Тень одержимости

***

Рынок в Бамако жил своей обычной, шумной жизнью. Специи, ткани, крики зазывал и смех детей — всё это переливалось под ослепительным солнцем, которое за год стало Чимину почти родным. Почти. Он шел не спеша, поправляя соломенную шляпу, купленную здесь же месяц назад. В плетеной корзине уже лежали манго, немного фиников и пучок мяты. Чимин вдыхал воздух — густой, жаркий, пропитанный чужими традициями — и чувствовал, как внутри разливается что-то давно забытое. Покой. Просто покой, без оглядки на дверь, без страха перед звуком поворачивающегося ключа в замке. Год. Целый год свободы. Он наклонился к прилавку со сладостями, разглядывая орехи в меду, и в этот момент сделал шаг назад, не глядя. Корзина в его руках ощутимо врезалась во что-то твердое, а затем послышался глухой стук и звонкое «Ах, чёрт...» на корейском. Чимин резко обернулся. На земле, среди пыли, рассыпались ярко-оранжевые апельсины. Несколько откатились прямо под ноги высокому мужчине, который сейчас отряхивал светлую рубашку, перепачканную соком. — Простите! — Чимин бросился поднимать фрукты, щеки залила краска стыда. Пальцы дрожали, подхватывая апельсины обратно в бумажный пакет, который незнакомец держал в руках. — Я засмотрелся, простите, ради бога... Мужчина перестал отряхиваться и опустил взгляд на смущенного омегу, копошащегося у его ног. Чимин, наконец собрав всё, выпрямился и протянул пакет обратно, подняв глаза. В первое мгновение он отметил только контраст: чужак был очень бледным для местного солнца, черные волосы спадали на лоб, а черты лица были острыми, почти ленивыми. Кореец. Точно кореец. И альфа — это Чимин понял по едва уловимому, тяжеловатому шлейфу в запахе, который ветер бросил ему в лицо. — Какой милый омега, — низкий, грудной голос прозвучал скорее одобрительно, чем смущенно. Мужчина принял пакет, но его пальцы намеренно скользнули по руке Чимина, задержавшись на долю секунды дольше необходимого. — Спасибо. Аккуратнее нужно быть, но... за такую помощь можно и рубашкой пожертвовать. Чимин отдернул руку быстрее, чем собирался. В животе что-то неприятно потяжелело. — Я Мин Юнги, — альфа растянул губы в улыбке, которая не коснулась его глаз. Кот. Сытый, ленивый кот, заметивший мышь. — Тридцать лет. Я здесь по работе. А ты, я смотрю, местный? Или тоже приезжий? Чимин молчал. Его губы сжались в тонкую линию. Мин Юнги... Имя прозвучало мягко, но подача была слишком гладкой, слишком уверенной. Так представляются не для знакомства — так предъявляют себя, словно дорогую вещь, на которую уже положили глаз. На секунду перед глазами Чимина вспыхнул совсем другой образ. Другой альфа. Тот же голод во взгляде, та же снисходительная нежность, за которой всегда пряталась клетка. — Я не знакомлюсь на улице, — произнес Чимин ровно, но в голосе звякнул металл. Он поправил корзину на локте и сделал шаг в сторону, вежливо наклонив голову. — Ещё раз простите за фрукты. Хорошего дня. Он развернулся и пошел прочь, спиной чувствуя, как чужой взгляд впивается между лопаток. Юнги ничего не сказал вслед. Не окликнул. Просто стоял и смотрел. Чимин петлял между прилавками, пока не завернул за угол, и только там позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Он не мог объяснить это рационально. Мужчина был красив. Вежлив. Даже галантен. Но эта аура... Чимин слишком хорошо её знал. Она пахла золотом и удушьем. Она была похожа на ту, что душила его каждую ночь в Сеуле — одержимую, голодную, не признающую слова «нет». Солнце всё так же светило, рынок шумел, но в душе у Чимина что-то надломилось. Трещина пошла по тому хрупкому спокойствию, которое он выстраивал целый год. Он ускорил шаг, почти побежал к своему маленькому дому, единственному месту, где стены не имели глаз.

***

Утро выдалось тихим. Чимин сидел на полу веранды, поджав под себя ноги, и медленно перебирал сухие цветы гибискуса для чая. Солнце только начинало припекать, ветер лениво шевелил занавески. В такие моменты ему казалось, что он в раю. Никто не дергает, никто не требует, никто не дышит в затылок. Громкий стук в дверь разбил тишину. — Чимин! Открывай, я знаю, что ты там сидишь, как старый отшельник! Он невольно улыбнулся, узнав звонкий голос с легким французским акцентом. Лари. Его единственная подруга здесь — местная женщина лет сорока, шумная, добрая и совершенно бесцеремонная. Она ворвалась в его жизнь полгода назад, когда Чимин пытался купить козье молоко и не мог объясниться на бамбара, и с тех пор взяла над ним негласное шефство. — Входи, открыто, — крикнул Чимин, не вставая. Лари вплыла в дом, как маленький ураган — яркое платье, звон браслетов, корзинка с чем-то вкусным в руках. Она оглядела комнату, уперла руки в бока и покачала головой. — Нет, ты посмотри на него. Сидит, цветочки перебирает. Чимин, ты слишком здесь заперлась. Так нельзя. Пошли прогуляемся, на рынок, к реке, куда угодно. Ты скоро корни пустишь в этом полу, честное слово. Чимин поднял на нее глаза и слабо улыбнулся. — Мне хорошо дома, Лари. Правда. — Хорошо ему... — фыркнула она и бесцеремонно уселась рядом, стянув с головы платок. Взгляд её скользнул по вымытому до блеска полу, по аккуратно расставленным баночкам со специями, по стопке выглаженного белья в углу. Она хмыкнула. — Боже, какой ты чистоплотный, аж противно. У тебя всегда такой порядок. Наверное, твоему мужу жутко повезло. Повисла пауза. Лицо Лари мгновенно изменилось — она вспомнила. Чимин никогда не говорил о прошлом прямо, но она достаточно прожила на свете, чтобы читать между строк. Простое женское чутье подсказывало: с мужем что-то не так. — Прости, — тихо сказала она, коснувшись его колена. — Я не должна была. Глупая шутка. Чимин долго смотрел на лепестки в своих пальцах. Затем вздохнул. Почему-то именно сегодня слова сами попросились наружу. — Знаешь... — начал он медленно, и голос его прозвучал глухо. — Мой... мой муж никогда не позволял мне делать работу. Вообще. Никакую. Лари нахмурилась, не понимая. — Он слишком сильно меня оберегал, — Чимин горько