время. Ген считает минуты до того, как они прилунятся, или до первого сеанса связи с Сенку. До того мгновения, когда всё закончится — или только начнётся. Ему кажется, что даже воздух стал тяжелее. Даже звёзды будто бы потускнели — без Ишигами они просто точки. Никакой магии. Менталист вздыхает так глубоко, что рёбра хрустят, и возвращается в их общий домик. В тот самый, где они столько раз строили планы, целовались до головокружения, спорили до хрипоты. Где Сенку чертил формулы прямо на стенах, а Ген придумывал, как обвести вокруг пальца очередного «врага». — Чёртов Ксено, — цедит Асагири, на ощупь, в темноте зажигая оставленную свечу. Спичка ломается, пальцы дрожат — только со второй попытки получается высечь огонёк. — «Иди домой», «иди отдыхай», «от тебя, менталиста, никакого проку тут не будет». Он передразнивает голос Ксено, но выходит жалко и тихо. Пламя моргает, разгоняя темноту по углам. Тени прыгают по стенам, оживляя на миг начерченные Сенку формулы — кажется, будто они шевелятся. Беспорядок, который сам Ишигами называл «рабочей поверхностью». Исписанные листы, которые Ген уже и не пытается читать. На столе — недопитая банка колы, забытая лупа, чьи-то чертежи. Всё как всегда. Только тишина такая, что дышать нечем. Вязкая, ватная, в которой даже собственное сердце бьётся слишком громко. Хочется закричать в неё — и услышать хотя бы эхо. Ген сжимает кулаки, разжимает. Садится на татами, подтянув колени к груди — поза, которую он сам называл «улиткой». Потом, будто отмахнувшись от собственной слабости, тянется за одеялом и замирает. В углу комнаты что-то маленькое поблёскивает. Отблеск свечи скользит по металлу. — Что за… — голос Гена срывается на хрип. У менталиста глаза уже готовы выпускать реки слёз, но он заставил себя встать и присмотреться. Он сделал три шага, споткнувшись о собственную ногу, и опустился на колени. Миниатюрный робот — чертова копия Ишигами. Пара десятков сантиметров, лампочка-глаз, крошечные манипуляторы. На груди красуется бумажка, приклеенная прямо к корпусу. Почерк Сенку: острые углы, торопливые закорючки, местами расплывшиеся чернила. Асагири читает, шевеля губами, будто боясь пропустить хоть слово: «На случай, если ты заскучаешь. Ген, не вздумай разбирать его без меня. Включай кнопкой на затылке. Если не работает — почини, ты умный, я верю. P.S. Он не заменит меня, но говорить будет с моим голосом — это я гарантирую. Люблю тебя, менталист». Строчка «люблю тебя» расплывается перед глазами. Или это снова слёзы? Ген смеётся — громко, отрывисто, почти истерично — от абсурдности ситуации и гениальной глупости этого учёного. Всхлипывает, чувствуя, как слеза предательски, назло всей его гордости, скатывается по щеке и падает на записку, размазывая чернила. Он заходится смехом снова — уже на грани, зажимая рот ладонью — рассматривая корпус мини-Сенку. Пальцы дрожат так сильно, что он боится что-то сломать. — Какой же ты… — Асагири шипит, вытирая щёку рукавом, — придурок, Ишигами. Какой же ты всё-таки придурок. Он находит кнопку на затылке робота — крошечное углубление, едва ощутимое подушечкой пальца. Нажимает и ставит механизм на пол. Мини-Сенку дёргается, будто просыпаясь. Глаз-лампочка загорается тёплым жёлтым светом, динамик на животе издаёт короткий шипящий звук — а потом комнату заполняет: — Эй, Ген! Готов к десятимиллиардному проценту веселья? Даже сжатый до писклявых ноток дешёвого динамика, с лёгким дребезжанием — это его голос. До последней интонации, до этой дурацкой самоуверенной нотки в конце фразы. По комнате проносится запись — и Ген чувствует, как что-то с грохотом обваливается в груди, освобождая место для тепла. Даже эта наигранная надменность не остаётся незамеченной. Он бы узнал эти