Точка невозврата

Утро встретило меня серым, промозглым ноябрьским светом, пробравшимся сквозь панорамные окна. Кожа до сих пор горела от его жестких прикосновений, а на душе было паршиво. Я вышла из спальни. В столовой и кабинете уже царил идеальный, стерильный порядок, никаких следов того, что вчера это было поле боя - клининг сработал беззвучно, пока я пыталась уснуть. Ни осколков коллекционного буфета, ни пятен сока на стенах, ни перевернутых стульев. Как будто ничего и не было. Только разбитая настольная лампа в кабинете исчезла, оставив после себя пустое место на полированном дереве. Киняева в пентхаусе не было. Горничная накрывала завтрак. На одну персону. Я не стала ей мешать, вышла  в гостиную. Возле панорамного окна в гостиной, спиной ко мне, неподвижной темной глыбой высился Виктор. Заметив моё появление, он спокойно развернулся. Его лицо, как и всегда, было абсолютно непроницаемой, гладко выбритой маской. Никаких лишних эмоций, никакого осуждения или любопытства. Профессионал до мозга костей. - Доброе утро, Валерия Андреевна, - ровно произнёс он. - Где он, Виктор? - я постаралась, чтобы мой голос прозвучал максимально повседневно, но предательская хрипота всё равно проскользнула. Виктор ответил сразу, без малейшей паузы, глядя строго перед собой: - Дмитрий Александрович улетел ночью. У меня внутри что-то тяжело оборвалось и полетело вниз. - Улетел? Куда? - В Припять, - спокойно доложил Виктор. Я резко выдохнула и с трудом сглотнула подступивший к горлу комок. Слово «Припять» в пустой гостиной прозвучало как выстрел. Деррик улетел туда. Прямо туда, где сейчас находился мой брат. Потому что я его выгнала. Потому что я оскорбила его так, как он не позволял оскорблять себя никому в жизни. Потому что я выбрала быть его врагом, а не любовью. - Когда вернется? - спросила я.   О сроках возвращения Дмитрий Александрович не сообщал. Я остаюсь здесь, с вами. Хронометраж и охрана обеспечиваются в прежнем режиме. Какие-то распоряжения будут? - Нет, Виктор. Никаких распоряжений, - тихо ответила я и повернулась назад к спальне. Аппетит пропал напрочь. Зашла в комнату, приблизилась к панорамному окну, обхватила себя руками за плечи. Москва внизу была безразлична к моим проблемам. Миллионы людей жили своими жизнями, не зная, что такое быть в ловушке собственных эмоций. Итак, он уехал. Непонятно почему -  меня не хотел видеть или дела в Припяти были реально хреновые. В любом случае было плохо – он не пришел и не сказал мне об этом. Значит – все таки бежал. Я понимала, что причина всего происходящего между нами в моей трусости. Это было ужасно - признаваться в этом даже себе. Но вот оно: я боялась. Боялась, что если позволю себе быть рядом с ним - просто рядом, говорить, смеяться, делить обычные моменты - то потеряю последний свой укрепленный бункер. Так как сейчас, отталкивая его, я могла сохранять позицию. Я была его пленницей. Жертвой. Вынужденной спутницей. Это давало мне моральное право на ненависть, на дистанцию, на холодность. Хотя ночью, когда он приходил в спальню - когда его руки находили меня в темноте, когда я позволяла себе растворяться в нём - весь этот моральный фундамент рассыпался в прах. Ночью я была его добровольно. И это было невыносимо. Я стояла перед окном, глядя на свое отражение в стекле. На девушку, которая выглядела так же, как месяц назад - только бледнее, только с более осмысленным взглядом. "Влюбилась", - сказала я себе. — "Ты влюбилась в человека, который тебя похитил и удерживает силой." Прекрасно…Охренительно просто… Отвернулась. Сама боялась, как все изменилось и к чему все это вело. Но… без него было одиноко и пусто. Пусть он орет, громит мебель… Но пусть будет…рядом. За две недели я разломала его жизнь так же, как он разломал мою. Может быть, мы были сделаны друг для друга. И без него было пусто. Я ненавидела эту пустоту. Ненавидела, что комната казалась больше, чем вчера. Ненавидела, что простыни всё ещё пахли им. Ненавидела, что хотела его возвращения. Это было настоящее. Даже если оно было боли, даже если оно было невыносимо. Я вернулась в кровать и свернулась калачиком, уткнувшись в подушку с его запахом. Ждала его возвращения из Припяти. Ждала, потому что больше не знала, как жить без этого боя, этой ярости, этого отчаянного, одержимого, жестокого чувства, которое он называл любовью. Потому что это была любовь. Странная, дикая, безудержная. И я была его  пленницей не потому что был замок на двери. А потому что я не хотела уходить.