усмехнулся, и эта усмешка совсем не вязалась с его мягкими чертами. — От всего. От мытья посуды, от готовки, от похода в магазин. Он говорил, что омега не должен напрягаться. Что я слишком хрупкий. Что он сам всё сделает. Что мне незачем выходить из дома, если он может принести мне весь мир на блюдечке. Лари слушала молча. Её темные глаза стали серьезными. — Он заботился обо мне так, — продолжил Чимин, и его пальцы дрогнули, смяв лепесток, — что я не мог сделать ни шагу без его разрешения. Он оберегал меня от каждой мелочи, пока я не разучился дышать самостоятельно. Пока не забыл, как выглядит улица без его руки на моем плече. Лари склонила голову набок. На её губах появилась кривая, понимающая улыбка — не злая, но горькая от чужой боли. — Разве это не идеальный муж? — произнесла она с тихой иронией, эхом возвращая ему его собственный рассказ. — Заботливый, сильный, всё в дом, всё для тебя. Многие омеги о таком мечтают. Чимин поднял на неё взгляд, и Лари увидела в этих карих глазах столько всего, что ей стало не по себе. — Да, — прошептал он. — Многие мечтают. Пока не получают. Лари больше ничего не сказала. Она просто подвинулась ближе и обняла его за плечи. Чимин не плакал — он давно выплакал всё, что мог. Он просто сидел, прижавшись к теплому плечу подруги, и думал о том, что вчерашний альфа на рынке смотрел на него точно так же, как когда-то смотрел Чонгук. Как на сокровище. Как на добычу. Как на то, чем хочется владеть. И от этого сходства его тошнило. Лари прервала молчание первой: — Знаешь что? Мы всё-таки пойдем гулять. Но не на рынок. Я покажу тебе одно место у реки — тихое, там почти нет людей. Идёт? Чимин помедлил, а затем слабо кивнул. — Идёт. Может, и правда пора было выходить. До реки они шли не спеша. Лари вела его узкими улочками, подальше от шумного центра, и Чимин чувствовал, как напряжение понемногу отпускает плечи. У реки и правда оказалось тихо — только вода журчала о камни, да где-то вдалеке смеялись дети. Они устроились в тени старого баобаба, и Лари достала из корзинки лепешки с медом. — Вот видишь, — сказала она с набитым ртом, — а ты не хотел выходить. Свежий воздух, никаких альф, красота. Чимин тихо рассмеялся и откусил лепешку. Мед был сладким, солнце — теплым, и на какое-то время мир снова стал простым и безопасным. Они уже собирались обратно, когда на тропинке, ведущей от реки к городу, показалась фигура. Высокая, неторопливая. Чимин узнал её раньше, чем увидел лицо — по тому, как неприятно сжалось что-то под ребрами. Мин Юнги. Альфа шел им навстречу в легкой светлой рубашке с закатанными рукавами, и на губах его играла та самая ленивая полуулыбка, которую Чимин уже имел несчастье видеть вчера. — О, Юнги! — Лари радостно всплеснула руками и, к ужасу Чимина, бросилась обнимать альфу. — Вот так встреча! Чимин, ты только посмотри, это мой племянник! Чимин замер. Племянник. Конечно. Конечно, этот человек — племянник единственной подруги, которую он нашел за целый год. Мир будто издевался над ним. Юнги обнял Лари в ответ, но взгляд его темных глаз был прикован к Чимину. Узнал. Разумеется, узнал. — А это Чимин, — Лари, ничего не замечая, потянула альфу за рукав ближе. — Он здесь уже год живет. Хороший человек, тихий такой. Недавно только вышел... ну, из тяжелого состояния. Депрессия была, бедняжка. От мужа сбежал, представляешь? Ужас, что творится... — Лари! — голос Чимина прозвучал резче, чем он хотел. Подруга осеклась и виновато посмотрела на него. — Не надо... не надо так подробно. Пожалуйста. Лари прикусила губу и закивала, явно ругая себя за болтливость. Но было поздно. Каждое её слово уже повисло в воздухе, и Юнги их услышал. Все до единого. Повисла тишина. Ветер шевелил листву баобаба, река всё так же журчала, но Чимину казалось, что он стоит на краю пропасти. Юнги медленно склонил голову набок. Во взгляде его читалось что-то новое — уже не просто праздный интерес, а хищное, острое любопытство. Он рассматривал Чимина так, будто впервые увидел его по-настоящему. — Значит, — произнес он мягко, почти мурлыкая, и голос его прозвучал низко, интимно, — его имя Чимин. Он не спросил. Он констатировал. Будто получил недостающий кусочек головоломки, которую уже начал собирать вчера. Чимин не ответил. Его руки, сжимавшие край легкого платка, побелели от напряжения. Он смотрел на Юнги и видел, как в глубине его зрачков разгорается тот самый огонек — огонек собственника, который только что узнал, что интересующая его вещь никому не принадлежит. Сбежала. Свободна. «Только не снова, — билось в голове Чимина. — Пожалуйста, только не снова». Юнги перевел взгляд на тетю и улыбнулся — легко, непринужденно, идеально играя роль заботливого племянника. — Что ж, — сказал он, — приятно познакомиться, Чимин. Ещё раз. И протянул руку. Чимин смотрел на эту руку — бледную, с длинными пальцами и серебряным кольцом — и не мог заставить себя ответить на жест. Лари, чувствуя неловкость, пихнула его локтем. — Чимин, ну чего ты? Это же Юнги, он хороший. Я тебе про него рассказывала, помнишь? Приехал сюда подлечиться, отдохнуть от работы. Он хороший человек. Правда. Чимин медленно поднял руку и коснулся ладони Юнги. Пожатие вышло коротким, почти невесомым — он отдернул пальцы раньше, чем альфа успел их сжать. — Очень приятно, — солгал Чимин, глядя в землю. Юнги усмехнулся. Он не поверил ни на секунду. Но отступать, кажется, не собирался. — Лари, — сказал он, не сводя глаз с Чимина, — ты не пригласишь меня на ужин? Я так давно не ел твоей стряпни. Заодно и с твоим другом поближе познакомлюсь. Лари просияла и уже открыла рот, чтобы согласиться, но Чимин опередил её: — Мне пора домой. Дела. Лари, я потом зайду. Он коротко кивнул и быстрым шагом направился по тропинке прочь, не оглядываясь. За спиной слышался удивленный голос Лари: «Что это с ним?» — и тихий, понимающий смешок Юнги. Смешок, от которого у Чимина по спине побежали мурашки. Он почти бежал к своему дому, к своему убежищу, и горячий воздух Мали обжигал легкие. Маленький рай снова дал трещину.