нотки из тысячи. Робот делает шаг вперёд — и тут же спотыкается о складку татами. Забавно взмахивает манипуляторами, пытаясь удержать равновесие, и с глухим стуком падает лицом вниз. — Чёрт, — доносится с лёгким металлическим призвуком. — Гравитация — зло. Но ничего, это просто механика. Ген, подними меня, я сам настрою гироскоп. Асагири придвигается, бережно, как котёнка, поднимая миниатюрную фигурку. Робот что-то стрекочет внутри, выравнивается на его ладони, поднимает голову — и на секунду Гену кажется, что этот маленький кусок металла смотрит ему прямо в душу. — О, так лучше. — Мини-Сенку оглядывается по сторонам, жужжа моторами. — Дома по-нашему чисто. Только пыль на полке — ужас. Я бы тебе лекцию прочёл, но ограничусь коротким: используй ткань с наночастицами серебра, я оставил инструкцию в ящике стола. Ген прижимает робота к себе, чувствуя, как нагретый металл касается ключиц. — Ты… он… Он записал всё это заранее? — голос менталиста севший. Он смотрит на крошечную фигурку и ощущает мимолетную ауру ученого в комнате. — Конечно, записал, — отвечает робот, деловито поднимая механическую ручку. — Я не настолько глуп, чтобы оставить тебя одного без подстраховки. У меня в памяти примерно… — глаз моргает, издавая щелчок — четырнадцать часов диалогов, сто двадцать семь научных лекций, двести три анекдота про колумбийские наркотики и один сценарий спора с Ксено на случай, если тот начнёт тебя доставать. Хочешь послушать? — Хочу, — шепчет он, прижимаясь носом к тёплому металлическому боку. — Очень хочу. — Тогда садись удобнее, менталист. У нас есть время. Мини-Сенку замолкает на секунду, динамик тихо скрипит, а потом добавляет уже тише, словно сам для себя: — Потому что я вернусь. Честное слово Ишигами. А пока поговорим о том, как сделать так, чтобы ты не сходил с ума в одиночестве. Научный метод, Ген. Он работает даже с чувствами. За окном — Луна. Белая, далёкая, на расстоянии четырёх дней ракетного полёта. Холодная, как камень, безжизненная — но теперь, глядя на неё, Ген не чувствует такой пустоты. На ладони у менталиста теплится маленький огонёк — который говорит голосом любимого, спорит сам с собой и обещает, что всё будет хорошо. Он перебирает в памяти последние дни. Сенку, который не отпускал его даже на секунду. Сенку, который попросил его принести «какую-то деталь» из дальней комнаты — явно отвлекаясь. Сенку, который при своей не тактильности инициировал физический контакт гораздо чаще обычного. — Ты знал, — вдруг говорит Ген вслух. — Знал, что я не выдержу тишины. И оставил мне это. Робот молчит — видимо, эта фраза не была запрограммирована. Менталист усмехается. Как же жестоко, гениально и до слёз по-человечески, Ишигами Сенку! — Ты прав, — говорит Асагири, обращаясь уже и к роботу, и к звёздам за окном, и к огромной чёрной пустоте между ними. — Научный метод — это десять миллиардов процентов. Но кое-что он не может измерить. — Что именно? — механическая голова склоняется набок с тихим сервоприводом. — Как сильно я тебя ненавижу за то, что ты улетел. И как сильно жду. — Это… — Робот моргает — жёлтый свет гаснет на долю секунды и загорается снова — иррационально. — Знаю, — улыбается Асагири. — Поэтому я и менталист, а ты — учёный. Он закутывается в плед, пододвигает поближе свечу, ставит мини-Сенку на колено — так, чтобы видеть его глаз. Робот что-то монотонно рассказывает про лунную гравитацию и почему без скафандра там нельзя, но Ген уже не слушает слова — он слушает интонации, паузы, эти короткие «эм» и «так-так-так», которые Сенку вставлял даже в научные лекции. Комната больше не кажется такой пустой. В ней теперь есть голос, шаги крошечных ножек по татами, стрекот сервоприводов и — чуть слышно, на грани фона — обещание.