***

Я стояла у окна, глядя на Москву. На миллионы людей внизу, которые живут обычной жизнью, которые ходят на работу, приходят домой, ужинают с близкими. Я живу в пентхаузе. С мужчиной, который меня любит, и которого я люблю, и который держит меня здесь. Его не было уже три дня. Я знала, что время от времени он звонил Виктору и тот докладывал, что у нас здесь происходит. Конечно же – не мог не контролировать. И внезапно, услышала за дверью шаги. Его шаги – я не могла спутать. Деррик приехал домой. Я слышала, как распахнулась дверь спальни. Но не обернулась. Он подошел сзади, обнял. Зарылся лицом в волосы. Выдохнул. Я на секунду облегченно закрыла глаза. - Давай поговорим, - вдруг сказал он мне в затылок. - О чём? – у меня внутри все напряглось. - О нас. О том, как это будет дальше. Я тихо прижалась затылком к его плечу. - Я не знаю, как это будет дальше. Его руки обвили меня крепче. - Тогда давай разберёмся вместе. Я развернулась к нему. Посмотрела в лицо - усталое, с синяками, которые уже бледнели, с этой боль в глазах, которую он не скрывал больше. И я понимала, что сдаюсь. Окончательно. - Хорошо, - сказала я ровно. - Давай поговорим. Мы прошли к креслу. Он сел, притянул меня к себе, усаживая на колени. Я позволила. Я ровно дышала, чувствуя кожей жесткую ткань его пиджака и тепло, от которого за эти три дня успела отвыкнуть. На коленях у него было удобно, но я не расслаблялась, глядя ему прямо в глаза. Ждала, что он скажет. - За эти три дня я чуть не сошел с ума, Лера, - тихо сказал он. - Я ненавидел каждую минуту без тебя. Но думал о том, что приеду и убью тебя за то, что ты наговорила мне перед отъездом. - А потом решил, что убивать - это слишком скучно? - я слабо усмехнулась. Он мягко, но настойчиво поднял мой подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть строго на себя. - А потом я понял, что не имеет абсолютно никакого значения, как часто ты меня бьёшь, колешь или оскорбляешь. Ты всё равно моя. Я открыла было рот, собираясь привычно возразить, но он жестко перебил меня. - Мне надоел этот блядский цирк с запертыми дверями, охраной и твоими закидонами, - Деррик перехватил меня за талию чуть крепче, фиксируя на месте. - Мне надоело, что ты называешь себя пленницей и смотришь на меня как на конвоира. Я не собираюсь всю жизнь держать тебя на поводке, Лера. Но и отпускать я тебя не планирую. Никогда. Ты это уже поняла. - Поняла, - ответила я так же сухо, не отводя взгляда. - И что ты предлагаешь? Выдать мне ключи и надеяться на мою честность? На его губах скользнула жесткая, невеселая усмешка. - Твоя честность - вещь слишком изменчивая и настроенческая. Я предлагаю другую, железобетонную страховку. Он свободной рукой залез во внутренний карман пиджака. Я ждала чего угодно - новых условий, какого-то контракта, очередного шантажа и ограничений. Но Деррик вытащил небольшую, обтянутую темным бархатом коробочку и, даже не открывая, глухо звякнул ей по подлокотнику кресла, прямо перед моим носом. - Здесь кольцо. И через неделю у тебя будут новые документы. Паспорт с моей фамилией. Полная легализация в этой реальности, счета, статус. Твоя клетка открывается, Вершинина. Гуляй где хочешь, летай куда хочешь, покупай что хочешь. Но с одним условием: ты моя жена. Официально. Перед всем этим гребаным миром и перед Костенко, если он решит сунуться к тебе. У меня внутри все на секунду замерло, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Жена. Он не просил, не умолял, не спрашивал, согласна ли я. Он просто ставил перед фактом, выкатывая свои условия, как на совете директоров. Собственник до мозга костей. Он легализовывал меня не ради моего блага - он метил свою территорию так, чтобы никто больше не посмел к ней прикоснуться. - Ты сумасшедший, Киняев, - негромко сказала я, глядя на бархатную коробочку. - Ты понимаешь, что брак не удержит человека, если он захочет сбежать? Статус жены не мешает ненавидеть. - Удержит, - отрезал он, и в его глазах полыхнуло то самое дикое, одержимое пламя, которое я так хорошо знала. Он подался вперед, сокращая расстояние между нашими лицами до минимума, так что я почувствовала его горячее дыхание. - Потому что сбежать из-под конвоя - это подвиг. А сбежать из собственного дома, от мужчины, которого ты сама судорожно вспоминаешь по ночам в этой постели - это предательство. Себя ты не предашь, Лера. Ты слишком гордая. Он щелкнул крышкой. Внутри, в темноте ложемента, тускло и весомо блеснул массивный бриллиант в тяжелой платиновой оправе. Никаких изящных цветочков или сердечек. Дорогое, надежное клеймо. - Да или нет? - спросил он в упор. Голос звучал ровно, но я видела, как напряглась жилка на его шее. Ему нужен был этот триумф. Ему нужно было заколотить эту дверь изнутри моими руками. Я посмотрела на кольцо, потом на его напряженное лицо.  