***

Неделя пролетела в тревожном тумане. Чимин старался не выходить из дома без крайней необходимости, вздрагивал от каждого стука в дверь и подолгу всматривался в пыльную дорогу сквозь щель в занавесках. Но Юнги не появлялся. Может, пронесло. Может, просто показалось. А потом пришло приглашение от Лари. — Только ты и Юнги, — сказала она виновато, разводя руками. — У остальных дела, представляешь? В кои-то веки день рождения, и все заняты. Но ты же придешь, Чимин? Пожалуйста. Мне будет очень одиноко, если ты не придешь. И Чимин не смог отказать. Лари была единственным светлым пятном в его новой жизни, и он слишком хорошо знал, каково это — быть одиноким. Вечер наступил быстро. Они сидели в маленьком внутреннем дворике Лари, увитом бугенвиллеей. Стол ломился от местных угощений, горели свечи, и Лари с самого начала вечера щедро подливала всем в стаканы домашнее бамбара — просяное пиво, коварно легкое на вкус и тяжелое по последствиям. Чимин не планировал пить. Но нервы, напряжение от близости Юнги и желание хоть ненадолго расслабиться сделали свое дело. Стакан, второй, третий. К середине вечера голова приятно закружилась, страх куда-то отступил, и даже Юнги напротив уже не казался таким опасным. Альфа почти не пил — лишь изредка пригубливал свой стакан, оставаясь пугающе трезвым среди их двоих. Лари опьянела первой. Ее глаза покраснели, а голос стал надтреснутым. — Знаете... — начала она, глядя куда-то в темноту над свечой. — Я никогда вам не рассказывала... Мой муж умер, когда я родила. Понимаете? В тот самый день, когда наш сын появился на свет, его не стало. Авария. Дурацкая, случайная авария. Чимин замер с недонесенным до рта стаканом. — С тех пор я злилась, — Лари горько усмехнулась, и по щеке ее скатилась слеза. — Злилась на судьбу, на Бога, на мужа за то, что оставил меня. Я выплакала все глаза. А потом... потом отправила сына за границу, когда он вырос. Подальше отсюда. Подальше от меня. Я боялась, что моя злость его отравит. Она замолчала и утерла слезу краем платка. Юнги молча смотрел на нее, и что-то неуловимо мягкое промелькнуло в его острых чертах. — Ты хорошая мать, тетя, — сказал он тихо. — Ты дала ему будущее. Лари всхлипнула и закивала, а потом вдруг повернулась к Чимину. — А ты? Чимин, расскажи. Ты никогда не говоришь о себе. Мы тут все как на ладони, а ты... Расскажи. И Чимин, пьяный, уставший, раздавленный тишиной, которую носил в себе годами, вдруг заговорил. Слова полились сами — горькие, давно просившиеся наружу. — Его звали Чонгук. Мы были соседями. Я был из бедной семьи — отец пил и бил нас с мамой. Мама работала на двух работах. А Чоны... они были богаты. Очень богаты. Они переехали в особняк по соседству, когда мне было одиннадцать. В ту же ночь я познакомился с Чонгуком. Он был старше на три года. Старший сын. И его сводная сестра Лия — моя ровесница... Чимин сделал глоток. Голос его звучал глухо, отстраненно, будто он читал чужую историю. — Сначала всё было хорошо. В школе он меня защищал. Никто не смел меня тронуть. Он всегда был рядом. А Лия... Лия любила его. Не как брата. И она меня ненавидела за это. Ревновала безумно. Но Чонгуку было плевать на нее. Только я. Всегда только я. Он тяжело выдохнул. — Мы впервые переспали, когда мне было шестнадцать, а ему девятнадцать. Я думал — это романтика. А он... он будто одержим был. Мы делали это везде. В школе, куда он приходил даже после выпуска. В ресторане, куда он меня водил. В траве за домом. В моей комнате, пока мама была на работе. Везде. Он не мог насытиться. Чонгук попросил быть его парнем, когда мне было пятнадцать. Мать ругалась — говорила, что я еще маленький. Но мне нравилось. Нравилось быть нужным. Я согласился. Чимин усмехнулся — зло, на самого себя в прошлом. — В восемнадцать он сделал предложение. Я отказался. Я хотел учиться, хотел хоть что-то успеть сама. Но он... он не принял отказа. За год он делал предложение сорок раз. Сорок, понимаете? Пока я не сдался. Мы поженились, когда мне было девятнадцать. Лари слушала, затаив дыхание. Даже Юнги, казалось, перестал дышать. — Два месяца мы жили у его родителей, и это был ад. Его семья меня ненавидела. Все думали, что я с ним из-за денег. Его сестра каждый день шептала ему гадости про меня. А однажды... однажды Чонгук услышал, как они кричат на меня. Он вошел и сказал: «Вы все змеи. А Чимин — моя душа. Моя любовь. Никто не смеет повышать на него голос». И в тот же день увез меня в свой загородный дом. Мы больше никогда не возвращались туда. Его родители проклинали меня. Говорили, что это я всё разрушил. Чимин замолчал. Пальцы его дрожали. — Чонгук был... хорошим мужем, — прошептал он, и голос его сорвался. — Слишком хорошим. Слишком любящим. Он запретил мне общаться с друзьями. Ревновал к каждому столбу. Он убрал из моей жизни всех. Всех живых существ, кроме себя. А когда мой друг... просто друг... случайно коснулся моего плеча... Чонгук избил его до смерти. Прямо у меня на глазах. Лари ахнула и прижала ладонь ко рту. Юнги остался неподвижен, но в его темных глазах что-то полыхнуло. — Он не давал мне свободу. Он любил меня так сильно, что я не мог дышать. Он трахал меня каждую ночь, каждое утро — не спрашивая, хочу ли я. Потому что я принадлежал ему. И однажды я просто... сбежал. Чимин замолчал. По его щекам текли слезы, которых он не замечал. — Вот теперь ты знаешь, Лари, — прошептал он. — Вот поэтому я здесь. Тишина во дворике стала оглушительной. Лари плакала, закрыв лицо руками. А Юнги смотрел на Чимина — долго, тяжело, непонятно. И в этом взгляде больше не было ленивой усмешки. Было что-то другое. Что-то, похожее на понимание. Или на обещание. Тишина после исповеди Чимина казалась густой и вязкой. Свечи догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены дворика. Лари вытирала слезы, а Чимин сидел, опустошенный, глядя в одну точку перед собой. И тогда заговорил Юнги. Его голос прозвучал неожиданно мягко, но в нем слышался какой-то острый, изучающий интерес. — Вы были женаты пять лет, — произнес он медленно, будто складывая кусочки головоломки. — И ни разу не думали о детях? Чонгук... он никогда не поднимал эту тему? Вопрос повис в воздухе. Чимин поднял на альфу глаза, и в них мелькнуло что-то темное — не страх, а горькое, выстраданное удовлетворение. Он ничего не ответил, только едва заметно усмехнулся. А Лари вдруг выпрямилась и посмотрела на Чимина пронзительно, по-женски понимающе. — Подожди, — сказала она медленно, и в голосе ее зазвучала догадка. — Если Чонгук был так одержим тобой... Если он трахал тебя везде, по несколько раундов в день, как ты говоришь... — она прищурилась. — Не думаю, что он был против детей. Совсем не думаю. Такой мужчина, как он... он бы хотел тебя... закрепить. Навсегда привязать. Ребенок — идеальный способ. Чимин молчал. Его пальцы обхватили пустой стакан. — Так почему же? — Лари подалась вперед. — Почему ты не забеременел за пять лет? И тогда Чимин улыбнулся. Это была не теплая улыбка — холодная, острая, как лезвие ножа, который он прятал от всего мира. Улыбка человека, который прошел через ад и нашел способ обмануть дьявола. — Я пил лекарства, — сказал он тихо, почти шепотом. — Противозачаточные. Но не простые — специальные. От которых невозможно забеременеть. Лари замерла. Юнги чуть склонил голову набок, и в его темных глазах промелькнуло. — Мне помогла подруга. Лиса. Она была единственной, кого Чонгук не смог убрать из моей жизни — он просто не знал о ней. Лиса работала в аптеке... она приносила мне таблетки. Тайком. Я начал пить их после четырех месяцев после свадьбы. Он сделал паузу, и его улыбка стала еще острее. — Каждый день. На протяжении почти пяти лет. Прямо у него под носом. Он думал, что я просто никак не могу забеременеть. Он даже начал винить себя — представляете? — Чимин усмехнулся. — Великий Чон Чонгук, который держал в кулаке весь мой мир, не мог сделать меня беременным. А я каждое утро запивал таблетку водой, смотрел ему в глаза и говорил: «Ничего, любимый, в следующий раз получится». Лари прижала ладонь к губам. — Вот так я не забеременел, — закончил Чимин, и голос его зазвенел. — Иначе... иначе я бы не смог сбежать. Остался бы там навечно. Привязанный. Сломанный. Ребенок — это цепь, которую уже не разорвать. Он поднял глаза на Юнги, и в этих глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только спокойная, закаленная сталь. Маленький омега, который переиграл большого хищника. Юнги выдержал его взгляд. Долго. Оценивающе. А потом уголки его губ дрогнули. — А он умен, — произнес альфа низким, протяжным голосом, не отводя глаз от Чимина. — Очень умен. Так поступить... — он покачал головой, и в этом жесте было что-то похожее на восхищение. — Не каждый способен пять лет вести такую игру. Прямо перед носом у одержимого альфы, который контролировал каждый твой шаг. Лари медленно закивала, вытирая мокрые щеки. — Согласна, — прошептала она. — Это... это невероятно, Чимин. Ты спас себя сам. Чимин опустил глаза. Улыбка сползла с его лица, оставив только усталость. — Я просто хотел выжить, — сказал он тихо. — И однажды проснуться свободным. Вот и всё. В дворике снова стало тихо. Свечи почти догорели. Лари смотрела на Чимина с болью и гордостью, а Юнги... Юнги смотрел на него с чем-то новым. С