Звездолов и песнь ветров.

Кай слишком редко бывал за пределами стен Мондшадта, в отличие от матери: как владелица цветочной лавки, она уходила за ворота каждое утро настолько рано, что солнце не успевало коснуться обветренной старой черепицы. Возвращалась она где-то через два часа с полной корзинкой полевых цветов, и назвать её маленькой было нельзя. Удивительно, как такая хрупкая женщина, как Хюнин Анна, могла поднять её, разве что сессилии весили не так уж и много. Ветряные астры женщина почти что не собрала, разве что под заказ, только бы цветы зря не вяли у прилавка. В долине ветров, у высокого дерева, их росло бесчисленное множество: любой ребёнок мог сбегать туда или на винокурню "Рассвет", так смысл тратить деньги в цветочной лавке? Другое дело сессилии, особенно в сезон фестиваля. На склонах поднимался промозглый ветер, дожди учащались, и иной раз Миссис Хюнин возвращалась с ознобом или болью в пояснице. Надувало. В такие дни к утёсу Звездолова ходила старшая сестра, даже если Кай порывался помочь матери. В их семье цветы считались немужским делом, и лавка передавалась только по женской линии. Отец семьи из трех детей, как рыцарь, несколько месяцев назад уехал в экспедицию с конницей — Варка увёл их в сторону Снежной, и письма оттуда приходили довольно редко. Сколько Кай себя помнит, отец всегда был рыцарем, носил настоящие доспехи, а с ворчливым кузнецом общался на "Ты", так как была у мужчины особая способность ломать мечи в неподходящий момент. Удивительно, как он смог совладать с характером Вагнера — это секрет по сей день, ведь младшего Хюнина он просто ненавидел. Ну, Кай ничего не терял. Все равно его воротило от запаха пепла, мазута и чужого пота. Но юноша и в рыцари не годился: не отличался крепким здоровьем. Он пробыл искателем приключений ровно два дня, забрёл в Вольфендом и крепко простыл до ревущего кашля и сипа в лёгких. Мама с настойчивой вежливостью попросила сына оставаться в Мондштадте и более приключений не искать. В общем, обходился Хюнин Кай подработками в соседних лавках на должности "Принеси, подай, всё сделал? Не мешай." Фестиваль ветряных цветов был той единственной возможностью выбраться за стены города-крепости и встретить тех, кто к Мондштадту не относится совершенно. Ярмарка из разных лавок с вкусностями и сувенирами располагалась в деревне Спрингвейл, недалеко от воды, там же за неделю до этого искатели приключений прогоняли всех монстров и помогали строить сцену. Да, небольшую, иногда не самую изящную, как могли построить в Ли Юэ или Фонтейне, но для людей, что никогда не видели другие регионы, фестиваль был особенным и самым лучшим. Кай — один из них. Он помнил прошлый год: к ним впервые приехали музыканты из Инадзумы. Кажется, год назад границы и открыли, верно? У них другие инструменты, совершенно иные вкусы в музыке. В Мондштадте любят лёгкие запевы, которые сами идут за столом в компании хмельного. В Инадзуме даже самая простая мелодия становилась игрой полутонов и гармоний, чем-то напоминая культуру Ли Юэ. Самим жителям города-крепости, наверное, ближе всего Снежная. В конце концов многих из этой страны отправляли служить в посольство сюда, в столицу ветров. Диалект Снежной — второй по популярности в Мондштадте. Натлантцы шумные и всегда ярко одеты, приезжие из Фонтейна на ярмарке ходят с брезгливыми важными лицами, а сумерцы сами приезжали торговать. Столько культур оказывается в одном месте по зову ветра, прячущего музыку за каждой травинкой, под каждым камнем или утесом. — Мам, этот ящик сюда? — чуть задыхаясь, Кай остановился у прилавка с блёклыми бумажными украшениями в виде цветов и лиан. И их блёклость не была чем-то плохим, скорее особенностью. Выгоревший светлый цвет привлекал внимание. — У кассы, на пол. — немолодая женщина даже не удостоила подростка