Не было романтики, слез умиления или глупых клятв в вечной любви и верности. Была голая, злая реальность, в которой мы оба увязли по самое горло. И в этой реальности без этого бешеного мужчины мне было слишком холодно, одиноко и пусто. Я уверенно протянула правую руку. - Надевай! На колено, можешь, так и быть, не вставать, - сказала я ровно, без единой дрожи в голосе. - Но учти, Киняев. Характер у твоей жены будет паршивый. Ты еще со мной взвоешь. Деррик резко, с каким-то глухим, торжествующим выдохом перехватил мою ладонь. Его пальцы были жесткими, когда он до упора надвинул платиновый ободок на мой палец. Кольцо село идеально, тяжелым, холодным грузом. Переживу, — пообещал он, резко притягивая меня за затылок к себе и впиваясь в мои губы жестким, властным, собственническим поцелуем. В нем не было ни капли дежурной нежности, но было столько накопленного голода и облегчения, что у меня окончательно закружилась голова. - Регистрация через неделю. В ЗАГСе. Никаких гостей, - выдохнул он, отстранившись на миллиметр. - Просто мы двое? - спросила я. - Просто мы двое. Он вдруг бережно притянул мою руку к своему лицу и поцеловал внутреннюю сторону запястья - туда, где отчетливо бился частый пульс. - Теперь ты по-настоящему моя, - усмехнулся он, глядя снизу вверх. - Без вариантов. Я наигранно закатила глаза, но спорить не стала. - Не жалеешь? - тихо спросил он, внимательно наблюдая за малейшим изменением на моем лице. - Нет, - ответила я абсолютно честно. Потому что жаловаться в моей ситуации было на что, но вот сожалеть - точно нет. Я наконец-то поняла, что где-то между моим похищением и этим конкретным моментом я навсегда перестала быть жертвой. Я стала его женщиной. И я выбрала это сама. Деррик тихо засмеялся - впервые за долгое время по-настоящему, искренне засмеялся - и притянул меня ближе к своей груди. И мы молча сидели у панорамного окна, глядя на огромный, шумящий город, который не имел ни малейшего представления о том, что внутри этого пентхауса два совершенно ненормальных человека только что добровольно согласились провести вместе остаток своих жизней.

***

Вечером мы ужинали вдвоем в столовой. В воздухе все еще висело зыбкое, хрупкое затишье после дневного разговора. - Да, и еще одно, - вдруг приглушенно сказал Деррик. Он открыл свой планшет, за пару секунд перелистнул что-то на экране и пододвинул гаджет мне через стол. - С твоим братом всё нормально. Пашка под полным моим контролем и в абсолютной безопасности. Я мгновенно схватила планшет. Сердце забилось в самом горле. Смотрела на свежие фотографии: Пашка в Припяти... Бледный, как смерть, осунувшийся, в плотных черных очках, скрывающих глаза. - Что с ним? - я подняла полные тревоги глаза на Киняева. - Он под воздействием, да? Как тогда... Осознавать это было невыносимо больно. Киняев помолчал, разглядывая меня, а потом жестко, без прикрас ответил: - Да, Лера. По-другому просто никак. Без Зоны он физически не выжил бы с таким тяжелым ранением. Зона в буквальном смысле вытащила твоего брата с того света. - И я должна быть ей за это благодарна, по-твоему? - с едким, горьким сарказмом спросила я. - Думай как хочешь. Просто знай этот факт. - Что именно он там делает? - я снова принялась лихорадочно листать фотографии, до боли в глазах вглядываясь в черты лица брата. - Это сейчас не важно, - Деррик качнул головой и мягко забрал у меня планшет. - Главное, что он жив, здоров, и ты наконец можешь за него не беспокоиться. Я откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула, собираясь с духом. - Деррик... - начала я, не отводя от него взгляда. - А что... с остальными? С Лешкой? Настей? Гошей? Аней? Они... они вернулись тогда