интересом, который больше не был просто охотничьим. Теперь в нем читалось признание равного. — Знаешь, Чимин, — произнес Юнги медленно, и голос его прозвучал странно серьезно, — ты, оказывается, гораздо сильнее, чем кажешься. Чимин не ответил. Он просто отвернулся к темному небу над Мали, где ярко горели чужие, равнодушные звезды. — Всё, мои дорогие, пора спать, — голос Лари прозвучал заплетающимся, но решительным. — Старая я стала, не держит меня больше выпивка. Она попыталась встать, опираясь на стол, но ноги подкосились. Стул предательски качнулся, и Лари начала заваливаться набок — но Юнги оказался быстрее. Он подхватил ее одним слитным, хищно-плавным движением, даже не расплескав остатки пива в стоящем рядом стакане. — Тише, тише, — пробормотал он, придерживая тетю за талию. — Давай-ка я тебя уложу, именинница. Напраздновалась. Лари что-то неразборчиво пробормотала в ответ, но спорить не стала. Юнги помог ей доковылять до спальни, уложил на кровать и заботливо укрыл покрывалом. Женщина почти мгновенно засопела, забывшись тяжелым пьяным сном. Когда Юнги вернулся во дворик, Чимин уже стоял у калитки, нетвердо держась за столбик. Увидев альфу, он дернулся, попытался выпрямиться и сделать шаг самостоятельно. — Я сам, — пробормотал он заплетающимся языком. — Мой дом... тут недалеко. Я дойду. Он сделал шаг и тут же покачнулся. Юнги преодолел расстояние между ними в два широких шага и, не спрашивая разрешения, легко подхватил омегу на руки — одну ладонь под спину, другую под колени. Чимин оказался пугающе легким. Слишком легким для взрослого мужчины. — Я отвезу тебя, — произнес Юнги спокойно, но в голосе не было места возражениям. — Лично. Не спорь. Чимин замер в его руках. Тело инстинктивно напряглось, а глаза — пьяные, влажные — вдруг наполнились давним, застарелым страхом. — Ты... — прошептал он, вглядываясь в лицо Юнги, подсвеченное луной. — Ты напоминаешь мне его. Чонгука. Та же хватка. Тот же голос. Юнги не остановился. Он шагал к машине, припаркованной у дома, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Я не он, — ответил альфа ровно. — Я никогда не буду им. Он помолчал, открывая дверцу машины одной рукой, и добавил уже тише, будто размышляя вслух: — Хотя... Чонгук, наверное, где-то там страдает по тебе. И везде ищет. Ведь одержимость так просто не исчезает, верно? Такие люди не отпускают. Никогда. Чимин вдруг улыбнулся — пьяной, беззащитной улыбкой, от которой у Юнги что-то сжалось в груди. Голова омеги безвольно качнулась и упала на плечо альфы, уткнувшись носом в изгиб его шеи. — Ты прав, — прошептал Чимин едва слышно, и его теплое дыхание коснулось кожи Юнги. — Он никогда не отпустит... А потом его глаза закрылись. Ресницы дрогнули в последний раз и замерли. Дыхание стало ровным, глубоким. Чимин уснул прямо на руках у альфы — доверчиво, беспомощно, как ребенок. Юнги замер. Посмотрел на спящее лицо — расслабленное, беззащитное, лишенное дневной брони. Медленно, очень осторожно он уложил Чимина на заднее сиденье, подстелив под голову свернутый плед. Дверца закрылась с тихим щелчком. Но он не сразу сел за руль. Вместо этого Юнги наклонился над спящим омегой. Его пальцы, обычно такие уверенные и твердые, сейчас дрожали, когда он осторожно коснулся светлых волос Чимина. Провел по ним почти благоговейно, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы. Наклонился ближе. Вдохнул запах — гибискус, мята, что-то теплое и сладкое, омежье. И поцеловал. Легко, почти невесомо — в висок. Едва коснувшись губами нежной кожи. — Любовь моя, — прошептал он в тишину салона. — Спи спокойно. Потом выпрямился, закрыл дверцу и повел машину к дому Чимина. Дорога заняла десять минут. Юнги снова поднял спящего омегу на руки, донес до дома, нашел ключ в кармане его легких брюк и открыл дверь. Внутри было именно так, как он представлял — чисто, уютно, пахнет травами и деревом. Убежище. Крепость. Он уложил Чимина на кровать, укрыл одеялом, постоял минуту, глядя на спящее лицо, а затем вышел, крепко закрыв за собой дверь. Проверил замок — надежно. Когда Юнги вернулся в дом Лари, свет в гостиной еще горел. Тетя сидела за столом — не на кровати, куда он ее уложил, а на том же стуле, и смотрела на него трезвыми, совсем не пьяными глазами. Юнги замер на пороге. — Я ждала тебя, — сказала Лари спокойно. — Ты же спала, — медленно произнес он. — Притворялась, — она усмехнулась и отпила воды из стакана. — Хотела посмотреть, как ты будешь с ним. И знаешь что, племянник? Юнги молчал. — Ты ведешь себя как слишком влюбленный мужчина, — Лари покачала головой, и в этом жесте не было осуждения — скорее, тревога. — Я видела, как ты на него смотрел. И как ты его укладывал. И как поцеловал в висок — я из окна видела, не отпирайся. Юнги опустился на стул напротив. В свете свечи его лицо казалось высеченным из камня — красивое, острое и совершенно нечитаемое. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я всё знаю, Лари. — Он только сбежал от одного одержимого, — напомнила она, подавшись вперед. — Не становись вторым. Юнги поднял на нее глаза, и Лари вздрогнула — столько в них было всего. Голода. Боли. Решимости. И чего-то еще, чему она не могла подобрать названия. — Я не стану вторым Чонгуком, — произнес он медленно. — Я стану тем, от кого он не захочет бежать. Лари долго смотрела на него, а потом вздохнула. — Дай ему время, Юнги. Он сломан. И он не готов. — Я умею ждать, — ответил альфа. — Я очень, очень терпеливый. В комнате повисла тишина, и только свеча тихо потрескивала, догорая. Юнги протянул руку через стол и накрыл ладонь тети своей — теплой, чуть шершавой от работы. Жест был неожиданно уязвимым для человека, который всегда казался высеченным из камня. Лари замерла, глядя на их сплетенные пальцы. — Помоги мне, — сказал Юнги тихо, и голос его дрогнул. Впервые за весь вечер в нем не было ни ленивой самоуверенности, ни хищного превосходства. Только голая, обнаженная просьба. — Пожалуйста. Помоги завладеть им. Не его телом — его сердцем. Помоги ему пустить меня внутрь. Лари долго смотрела на него. Свеча между ними почти догорела, и в колеблющемся полумраке лицо племянника казалось моложе и беззащитнее. — Завладеть... — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. — Ты сам слышишь, что говоришь? Ты используешь то же слово, что и тот монстр, от которого он сбежал. Юнги не отвел глаз. — Я знаю. Но я имею в виду другое. Не запереть. Не сломать. Не отобрать волю. — Он сжал ее пальцы крепче. — Я хочу, чтобы он сам захотел остаться. Чтобы он сам открыл дверь. Понимаешь? Я не хочу брать силой. Я хочу... чтобы он выбрал меня. По собственной воле. Без страха. Лари молчала, изучая его лицо. Она знала Юнги с детства — упрямого, гордого, никогда ничего не просившего. И сейчас он просил. Впервые в жизни. — Ты влюбился, — произнесла она негромко. — По-настоящему. Не просто охота, не просто инстинкт альфы на красивого омегу. Ты влюбился. Юнги медленно кивнул. В горле у него пересохло. — С первого взгляда. Там, на рынке. Когда он извинялся за апельсины и даже не посмотрел на меня как на мужчину. Просто... отказал. Спокойно. Вежливо. Будто я ничего не значу. — Он горько усмехнулся. — Представляешь? Весь мир падает к моим ногам, а он просто развернулся и ушел. И я пропал. — Он боится тебя, — сказала Лари прямо. — Твоя аура, твоя уверенность, твой голос — всё это напоминает ему о Чонгуке. Ты должен это понимать. — Понимаю, — Юнги потер переносицу. — Поэтому и прошу тебя. Ты — единственная, кому он доверяет. Единственная, кто может поручиться за меня. Если ты скажешь ему, что я не монстр... возможно, он хотя бы перестанет вздрагивать при моем появлении. Лари глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула. Ее темные глаза смотрели на племянника с материнской тревогой. — Ты понимаешь, что это будет не быстро? Что он сломан? Что ему нужно время — возможно, годы? — Я умею ждать, — повторил Юнги. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Я не прикоснусь к нему без разрешения. Я не войду в его дом без приглашения. Я буду рядом — просто рядом, — пока он не перестанет бояться. Лари долго молчала. Потом перевернула свою ладонь и сама сжала его пальцы в ответ. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я помогу. Но не для тебя, Юнги. Для него. Потому что я вижу, как он одинок. Потому что он заслуживает кого-то, кто будет любить его, а не владеть им. И если ты посмеешь его обидеть... — ее голос затвердел. — Ты перестанешь быть моим племянником. Ты понял? Юнги поднес ее руку к губам и поцеловал. — Понял. Спасибо, тетя. Лари фыркнула, но в глазах ее блестели слезы. — Иди спать, влюбленный дурак. Завтра я придумаю, как тебе помочь. А теперь — вон из моего дома, пока я не передумала. Юнги встал, но у двери обернулся. — Лари. — Что? — Ты лучшая. Я серьезно. — Знаю, — проворчала она, но улыбка тронула ее губы. — Иди уже. Дверь закрылась. Лари осталась одна за столом, глядя на догорающую свечу. Она думала о Чимине — хрупком, напуганном, с глазами загнанного зверя. И о Юнги — гордом, упрямом, который только что впервые в жизни склонил голову и попросил помощи. — Ох, Чимин, — прошептала она в темноту. — Ты даже не представляешь, что тебя ждет. Надеюсь, ты готов. Потому что этот альфа... он не отступится. Свеча погасла.