взгляда, безотрывно пересчитывая мелкие монеты моры на сдачу. Кай далеко не сразу понял, куда ему всё же нужно поставить длинный деревянный ящик с землёй и луковицами лилий, но Хюнин Анна наконец-то обратила на него внимание и указала на пол перед лавкой торопливым жестом. — Кай никогда не понимает с первого раза! — маленькая Бахи, поставив вазу с букетом на одну из полок позади стола продавца, как обычно съязвила и показала брату язык, пока тот с довольным выдохом выпрямил спину и не дал ей по носу только потому, что пальцы нудели от тяжестей. Юноша, наверное, перенес с их городского магазинчика уже четыре больших ящика с луковицами цветов на продажу. — А у тебя язык отсохнет. — Кай ответил спокойно, чем легко выбесил младшую сестрёнку. Она не в том возрасте, чтобы топать ногами, но закатить глаза вполне могла, и оттого вид у неё становился таким забавным, что даже мама рассмеялась. Люди прибывали постепенно, как местные, так и гости города. Кто-то останавливался в отеле, недалеко от штаба Ордо Фавониус, а кто-то снимал комнаты — в канун фестиваля никто не упускал возможность заработать. Даже семья Хюнин как-то сдавала комнату в их доме одному юноше, но это было лишь единожды, и тогда Кай спал на полу в комнате сестёр. Вообще, их единственный постоялец запомнился юноше довольно чётко, быть может, потому что он не пропускал ни одного фестиваля последние пять лет точно? Ему тогда, наверное, было столько же лет, сколько Каю сейчас, он одевался в чёрные закрытые одежды не по погоде, а как он спал Хюнин видел лишь единожды из тех трех дней, на которые он остановился. На все последующие фестивали он уже не оставался так надолго, но всегда здоровался — даже имя юноши и его сестёр знал. Стыдно признаться, что Кай его имени даже не слышал. — Архонты, чувствует моё сердце, дождь сегодня будет. — Анна, взглянув на сессилии с опущенными бутонами, вытерла руки об край зелёного потрепанного фартука со следами от земли и травяного сока. — Никогда Барбатос не позволял плохой погоде портить его праздник. — старшая из всех детей семьи Хюнин, Лея, также стояла в фартуке, но новее, и почти села на край прилавка. — И на небе ни облака. — добавила Бахи. Каю же оставалось только кивнуть головой. Действительно, не могла настолько хорошая и солнечная погода в одночасье испортиться. — Послушайте меня, я столько лет работаю с цветами, — женщина усмехнулась, совершенно не воспринимая сказанное детьми в укор. — У них ничего не бывает просто так. Сессилии почем зря слабые бутоны не прячут. Постепенно ярких прилавков становилось всё больше. Как заведено, к работе с цветами Кай не притрагивался и к началу праздника был, в общем-то, свободен. Первые гости с интересом рассматривали местные безделушки: тот же Вагнер наделал сувенирных подков и монет, кто-то продавал резные дудочки в форме птиц, а кто-то — сухие ягоды в мешочках, каких не было в других регионах. По сути, среди своих это ничего не стоит, но туристы обращали внимание, а потом вовсе оставляли деньги. С цветами также: никому не нужны ветряные астры, но сумерцы купят целый ящик луковиц, только бы провести исследования по приезде домой. Мелодия свирели легко и невесомо заполнила все вокруг, заглушая даже самые бурные дискуссии о том, чьи все же Каменные ворота. Наверное, это страшно, начинать первой, но девушка со свирелью выглядела такой уверенной, стоя на краю невысокой сцены, что Кай ей завидовал. Он так не умел. Даже барабаны, как у того странного парня...