из Припяти? Он расслабленно откинулся на стуле, внимательно наблюдая за моей реакцией. - Вернулись, - спокойно кивнул Киняев. - Костенко лично привез всех в Москву. Сейчас делает им новые документы, помогает с жильем, с работой. Обустраивает их. Значит... он вытащил и привез всех. Всех, кроме меня... Что ж, пусть так. Значит, такова моя цена. Я отчетливо чувствовала на себе тяжелый, сканирующий взгляд Киняева - он ревностно ловил каждую мою мимолетную эмоцию, искал в моих глазах тень Костенко. Но мне сейчас было почти все равно. - Лера... - негромко позвал он. - Я очень устала, - тихо сказала я, поднимаясь из-за стола. - Пойду спать. Я успела заметить боль в его глазах - быструю, острую, неконтролируемую вспышку перед тем, как его привычная маска безразличия упала обратно. Видела, как нервно дернулся угол его рта. Но я всё равно развернулась и ушла. Потому что если бы я остановилась, если бы посмотрела на него в этой столовой хоть секунду дольше - я бы сломалась прямо там. Позже он пришел в спальню. В темноте я услышала его тихие шаги. Деррик остановился посреди комнаты и просто стоял в абсолютной тишине, неотрывно глядя на меня. Я замерла под одеялом, старательно притворяясь спящей. Потом он медленно разделся и лег рядом. На самом краю огромной кровати, строго на своей стороне. Нарочито не касаясь меня ни единым сантиметром тела. Я кожей чувствовала его тяжелое, горячее присутствие. Чувствовала, как он внутри себя подавляет дикое желание сгрести меня в охапку, как держит своего внутреннего зверя в железной узде - из какого-то нового, странного уважения к моему сопротивлению. Долго этой пытки тишиной я не выдержала сама. Я повернула голову и посмотрела на него в густой темноте спальни на его закрытые глаза, на резко заострившиеся, напряженные скулы, на знакомую сильную линию плеч. - Дима, - негромко позвала я. Он тут же открыл глаза, встретив мой взгляд в полумраке, и я увидела в них всё то, что он так мучительно держал в себе эти дни. Всю эту глухую боль от моего постоянного, жестокого отталкивания. И любовь. Доходящую до безумия, безоговорочную, слепую любовь. Я сама, добровольно повернулась к нему, мягко положила ладонь ему на грудь и медленно провела вниз, к животу, давая ему понять: это - моё решение. Мой осознанный выбор. Не его очередное давление, не его приказ. Его рука осторожно, почти невесомо легла мне на щеку. Большой палец начал бережно поглаживать мою скулу - так медленно и трепетно, словно он панически боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если он надавит хоть на каплю сильнее. - Ты уверена? - тихо спросил он. И в его голосе не было привычного тона команды - только глухой, затаивший дыхание вопрос. Я молча кивнула, и мои губы коснулись его теплой ладони - не страстно, а с такой пронзительной нежностью, которая в тот момент была в миллион раз интимнее любого секса. Он подтянул меня к себе - бережно, медленно, оставляя мне время и пространство отступить, если я вдруг передумаю. Но я не отступила. Я тесно прижалась к его широкой груди, сразу же чувствуя, как его сердце под моей ладонью забилось в два раза быстрее. Его руки скользили по моей обнаженной спине - не жесткие, не требовательные, какими были раньше, а нежные, исследующие, будто он открывал меня для себя заново, впервые в жизни. - Я люблю тебя, - едва слышно прошептал он мне в волосы. И это не было страстной декларацией или требованием немедленно ответить тем же. Это была просто его абсолютная истина, произнесённая в темноте. - Я знаю, - ответила я. И это простое «я знаю» для нас двоих было весомее и больше, чем любое «я тебя люблю». Потому что я действительно знала. Знала всё это проклятое время. Знала, когда он жестоко шантажировал меня братом. Знала, когда силой владел мной. Знала, когда яростно требовал от меня подтверждения моих чувств. Знала, что это была его единственная, изломанная форма любви - жесткая, беспощадная, но безумно, до боли искренняя. Его ладонь переместилась мне на грудь, накрывая сердце, чутко ловя его частый ритм. Мой собственный пульс стремительно учащался под его пальцами. - Ты моя, Лера, - выдохнул он, и в этих словах сквозила такая глубинная, щемящая нежность, какой я не слышала от него никогда прежде. - Я