***

Солнце едва поднялось над горизонтом, когда Юнги уже стоял на пороге дома Лари — свежий, собранный и одетый так, будто собрался на красную дорожку, а не на скромное утро в маленьком малийском городке. Темно-синий костюм из легкого льна сидел на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Верхние пуговицы рубашки были небрежно расстегнуты, открывая бледную кожу и тонкую серебряную цепочку. Волосы уложены в художественном беспорядке, на запястье — дорогие часы, на пальцах — неизменные серебряные кольца. От него пахло дорогим парфюмом — сандал, бергамот, что-то древесное и обволакивающее. Лари открыла дверь, все еще в ночной рубашке и с растрепанными после сна волосами, и замерла, моргая. — Ты... — она оглядела его с ног до головы и обратно. — Ты с ума сошел? Семь утра. Семь. Утра. Юнги ослепительно улыбнулся — белозубой, уверенной улыбкой человека, который привык получать всё, что хочет. — Доброе утро, тетя. Идем завладеем сердцем Чимина. Лари прижала ладонь ко лбу и застонала. — Ты сумасшедший. Клинически. Мне нужно в больницу — не для него, для себя, после общения с тобой. — Я просто подготовился, — Юнги прошел мимо нее в дом, даже не дожидаясь приглашения, и поставил на стол пакет, который держал в руке. — Я купил свежие круассаны. И манго. И тот чай с гибискусом, который он пьет. Узнавал специально. Лари медленно закрыла дверь и повернулась к племяннику, уперев руки в бока. — Ты узнавал, какой чай он пьет? Ты что, следил за ним? — Не следил, — Юнги оскорбленно вскинул бровь. — Просто обратил внимание. На рынке у него в корзине был гибискус. И в доме у него пахло гибискусом, когда я его укладывал. Это наблюдательность, а не преследование. — О Боже, — Лари рухнула на стул и закрыла лицо руками. — Ты безнадежен. — Я влюблен, — поправил Юнги и начал выкладывать на стол свертки. — Это другое. Так. План на сегодня. Ты идешь к Чимину, спрашиваешь, как он себя чувствует после вчерашнего. Говоришь, что я очень волновался. Что я довез его домой и даже не попытался... — Не попытался что? — Лари прищурилась. — Ничего, — Юнги отвел глаза. — Вообще ничего. Просто уложил и ушел. Пусть он знает. Лари фыркнула. — Ты поцеловал его в висок. Я видела. — Это не считается. Он спал. — Ох, Юнги... — Лари, — он опустился перед ней на корточки и взял за руки, заглядывая в глаза. — Ты обещала помочь. Я прошу немного. Пусть он просто узнает, что я не монстр. Что я могу быть... другим. Она долго смотрела на него — красивого, настойчивого, одетого как принц в семь часов утра, с горящими глазами и пакетом круассанов для омеги, который вчера уснул у него на руках. — Ладно, — сдалась она наконец. — Я пойду к нему. Но ты останешься здесь. Не смей идти со мной. Ты со своим костюмом и своим одеколоном только напугаешь его до смерти. — Но я... — Здесь. Сидеть. Ждать, — отрезала Лари и поднялась со стула. — Я попытаюсь... подготовить почву. Но обещать ничего не могу. И ради всего святого, переоденься. Ты выглядишь как жених на свадьбе. — Это идея, — пробормотал Юнги себе под нос. — Что? — Ничего, тетя. Я подожду. Лари закатила глаза, схватила платок и вышла, хлопнув дверью. Юнги остался один в тихой кухне, глядя на пакет с круассанами и думая о светлых волосах, которые касались его пальцев прошлой ночью. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую Лари назвала бы безумной. «Я подожду, — подумал он. — Я очень терпеливый. Но я тебя уже не отпущу». Чимин проснулся с тяжелой головой и мутными воспоминаниями о вчерашнем вечере. Солнце уже вовсю заливало комнату сквозь легкие занавески, и где-то на улице кричал торговец финиками. Он поморщился, перевернулся на другой бок и зарылся лицом в подушку. Было стыдно. За слова. За слезы. За то, что позволил себе столько рассказать при Юнги — при альфе, которого едва знал и которого инстинктивно боялся. А еще смутно помнилось что-то странное. Чьи-то руки. Запах сандала. И тихий голос над ухом, от которого по коже бежали мурашки. «Любовь моя, спи спокойно». Чимин резко сел на кровати. Сердце забилось часто-часто. Это было во сне или на самом деле? Юнги нес его на руках? И сказал... Нет. Нет, точно приснилось. Слишком много выпил. Слишком. Он потянулся к стакану с водой на тумбочке, когда в дверь постучали. Знакомый, энергичный стук — три быстрых удара. — Чимин! Это я! Открывай, соня! Лари. Он накинул легкий халат и поплелся к двери. Подруга вплыла внутрь с корзинкой, полной свежих лепешек и фруктов, и с порога оглядела его критическим взглядом. — Выглядишь ужасно, — констатировала она. — Голова болит? — Ужасно болит, — признался Чимин, снова падая на подушки, которые служили ему диваном. — Вчера было слишком много бамбара. Что я вообще нес? Лари поставила корзинку на стол и уселась рядом, скрестив ноги. — Ты нес правду. Страшную, тяжелую правду о своей жизни. — Она помолчала, погладив его по взлохмаченным волосам. — Я всю ночь не спала, думала о тебе. О том, через что ты прошел. Чимин закрыл глаза. — Прости. Не стоило вываливать всё это на вас. Особенно при... — При Юнги? — Лари усмехнулась. — Кстати, о нем. Чимин напрягся. Лари тут же заметила это и успокаивающе похлопала его по плечу. — Расслабься. Он хороший. Я знаю, о чем ты думаешь — альфа, уверенный, властный. Но он не такой. Он... другой. Я его с детства знаю. Он мухи не обидит. Ну, разве что муху. Но не омегу. — Он смотрит на меня, как Чонгук, — тихо сказал Чимин, не открывая глаз. — Он смотрит на тебя как влюбленный дурак, — поправила Лари. — Это другое. Поверь мне, я старая женщина, я разбираюсь в таких вещах. Чонгук смотрел на тебя как на вещь. А Юнги... он смотрит как на чудо. Как на то, что он боится разбить. Чимин открыл глаза и уставился в потолок. — Откуда ты знаешь? — Потому что он мне сам сказал. Сегодня утром. В семь утра. Одетый как на королевский прием, с круассанами и манго для тебя. Чимин моргнул. — Что? — Он пришел ко мне в семь утра, разбудил меня, — Лари драматично вздохнула, — и заявил: «Идем завладеем сердцем Чимина». Честное слово. Я думала, у меня инфаркт будет. Чимин не знал, смеяться ему или плакать. — Он... он сумасшедший. — Я ему то же самое сказала! — Лари всплеснула руками. — Но знаешь что? Может, тебе нужен сумасшедший. Сумасшедший, который будет боготворить тебя, а не запирать в клетке. Который спросит разрешения, прежде чем прикоснуться. — Он нес меня на руках вчера, — вдруг вспомнил Чимин. — Я уснул, а он... — Уложил тебя в кровать. Укрыл одеялом. Поцеловал в висок — я видела из окна, не ругай его. И ушел, закрыв дверь. Даже не остался. Даже чаю не попросил. Чимин молчал. — Скажи честно, — Лари наклонилась к нему. — Чонгук когда-нибудь делал так? Просто уложил тебя спать и ушел? Чимин медленно покачал головой. Чонгук никогда не уходил. Чонгук всегда оставался. Всегда брал. Всегда требовал. — Вот видишь, — мягко сказала Лари. — Я не говорю, что ты должен бежать к нему в объятия. Я просто прошу дать ему шанс. Не отталкивать сразу. Позволить показать, что он не Чонгук. Хотя бы это. Чимин долго смотрел в окно. Солнце поднялось выше, золотя пыльную дорогу и верхушки деревьев. Где-то вдалеке играли дети. Жизнь шла своим чередом, тихая, мирная, безопасная. — Я подумаю, — сказал он наконец. Лари улыбнулась и обняла его. — Это всё, о чем я прошу. А теперь давай завтракать. Юнги, между прочим, купил твой любимый чай с гибискусом. Не пропадать же добру. Чимин тихо рассмеялся — впервые за долгое время. — Ладно. Давай свой чай. Но Юнги пока пусть не приходит. — Он подождет, — заверила Лари, подмигнув. — Он у нас терпеливый. Очень-очень терпеливый. И где-то в доме Лари, за десять минут ходьбы отсюда, Мин Юнги сидел на стуле, нервно крутил серебряное кольцо на пальце и смотрел на дверь, ожидая новостей. Терпеливо. Очень-очень терпеливо.