с рогами, ему не давались. Проще говоря, юноша в себе таланта никакого не видел, но чувствовал неясные удовлетворение и гордость, пока играли другие. Музыка влекла всех за собой, брала за руку и приводила на фестиваль с разных уголков Спрингвейла, чем бы человек ни занимался. Не удивительно, что сердце Кая на секунду встало и сбило ритм, заводя новый, неспокойный: среди зрителей он заметил знакомые вороные волосы ниже плеч, слишком тёплый для нынешнего времени года плащ и ярко-красный глаз бога, подвешенный на цепь на спине и окаймлённый узором неизвестного региона. Наверное, это Норд-Край или Снежная. Так Кай подумал, когда увидел этого человека впервые и влюбился в сумрачную загадку его прошлого и настоящего. Всё волшебное почему-то ассоциировалось у него с запахом ладана и его своеобразной сладостью, хотя этот бард с гитарой никакого отношения к церкви не имел, да и в богов не веровал так, как остальные. Откуда Кай знал? Из трактиров слухи разносятся быстро, тем более простым людям интересно, чем живут владельцы глаз бога. Кай неспеша обходил людей, пока одна песня сменяла другую и ускользала от темы приключений к истории любви и берегам Ли Юэ, где море выбрасывало на берег голубые ракушки. Откуда Кай знал? Отец подарил маме браслет из осколков таких, так что юноша вполне мог себе представить, как герои баллады идут по мокрому песку и держатся за руки от заката до рассвета. Хотел бы он, наверное, увидеть в этой истории самого себя, но глупые мечты подводят его лишь к тому, что он врезается в кого-то совершенно неловко. Незнакомец оборачивается, и перед Каем оказывается он. Парень чуть старше него, в тех самых тёплых одеждах, одаривший Хюнина холодом голубых глаз. Через секунду он, правда, улыбнулся, но выражение его взгляда будто бы застыло на месте и не изменилось совершенно. Теплее не стало. — О, это ты? — Простите... — Да ладно тебе, Кай, не чужие же люди! — парень тут же закинул руку на чужие плечи и в общем-то вёл себя так, будто они действительно старые приятели, хотя Хюнин всё ещё не слышал его имени. — А, ну...хорошо! Как в Снежной? — неловко посмеявшись, Кай перехватил запястье знакомого незнакомца. Не с целью скинуть его руку с плеч, просто так удобнее: в его одежде нет карманов. — В Снежной? Холодно, наверное. — Ты поэтому даже переодеться не успел с дороги? Сегодня жаркий день, стоило переодеться. — Кай медленно обвел парня взглядом, подмечая высокие сапоги, кожаные платы на груди и плечах, камею с крупным лазуритом, под тон глаз, что держала плащ с меховой подкладкой на плечах. В таком недолго схватить тепловой удар, и бард крепко рисковал. — С чего ты взял, что я из Снежной? Совсем ничего обо мне не знаешь, Кай! — музыкант слегка толкнул юношу в бок, явно играючи: он не злился, не отчитывал, не ворчал, как могли старые искатели приключений. Парень заводил Кая в невиданную ему игру, перехватывая его руку в ответ. Улыбка изменилась, но Хюнин пока не мог понять, как именно. Всё тот же аккуратный изгиб, уголки губ не стали выше, но что-то точно стало другим. — В том году ты всем говорил, что ты из Снежной... — Значит, в этом я буду из Сумеру! Иди от обратного, Кай. Может, в моей стране настолько жарко, что здесь мне холодно? — его смех чем-то отдаленно напоминал его же улыбку: нечто тайное, отчасти печальное и лживое было в них, но Кай не мог объяснить, почему. На сумерца гость точно не похож, но раз уж он настаивал — юноша не спорил. Все равно правды ему не услышать, а портить себе и барду праздник не хотелось: младшая сестра наверняка начнёт допытывать, почему его лицо стало серее тучи. Хорошо, Кай в искреннюю ложь поверит. Этот парень может быть тем, кем захочет. В конце концов, много тех, кто жил путешествиями и забывал свои корни, как те же пираты. Бард приобнял юношу чуть крепче: его ладонь сжалась на плече, будто Хюнин ветром мог ускользнуть из чужих рук, но он стоял рядом, его уши мерно краснели и горели, но он не смел отойти. Гость был его лёгкой влюблённостью. Не той, ради которой что-то делают и идут на всё, чтобы быть вместе, а как в книгах, по которой можно тайно страдать от встречи к встрече и