твоя, - подтвердила я. И в этом больше не было ни капли притворства, борьбы или вынужденной покорности. Это была капитуляция - полная, абсолютная и добровольная. Он чуть приподнялся и поцеловал меня - медленно, глубоко, словно бережно пил меня до капли. Его язык мягко скользнул в мой рот, и я до сладостной дрожи замерла в его сильных объятиях. Без привычной жесткости. Только чистая, концентрированная близость, только он и я. И эта лавина нежности пугала меня сейчас сильнее любого шантажа, потому что она была до ужаса настоящей. Его рука медленно скользнула вниз, по моему животу, пробираясь между бедер, и я непроизвольно выгнулась навстречу его пальцам, издав тихий, рваный стон. Он двигался не спеша, томительно растягивая секунды, словно у нас впереди была целая вечность. Впрочем, у нас и была вечность. Я приняла его кольцо и его предложение не потому, что боялась его власти. Я приняла его, потому что сама этого хотела. Хотела быть его официальной женой. Хотела каждое утро просыпаться рядом с ним на этих шелковых простынях. Хотела строить с ним эту странную жизнь, несмотря ни на что. Несмотря на призраки прошлого и Костенко. Несмотря на мою упрямую гордость. Несмотря на все мои прежние отчаянные попытки сопротивляться. - Дима... - прошептала я ему прямо в губы. - Ты мне нужен. Он на мгновение оцепенел, замер надо мной, словно не веря собственным ушам, словно это имя из моих уст было высшей наградой. А затем снова поцеловал меня - уже куда более страстно, требовательно, но всё так же бережно. Его горячий член упирался мне в живот, и я сама шире раздвинула ноги, приглашая его внутрь своего тела. Он вошел в меня медленно, по миллиметру, позволяя мне привыкнуть, подстроиться под его тяжелый ритм. Это было совершенно, кардинально не похоже на все наши предыдущие разы. Это больше не было актом завоевания или покорения дикого зверя. Это было слиянием. Деррик двигался размеренно, глубоко, непрерывно покрывая поцелуями мои губы, шею, горящую кожу груди. Каждый его толчок был до предела честным, полным, и я физически ощущала каждый сантиметр его присутствия внутри себя. - Ты прекрасна... - хрипло шептал он в темноту спальни. - Лера, ты идеальна. Ты моя... Только моя. Я крепко обвила руками его мускулистую спину, намертво прижимая к себе, и мы двигались в каком-то идеальном, первобытном унисоне - как единый, неделимый организм. Как две изломанные половины одного целого. Волны оглушительного наслаждения накатывали медленно, затапливая сознание, и я больше не пыталась их сдерживать, не пыталась судорожно контролировать себя. Я просто позволила этому быть. Позволила себе наконец-то раствориться в его любви, в его бешеной страсти, которая теперь стала спокойной и уверенной. Потому что теперь он точно знал: я никуда не уйду. Я остаюсь. Мой оргазм накрыл меня мощной, тягучей волной, разливаясь по всему телу сладким параличом. Я исступленно целовала его, кусала его крепкое плечо, сбиваясь на прерывистый шепот, выдыхая его имя снова и снова. Деррик вошел в меня в последний раз, до самого упора, намертво замер внутри и на несколько секунд словно умер в моих объятиях, крупно дрожа всем телом и отдавая мне без остатка всё, что у него было. Мы долго лежали так, тесно переплетенные руками и ногами в остывающей постели. Его тяжелая ладонь покоилась на моей груди, прямо над сердцем, его горячее дыхание щекотало мне волосы. А потом, нарушив звенящую тишину, он вдруг тихо спросил: - Почему ты так долго меня отталкивала, Лера? Я промолчала, уставившись в темноту. - Лера, почему? - настойчиво повторил он. - Потому что если бы я тебя не отталкивала... я бы сошла с ума гораздо раньше, - едва слышно прошептала я, утыкаясь носом в его плечо. Деррик надолго замолчал, переваривая мои слова. Потом нащупал в темноте мою правую руку, бережно перебирая пальцы. Тяжелое платиновое кольцо тускло и весомо блеснуло в полумраке спальни. - В любом случае, теперь уже поздно, - заключил он наконец, и в его голосе проскользнула слабая, торжествующая улыбка. - Уже слишком поздно для этого. Я тихо усмехнулась на его плече. Он был абсолютно прав. Окончательно и бесповоротно поздно. И этой ночью, засыпая в его крепких объятиях, я отчетливо видела перед собой только одну истину: я его люблю.