***

Три дня Чимин не выходил из дома. Не потому что прятался — просто нужно было переварить. Всё, что рассказал о себе в пьяном угаре. Всё, что узнал о Юнги от Лари. И этот странный, непривычный факт: альфа уложил его спать, поцеловал в висок и ушел. Просто ушел. Ничего не взял. Даже чаю не попросил. На четвертый день он проснулся с решением. Хватит прятаться. Он сбежал из Сеула не для того, чтобы снова стать затворником в собственном доме. Он хотел свободы — так пусть будет свобода. Настоящая. Он оделся в легкую льняную рубашку, собрал волосы в низкий хвост и вышел на улицу. Солнце ударило в лицо, горячее и приветливое. Рынок шумел, дети гоняли мяч, соседка поливала цветы. Обычный день. Обычная жизнь. Его жизнь. Чимин дошел до рынка, купил специй и лепешек, перекинулся парой слов с торговцем, у которого всегда брал манго. Тот спросил, почему его давно не было видно — Чимин улыбнулся и сказал, что был занят. Впервые за долгое время он почувствовал себя частью этого мира. Не чужаком. Не беглецом. Просто человеком. Он уже возвращался домой, когда увидел его. Юнги сидел на низкой каменной ограде у дороги — в простой белой футболке и легких брюках, никаких костюмов, никаких колец на пальцах. Только серебряная цепочка на шее. В руках он держал бумажный стаканчик с чаем и смотрел куда-то вдаль, будто ждал. Или не ждал. Просто был. Чимин остановился. Сердце привычно сжалось, но он заставил себя стоять на месте. Не бежать. Не прятаться. Юнги повернул голову — заметил его. На долю секунды в темных глазах мелькнуло удивление, но он быстро справился с собой и просто кивнул. Сдержанно. Вежливо. Без хищной улыбки и навязчивого шага навстречу. — Доброе утро, Чимин, — сказал он спокойно. — Хорошо выглядишь. Как голова? После того вечера? Чимин помедлил, но подошел ближе. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. — Прошла. Спасибо. — Я рад, — Юнги отпил чай и отвернулся обратно к горизонту, будто давая понять: я не нападаю, я не преследую, я просто здесь. Чимин переступил с ноги на ногу. В воздухе повисла пауза — не неловкая, но наполненная чем-то невысказанным. — Лари сказала, это ты купил круассаны и чай, — вдруг произнес Чимин. — И довез меня домой. — Было бы странно бросить тебя там, — Юнги пожал плечами, не глядя на него. — Ты едва на ногах стоял. — И... ты ушел. Сразу. Юнги наконец повернулся и посмотрел на него — прямо, но без давления. — А что мне еще оставалось? — он слегка улыбнулся, но улыбка была другой. Не ленивой, не собственнической. Скорее усталой. Человеческой. — Ты спал. Будить тебя и напрашиваться на чай было бы... неправильно. Чимин смотрел на него и пытался найти подвох. Не находил. Перед ним сидел не хищник, не охотник — просто мужчина с бумажным стаканчиком, который смотрел на закат и не пытался завладеть ни единым сантиметром его пространства. — Ты не такой, каким я тебя сначала увидел, — тихо сказал Чимин. — А каким ты меня увидел? — Юнги склонил голову набок. Чимин помедлил. — Опасным. Собственником. Как Чонгук. Юнги кивнул, принимая удар. — Я знаю, — ответил он просто. — У меня такое лицо. И аура. Мне говорили. Но я не он. Я никогда не причиню тебе боль. И никогда не возьму того, что ты не захочешь дать сам. Ветер поднял пыль с дороги. Чимин молчал. Юнги не торопил. — Почему? — спросил наконец Чимин. — Почему ты вообще... со мной? Ты меня не знаешь. Я никто. Просто омега, сбежавший от мужа. Сломанный. Ты мог бы найти кого угодно. Юнги спрыгнул с ограды и встал напротив. Близко, но не слишком. Чтобы Чимин мог отойти, если захочет. Тот не отошел. — Я не знаю, — сказал Юнги честно. — Я не знаю, почему ты. Я увидел тебя на рынке — ты извинялся за апельсины и даже не посмотрел на меня как на мужчину. Ты просто ушел. И я... — он усмехнулся. — Я пропал. Впервые в жизни. Ты даже не старался мне понравиться. И именно этим понравился больше всех. Чимин опустил глаза. Его пальцы сжимали ручку корзинки так, что побелели костяшки. — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь снова ошибиться. Снова поверить. Снова оказаться в клетке. — Я знаю, — сказал Юнги. — Поэтому я не буду торопить. Я не буду давить. Я просто... буду рядом. Если ты позволишь. Иногда приносить чай. Иногда молчать на этой ограде. Иногда ждать, пока ты сам заговоришь. Чимин поднял глаза. Юнги смотрел на него — темные глаза, серьезные, без привычной насмешки. И где-то в глубине этих глаз Чимин увидел то, чего не ожидал. Уязвимость. Надежду. Страх быть отвергнутым. «Он тоже боится», — вдруг понял Чимин. Эта мысль была странной и неожиданной. Она не вязалась с образом уверенного, властного альфы, который он себе нарисовал. Но она была правдой. — Я не готов... к чему-то серьезному, — сказал Чимин осторожно. — Я даже к дружбе, наверное, не готов. — Я понял, — Юнги кивнул. — Тогда давай начнем с малого. С соседства. С вежливого «здравствуй» при встрече. С чая, который я иногда буду оставлять у твоей двери. Ты сможешь его пить или выливать — как захочешь. Чимин невольно улыбнулся. Выливать чай. Звучало почти забавно. — Ты странный, Мин Юнги. — Знаю, — альфа улыбнулся в ответ. — Лари мне это регулярно говорит. Но я не опасный. Честное слово. Чимин переложил корзинку в другую руку и кивнул — скорее себе, чем ему. — Хорошо, — сказал он. — С чая. Начнем с чая. А там посмотрим. Юнги просиял так, будто ему подарили луну с неба. Но сдержался. Никаких громких восторгов, никаких резких движений. Только легкий поклон и тихое: — Спасибо. Я не подведу. Чимин развернулся и пошел к дому. На полпути обернулся и увидел, что Юнги так и стоит у ограды, провожая его взглядом. Не идет следом. Не сокращает дистанцию. Просто смотрит. И улыбается. И впервые за долгое, очень долгое время Чимин почувствовал не страх, глядя на альфу, который его ждал. А что-то другое. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Он вошел в дом, закрыл дверь и прижался спиной к дереву. Сердце билось часто, но не от ужаса. От чего-то нового. От предчувствия. Где-то там, на пыльной улице малийского городка, Мин Юнги поднял лицо к солнцу и тихо рассмеялся. Лари была права. Терпение. Проклятое терпение. Оно работало.

***

Прошел месяц. Ровно месяц с того утра, когда Юнги впервые оставил на пороге Чимина бумажный пакет — внутри был термос с гибискусовым чаем, два круассана и записка: «Доброе утро. Сегодня хорошая погода. Ю.» С тех пор это стало ритуалом. Каждые два-три дня на пороге появлялось что-то: свежие фрукты, маленький букет полевых цветов, книга на французском, которую Чимин однажды упомянул в разговоре с Лари. Юнги никогда не стучал. Никогда не ждал благодарности. Просто оставлял подношение и уходил. Чимин знал это, потому что однажды специально проснулся на рассвете и смотрел в щелку занавески — альфа опустил пакет на ступеньку, постоял минуту, глядя на закрытую дверь, и ушел, засунув руки в карманы. Они виделись несколько раз — случайно, на рынке или у дома Лари. Юнги всегда был вежлив. Спрашивал о здоровье, о погоде, о том, не нужно ли чего. Ни разу не попытался прикоснуться. Ни разу не посмотрел тем голодным взглядом, от которого у Чимина когда-то холодело внутри. Он будто бы перестроил себя — или просто наконец показал настоящего. Лари застала Чимина в его доме. Омега сидел на веранде, перебирая сушеную мяту, а рядом на столике стояла пустая чашка из-под чая — того самого, гибискусового. — Можно вопрос? — Лари уселась рядом без приглашения, поджав под себя ноги. — Ты его все равно задашь, — усмехнулся Чимин. — Когда уже ты дашь ему шанс? По-настоящему? Чимин перестал перебирать травы. Его пальцы замерли на стебле мяты. — Я еще не знаю, Лари. — Чего ты не знаешь? — она всплеснула руками. — Месяц. Месяц он таскает тебе чай, фрукты, книжки. Он не притронулся к тебе ни разу. Он даже близко не подходит без твоего позволения. Чего тебе еще нужно? Чтобы он луну с неба достал? Он достанет, ты только скажи. Чимин улыбнулся — мягко, немного грустно. — Я знаю, что он хороший. Я вижу. Я не слепой. — Тогда в чем дело? Чимин отложил мяту и повернулся к подруге. Его глаза — карие, глубокие — сейчас были полны чего-то сложного, невысказанного. — Он мне нравится, — сказал Чимин тихо. — Я тоже... наверное, в какой-то степени влюбился. За этот месяц я много думал. Смотрел на него. Слушал, как он смеется с тобой. Как он осторожно подбирает слова при мне, будто боится спугнуть. Я вижу. — Так в чем проблема? — Лари подалась вперед. — Проблема в том, — Чимин тяжело выдохнул, — что забыть Чонгука тоже тяжело. Я не люблю его больше. Давно не люблю. Но я... любил когда-то. По-настоящему. До всей этой одержимости, до контроля, до побоев — было время, когда он был моим миром. Моим защитником. Моим первым мужчиной. И эту часть себя я не могу просто вырезать и выбросить. Лари молчала, и Чимин продолжил: — Иногда я просыпаюсь ночью и не сразу понимаю, где я. Мне кажется, что я все еще там — в его доме, под его одеялом, и сейчас скрипнет дверь, и он войдет. Это проходит быстро, но это есть. Эта тень. Этот призрак. И я боюсь, что пока он здесь, — Чимин прижал ладонь к груди, — у меня не получится полностью открыться Юнги. А он заслуживает... заслуживает целого меня. Не половину. Не остатки после Чонгука. Целиком. — Чимин... — Лари тронула его за руку. — Поэтому мне нужно время, — закончил он. — Не потому что я не доверяю Юнги. А потому что я себе пока не доверяю. Я должен убедиться, что исцелился. Что могу любить без оглядки. Без страха. Повисла тишина. Ветер шевелил занавески. Где-то вдалеке пела птица. Лари вдруг шмыгнула носом и улыбнулась — мокро, по-матерински тепло. — Знаешь что? Ты гораздо мудрее, чем я думала. Я, старая дура, тороплю тебя, а ты... ты все правильно говоришь. — Ты не старая дура. Ты просто любишь своего племянника. — И тебя, — Лари сжала его пальцы. — Я и тебя люблю, дурачок. Поэтому и хочу, чтобы вы оба были счастливы. Ладно. Не торопись. Юнги подождет — он у нас упрямый. А я... — она вдруг хлопнула ладонями по коленям и вскочила, — я буду за вас болеть! Как на футболе! Только вместо голов — сердца! Чимин рассмеялся. Искренне, звонко, запрокинув голову. — Ты неисправима. — Знаю! — Лари уже шагала к калитке. — Все, я побежала. Юнги, наверное, там извелся в ожидании новостей. Что ему сказать? Чимин подумал. — Скажи... скажи, что я допил чай. И что завтра, наверное, схожу на рынок. Около десяти. Если он вдруг тоже там будет — я не против. Лари просияла и показала два больших пальца. — Поняла! Чимин идет на рынок в десять — случайно, совершенно случайно! Я ему передам! Она выскочила за калитку и почти побежала по пыльной дороге. Чимин смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то тихо, осторожно распускается. Словно цветок, который слишком долго простоял в темноте и вдруг почувствовал солнце. Он допил чай. Вымыл чашку. Поправил подушку на диване. И впервые за долгое время позволил себе представить: а что, если завтра он увидит Юнги на рынке и не захочет убегать? Что, если они просто пойдут рядом, выбирая фрукты? Что, если это и есть то, чего он был лишен все эти годы — простая, легкая, свободная близость без цепей? «Посмотрим», — сказал он себе. Но в груди уже разливалось тепло. Предвкушение. Надежда. А завтра должно было случиться что-то хорошее.