томиться в ожидании. Смотря на барда краем глаза, Кай наконец-то чувствовал себя достаточно взрослым: он уже не глупый влюблённый подросток, может, немного наивный, но он может на объятья ответить, осторожно подняв руку на чужую талию ровно под плащом. Никто этого не видел. Гость усмехнулся: его рука также опустилась по юношестой спине, разглаживая льняную белую рубашку. Кай резко выпрямил спину, встав струной, и заставил музыканта рассмеяться. Наверное, проходит около минуты, прежде чем чужестранец отходит сам. Он оставляет рядом с Каем пустоту. Толпа постепенно смыкается в том месте, где секунду назад стоял человек, и внимает давно знакомой балладе. Когда небо вдруг упало, Настал неспешно мой конец. Любимая давно молчала, Пришёл за ней с косою жнец. Оставил в месте том я сотни Простых и нежных лепестков, Сорвав их там, где ночью звёзды Спадают в мрак морских оков. И сколько б сердце ни скрипело, Не мог найти ни сна, ни дня Когда б архонтов расщедрило На малу милость для меня. Хоть падал я в тишину из слез, Ночь не вернула страну моих грёз. Молил у луны простить, но в ответ Молчанье оставило сладостный след. Сложно найти жителя Мондштадта, которого не цепляла бы эта песня. История одна и та же, напев не менялся: каждый год этот бард пел её, добавляя новые строчки, будто не мог остановиться сочинять. В самый первый раз Кай знавал лишь про жнеца, на следующем фестивале среди нот и рифм расцвели цветы. Сейчас появилась страна грёз. Так о чем же бард мечтает, когда по кругу запевает эту лёгкую мелодию, что-то там мыча сквозь перебор гитары, когда слова кончились? Вокруг него высекались искры, одна возникла у Кая перед носом, и люди восторженно захлопали такому красочному и аккуратному проявлению Пиро стихии. Она умела не только разрушать. И, казалось, те же искры отразились у барда в глазах, западая в зеркало зрачков. Он музыкой жил, а музыка жила им. Но всё кончается, и, видимо, придётся прождать ещё год, чтобы услышать продолжение этой истории. Бард спрыгиввет со сцены, а гитара в его руках легко исчезает. Так могут все, у кого есть глаз бога? Кай немного завидует: будь у него такая вещь, он мог бы не бояться монстров за стенами города, вернулся бы в гильдию искателей приключений. Да много чего он смог бы. Тёмная фигура исчезает почти сразу, но Хюнин идёт вперёд, ведомый чем-то внутренним. Ещё поворот — и он найдёт барда у какой-то лавки или у дерева. Так и происходит. Гость тратит немного времени, разглядывая вина с винокурни "Рассвет", но не находит для себя ничего интересного и идёт прочь. Туда, где праздник кончается, а тучи на самом деле начинают собираться, как и говорила мама. Цветы не врут. Казалось, они далеко, но по мере того, как Кай ускорял шаг, только бы догнать барда и не потерять его спину из виду из-за очередного пригорка или дерева, тучи напирали. Гость не останавливался, куда-то торопился и даже не взглянул на статую архонта под высоким деревом. Надо же, они ушли так далеко... — Стой! — понимая, что лёгкие обдает жаром, Кай остановился и крикнул. Его голос — единственное, что прерывало щебет птиц и проснувшийся в кронах дерева ветер. — Подожди меня! Куда ты? — К морю. — гость ответил не обернувшись. Ровно, даже незаинтересованно, будто Хюнин резко стал незнакомцем. Быть может, бард хотел побыть один? Но Кай просто не мог оставить его сейчас, не когда он пересек расстояние между ними и опустил взгляд на их руки. — Почему ты один? — казалось, юноша вновь сделался маленьким и насмышленным: гость смотрел на него с лёгким сожалением, но отсекать от себя не стал. Не в момент, пока Кай смотрел на их руки. — Так проще. И жить, и путешествовать. Чувства не мешают. — Разве обязательно путешествовать с чувствами к кому-то? — Кай, ты такой юный. — бережно перехватив его ладонь, музыкант улыбнулся. Так