***

На следующее утро Чимин проснулся раньше обычного. Солнце только-только показалось из-за горизонта, окрасив небо в нежные оттенки персикового и розового. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал странное волнение — не то страх, не то предвкушение. Как перед экзаменом. Или перед свиданием. «Это не свидание», — строго сказал он себе. Просто два человека случайно окажутся на рынке в одно время. Случайно. Никакого давления. Он все равно переоделся трижды. Сначала в привычную льняную рубашку, потом в голубую — ту, что купил месяц назад и ни разу не надевал, — а потом вернулся к белой. Белая была самой простой, но она оттеняла загар и делала глаза ярче. «Глупо, — подумал он, одергивая ворот. — Какая разница, что на мне надето? Это просто рынок. Просто покупки. Просто Юнги». Сердце стучало быстрее обычного. В девять он вышел из дома. До рынка было пятнадцать минут пешком, но он намеренно шел медленно, чтобы успокоить нервы. Улицы уже проснулись — торговцы раскладывали товар, дети бежали в школу, женщины несли корзины с бельем к реке. Обычная жизнь. Обычный день. Ничего особенного. На рынке пахло специями, свежей выпечкой и сладкими фруктами. Чимин медленно прошелся между рядами, разглядывая ткани, которые ему были не нужны, и украшения, которые он никогда не носил. Он тянул время. Сам не знал зачем. Может, проверял себя. Может, проверял Юнги — придет ли? Ровно в десять он увидел его. Юнги стоял у прилавка с керамикой — той самой, которую Чимин любил разглядывать, но никогда не покупал. Альфа держал в руках маленькую расписную чашку и внимательно ее рассматривал, будто это была музейная редкость. Одет просто — светлая рубашка с закатанными рукавами, легкие брюки, никаких колец, кроме одного, тонкого, на указательном пальце. Никакой показной роскоши. Только он сам. Чимин подошел ближе. Юнги поднял глаза — и улыбнулся. Не хищно. Не победно. Просто радостно, как улыбаются старому другу, которого давно не видели. — Доброе утро, Чимин. — Доброе, — омега остановился рядом, оставив между ними небольшое расстояние — уже не вытянутую руку, но еще не интимную близость. — Ты разбираешься в керамике? — Абсолютно нет, — честно признался Юнги и поставил чашку обратно. — Но эта красивая. Синие цветы на белом. Похожа на ту, что у тебя на подоконнике стоит. Чимин моргнул. — Ты... ты видел мою чашку на подоконнике? — Я ничего не высматривал, — Юнги поднял руки в шутливом поражении. — Просто однажды замечаешь, и все. У тебя там еще мята росла в горшке. И маленький кактус, который, кажется, единственный выживает, потому что ты забываешь его поливать. — Я не забываю, — запротестовал Чимин и вдруг рассмеялся. — Ладно, забываю. Он просто очень живучий. Они пошли вдоль рядов вместе. Не касаясь друг друга, но рядом. Чимин заметил, что Юнги подстраивает шаг под его — медленнее, спокойнее. Что он не загораживает солнце, всегда оказываясь с правильной стороны. Что он не смотрит на него постоянно — иногда отвлекается на товары, на прохожих, на небо, — и от этого почему-то становится легче. Нет прицельного внимания. Нет удавки. — Ты часто ходишь на рынок? — спросил Чимин, просто чтобы что-то спросить. — Чаще, чем нужно, — Юнги пожал плечами. — Мне нравится здесь. Шумно, людно, жизнь кипит. В Сеуле я все время работал. Офис, переговоры, бумаги. Здесь я впервые за десять лет увидел, как растет манго на дереве. — Правда? — Правда. Я думал, они в коробках растут, — Юнги усмехнулся своей шутке. — Лари смеялась надо мной две недели. Сказала, что я безнадежный городской житель. Чимин улыбнулся. Ему нравился этот разговор — легкий, ни к чему не обязывающий. Просто двое людей на рынке. Просто утро. Просто жизнь. Они остановились у прилавка с фруктами. Тот самый торговец, у которого Чимин всегда брал манго, радостно поприветствовал его на смеси французского и бамбара, а потом подозрительно оглядел Юнги. — Это твой муж? — спросил он напрямую. Чимин покраснел. — Нет, он... друг. Торговец хмыкнул недоверчиво, но комментировать не стал. Юнги сделал вид, что очень заинтересован папайей. Когда они отошли от прилавка, Чимин тихо сказал: — Прости. Здесь все любят совать нос в чужие дела. — Мне не мешает, — Юнги пожал плечами. — Пусть думают что хотят. Лишь бы тебе было комфортно. Чимин остановился. Повернулся к альфе и посмотрел на него — прямо, впервые без страха, без защиты. — Юнги. — Да? — Почему ты так стараешься? Месяц. Чай. Книги. Цветы. Ты даже ходишь на рынок в десять утра, хотя, судя по всему, терпеть не можешь рано вставать. Зачем? Юнги долго молчал. Его темные глаза смотрели на Чимина серьезно, без привычной усмешки. Ветер трепал его черные волосы. Где-то рядом кричал зазывала. Жизнь шла своим чередом, но между ними двумя время будто замерло. — Потому что ты стоишь этого, — сказал он наконец. — Потому что в ту первую встречу на рынке ты извинялся за апельсины так, будто это была твоя самая большая вина в жизни. Ты был искренним, испуганным и невероятно красивым. И ты сказал мне «нет». Просто «нет». Спокойно, без кокетства, без игры. Ты был единственным человеком за долгое время, которому от меня ничего не было нужно. Юнги замолчал, подбирая слова. — Я не знаю, что это. Может, судьба. Может, глупость. Но с того дня я понял, что хочу быть рядом с тобой. Не владеть — рядом. Видеть, как ты пьешь чай. Слышать, как ты смеешься над моими глупыми шутками. Знать, что тебе хорошо. Просто хорошо, и все. Этого достаточно. Чимин почувствовал, как к глазам подступает влага. Он сглотнул комок в горле. — Ты правда не похож на него, — прошептал он. — Я знаю, — мягко ответил Юнги. — Я стараюсь. Они стояли посреди рынка, разделенные расстоянием в полшага, и смотрели друг на друга. Чимин вдруг понял, что больше не хочет отступать. Что этот альфа — другой. Что он ждал, не требуя. Что он давал, не прося. Что он был здесь, рядом, целый месяц — и ни разу не сделал больно. — Давай попробуем, — сказал Чимин. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их обдумать. — Не спеша. Медленно. Я не могу обещать, что у меня получится сразу. Но... давай попробуем. Юнги замер. Его лицо, обычно такое уверенное, на секунду стало совершенно открытым, почти детским — столько в нем было радости, смешанной с недоверием. — Ты серьезно? — Да, — Чимин нервно улыбнулся. — Я серьезно. Только чур без спешки. И без... без собственничества. Я этого боюсь. — Я не буду, — Юнги прижал руку к груди, будто давая клятву. — Я обещаю. Никакого давления. Никаких цепей. Просто мы. Просто рядом. В твоем темпе. Чимин кивнул. В груди было тепло и немного страшно, но страх был другой — не удушающий, не парализующий. Скорее волнение перед чем-то новым. Чем-то хорошим. — Тогда... — Юнги замялся, что выглядело почти комично для человека его комплекции и уверенности. — Может, начнем с чая? Прямо сейчас? Здесь есть неплохая чайная за углом. Или... если ты не готов, можно просто еще походить по рынку. Или я могу уйти. Что хочешь. Чимин рассмеялся. — Чай — это хорошо. Чай — это безопасно. Веди. Юнги просиял. Он развернулся и пошел в сторону чайной, и Чимин двинулся следом, но теперь — не позади, а рядом. Их плечи иногда почти соприкасались. Один раз — случайно — соприкоснулись. Никто не отшатнулся. В чайной пахло мятой и кардамоном. Они сели за маленький столик у окна, и Юнги заказал два стакана гибискуса — того самого, который Чимин пил каждый день. — Ты знаешь мой любимый чай, — заметил Чимин. — Я наблюдательный, — пожал плечами Юнги. — Ты stalker, — поправил Чимин, но улыбался. — Ладно, возможно, немного stalker, — согласился альфа. — Но в хорошем смысле. В романтичном. — Романтичный stalker. Звучит как название плохого фильма. — Или хорошего, — Юнги подмигнул. — Смотря кто играет главную роль. Чимин фыркнул в стакан. Чай был горячим, сладким, правильным. За окном шумел рынок. Солнце поднялось высоко. Юнги сидел напротив, помешивая свой чай, и не сводил с Чимина глаз — но теперь этот взгляд не пугал. Согревал. Может быть, подумал Чимин, это и есть то, чего он искал. Не идеальный муж. Не спаситель. Просто человек. Просто рядом. Просто покой. И где-то там, в далеком Сеуле, Чон Чонгук, возможно, все еще искал его. Но здесь, в маленькой чайной малийского городка, Чимин впервые почувствовал, что прошлое наконец начинает отпускать. Медленно. По капле. Как чай, заваривающийся в горячей воде. — О чем думаешь? — спросил Юнги. — О том, что чай хороший, — ответил Чимин. — И компания тоже. Юнги улыбнулся. Ничего не сказал. Просто продолжил пить чай. И этого было более чем достаточно.