не держат друзей, не хватают сестёр, когда надо идти. Парень именно вложил свою руку в чужую с нежностью, которую Кай описать словами не мог. — Человек или вызывает чувства, или нет. Серого не существует, зачем же тогда брать с собой того, кого не любишь, скажи мне? — они продолжили идти. Неторопливо, не отвлекаясь ни на что, шли вперёд, пока грозовые тучи плыли навстречу. Ветер тоже озверел: срывал листья, свистел меж ближайших скал, забирался под лёгкие одежды. Кай продрог почти сразу, и от барда это не скрылось. Он легко выудил камею из петельки, снял плащ и накинул его на плечи юноши. Застегивать украшение он не стал, но Хюнин уже был благодарен. Теперь и ветер им не помеха. — Скажи... — сорвав у подножия утёса Звёздолова одинокую сессилию, которую нетронутой оставила утром мама, Кай убрал цветок себе за ухо. — Ты бы путешествовал со мной? — бард не остановился. Всё ещё держась за руки, они шли около минуты молча. Кончики пальцев музыканта осторожно поглаживали кисть юноши, и Кай не понимал, что ему чувствовать теперь? Он отвергнут или нет? Может, вырос ещё не достаточно? Или история про серое лишь предлог, и бард предпочитает своё одиночество? На середине, всё ближе к краю утеса, пока тучи затянули всё небо до горизонта, гость остановился и разорвал их единственное прикосновение. На секунду стало горько — Кай разочаровался, но и слезы пустить не успел, как бард положил разгоряченные ладони на его щеки и притянул к себе. Этот поцелуй со вкусом льда и свободы стал для Кая первым. В нём было слишком много эмоций, чтобы чётко передать что-то конкретное. Спешно углубляя его, бард вкладывал всё и сразу, будто потом у него не будет времени сказать. Но им обоим становится ясно — да, он бы пошёл дальше до края света вместе с Каем. К Селестии и обратно. Хюнин несмело лизнул кончиком языка его нижнюю губу, но музыкант перехватыватил его и привлёк так, что дышать юноша забывал. Зачем, если можно задохнуться от чего-то приятного? — Моё настоящее имя Джувенэл. — он спешно шепчет у самых губ так, что их даже ветер не услышит. Имя было секретом, доверенным Каю в момент, когда тучи рассыпались холодным дождём, но щеки жаром отдавали после того, как взамен Хюнин отдал свой первый поцелуй. Джувенэл уже не смотрел на него, как прежде, вместе со звёздами в его глазах появилась тревога, и он бросился вперёд — к краю утёса. К самой высокой точке Мондштадта. — Стой! Подожди! Джувенэл, пожалуйста, я хочу пойти с тобой! — но Кай не поспевал. Тяжёлый тёплый плащь качался на ветру, тянул вниз и вынуждал сдаваться. Вслед за Джувенэлом по ветру неслись слова той мелодии, что Хюнин сегодня уже слышал. Именно сейчас балладу бард и закончил. Небесный порядок разрушил мгновенье, Страну грёз утопил в слезах, и прощенья Нет тем, кто сразил мой Каэнри'ах, Кошмаром явится народ наш во снах. Молния расколола небеса надвое, в воздухе встал запах дождя и гари. Что-то произошло. Закончив песнь, Джувенэл оказался на самом краю утёса — молния ещё одним раскатом будто позвала его, и единственная фигура у самой каймы обрыва бросилась вниз. Каю упал на траву рядом совсем скоро, но не успел. Уже знакомая горечь залила горло, защипала нос до слёз, только вот внизу никого не оказалось. Ни всплеска, ни фигуры в толще воды. Джувенэл исчез в рёве грома, оставив после себя лишь плащ на юношеских плечах. Кай не мог встать, не мог пересилить себя: его одежда стала такой тяжёлой, что подаренный плащ проще было оставить здесь, но он слишком дорог. Прижав полы к себе, Хюнин зажмурился от капель дождя, а руки спрятал во внутренний карман. В правой руке тут же расплылась теплом некая сила, и парень сжал между пальцев сферу. Глаз бога, в его руках оказался глаз бога, сияющий мягким голубым цветом. Ветер помогает тем, кто однажды потерял. Он привел Кая домой.