***

Прошла неделя с того утра на рынке. Неделя, за которую мир Чимина незаметно, но бесповоротно изменился. Юнги был рядом — не навязчиво, не давяще, но постоянно. Они виделись каждый день: то на рынке, то у Лари за ужином, то просто на прогулке у реки. Чимин ловил себя на том, что ждет этих встреч. Что перебирает в голове их разговоры. Что улыбается, просто вспомнив, как Юнги смеется над собственными шутками. Лари сидела у него на веранде и качала головой с выражением полного, абсолютного неверия. — Ты дал ему шанс, — повторила она в пятый раз за утро. — Чимин. Ты. Дал. Ему. Шанс. Я до сих пор не могу поверить. Честное слово, я думала, ты еще полгода будешь присматриваться. — Ты же сама меня торопила, — Чимин улыбнулся, помешивая чай. — Я торопила! Но не думала, что ты меня послушаешь! — Лари всплеснула руками. — Знаешь, каким он был в тот вечер? Он пришел ко мне после рынка и просто... светился. Я никогда, никогда не видела его таким счастливым. А я его с пеленок знаю. Он был самым счастливым человеком в мире. Самым. Чимин опустил глаза, пряча улыбку. Ему было приятно. Неловко и приятно одновременно. — Я не обещала ему ничего грандиозного, — сказал он тихо. — Просто... попробовать. В моем темпе. Он согласился. — Он согласится на что угодно, лишь бы ты был рядом, — Лари покачала головой. — Ты даже не представляешь, как он на тебя смотрит. Как на луну, которую боится спугнуть дыханием. Я таким влюбленным его еще не видела. — Он хороший, — признал Чимин. — Правда хороший. Они помолчали. Солнце клонилось к вечеру, окрашивая веранду в теплые золотые тона. — Лари, — вдруг сказал Чимин, и его голос изменился — стал тише, серьезнее. — Я хочу расслабиться. По-настоящему. От прошлого. От всего. Хочу сделать что-то... свободное. — В смысле? — Лари нахмурилась. — В городе есть клуб. Мне соседка говорила. Сегодня вечером музыка, танцы... Я никогда не танцевал просто так. Для себя. Чонгук не позволял. Лари выпрямилась, и ее лицо стало строгим. — Клуб? Чимин, это плохое решение. Ты омега. Один. В клубе, где полно пьяных альф, которые... — Я свободен, — перебил Чимин. Не резко, но твердо. — Я целый год сидел в этом доме и боялся. Я сбежал от Чонгука не для того, чтобы запереть себя в другой клетке. Я хочу танцевать, Лари. Хочу музыку. Хочу хоть раз почувствовать, что я живой. Лари открыла рот, чтобы возразить, но закрыла. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты упрямый. Знаешь? — Знаю, — Чимин улыбнулся. — Я ненадолго. Только потанцевать. Обещаю быть осторожным. — Юнги это не понравится, — предупредила Лари. — Юнги уехал по делам до вечера. И он мне не муж. И не надзиратель. Я ценю его, но я имею право на свою жизнь. Лари тяжело вздохнула. — Ладно. Но если что — звони мне. Сразу. В любое время. — Договорились. Вечер опустился на город быстро. Юнги возвращался позже, чем планировал — дела затянулись, и он спешил, перепрыгивая через ступеньки своего дома, чтобы успеть переодеться и зайти к Чимину. В руках он нес букет — пышные, нежно-розовые пионы, которые Чимин однажды упомянул в разговоре. «Мама любила пионы», — сказал он тогда, и Юнги запомнил. Запомнил все. Он подошел к дому Чимина — окна темные. Дверь заперта. Тишина. В груди что-то неприятно сжалось. Он постучал. Еще раз. Подождал. Никого. Букет остался на пороге, а Юнги быстрым шагом направился к дому Лари. Тетя открыла дверь, и по ее лицу он сразу понял — что-то не так. — Где он? — спросил Юнги, и голос его прозвучал ниже обычного. — Юнги, только не злись... — Где. Он. Лари вздохнула. — Он ушел в клуб. Сказал, что хочет расслабиться. Потанцевать. Он взрослый человек, Юнги, он имеет право... Она не договорила. Юнги уже не слушал. Его лицо изменилось — мягкость исчезла, уступив место чему-то темному, напряженному. Челюсти сжались. Глаза сузились. — Он занят мной, — произнес он низко, и в голосе прозвучала сталь. — Почему он там? Почему он в клубе, полном альф, один, без защиты? Почему? — Потому что он свободный человек! — Лари повысила голос. — Юнги, остынь. Ты начинаешь говорить как... Она осеклась, но слово повисло в воздухе. Как Чонгук. Юнги замер на секунду. Что-то промелькнуло в его глазах — борьба, внутренний конфликт. Но страх за Чимина перевесил. — Я иду за ним. — Юнги, не делай глупостей! Но он уже шагал в темноту, сжимая кулаки. В клубе было шумно, душно и тесно. Музыка била по ушам, разноцветные огни плясали по лицам и стенам. Пахло алкоголем, потом и чужими феромонами — густая, тяжелая смесь, от которой у непривычного человека могла закружиться голова. Чимин был в центре танцпола. Он танцевал — расслабленно, свободно, с закрытыми глазами. Легкая рубашка прилипла к телу, волосы растрепались, на щеках горел румянец. Он был пьян — не от алкоголя даже, хотя выпил достаточно, а от самого ощущения свободы. Музыка, движение, огни — он чувствовал себя живым. По-настоящему живым, впервые за долгие годы. Вокруг него танцевали другие, но он никого не замечал. Он был в своем мире — мире, где не было Чонгука, не было страха, не было цепей. Только ритм. Только тело. Только свобода. Юнги вошел в клуб и замер на секунду, привыкая к темноте и шуму. Его взгляд быстро нашел Чимина — как стрелка компаса находит север. Тот танцевал в центре зала, прекрасный, пьяный, беззащитный. Вокруг него кружили альфы — некоторые просто танцевали рядом, но пара смотрела слишком пристально, слишком голодно. Юнги двинулся вперед, расталкивая толпу. Он не бежал — шел уверенно, целенаправленно, и люди расступались перед ним инстинктивно, чувствуя исходящую от него силу. Он добрался до Чимина и осторожно взял его за локоть. — Чимин. Пойдем домой. Чимин открыл глаза — мутные, пьяные, счастливые — и увидел Юнги. Его лицо расплылось в улыбке. — О! Юнги! Ты пришел! — он попытался сказать что-то еще, но язык заплетался. — Я танцую! Смотри, как я танцую! Я свободен! — Ты пьян, — Юнги попытался говорить мягко, хотя внутри у него все кипело. — Пойдем, я отвезу тебя домой. Здесь небезопасно. — Не-е-ет, я хочу еще... — Чимин замотал головой, но Юнги уже приобнял его за талию, направляя к выходу. И тут вмешался кто-то третий. — Эй! — грубый голос раздался слева. Высокий, накачанный альфа с татуировками на шее шагнул к ним и схватил Чимина за другую руку. — Куда это ты его ведешь? Омега с нами танцевал. Мы не закончили. Юнги остановился. Медленно повернул голову. Его темные глаза встретились с глазами незнакомца, и тот на секунду замялся — что-то в этом взгляде было нечеловеческое. Древнее. Опасное. — Убери руку, — произнес Юнги тихо. Очень тихо. Слишком тихо. — Ты кто такой? — альфа хмыкнул, пытаясь сохранить лицо. — Мы его первые заметили. Иди ищи себе другого омегу, этот занят. Чимин, ничего не соображая, покачнулся и чуть не упал. Юнги бережно поддержал его, не сводя глаз с противника. — Последнее предупреждение, — сказал он. — Убери. Руку. Альфа, вместо того чтобы послушаться, дернул Чимина на себя. Сильнее, грубее, явно собираясь увести его в сторону. И Юнги сломался. Темнота, которую он так старательно запирал внутри последний месяц — нет, последние годы, — вырвалась наружу. Он отпустил Чимина, позволив тому опуститься на ближайший диванчик, и в следующую секунду его кулак уже врезался в лицо наглеца. Удар. Еще удар. Треск костей. Кровь. Юнги не помнил, сколько раз ударил. Он не помнил, как альфа оказался на полу. Он помнил только слепую, белую ярость, которая пела в его крови древнюю, страшную песню. Он бил методично, жестоко, безжалостно — пока тело под ним не перестало двигаться. Музыка гремела. Вокруг кричали люди. Кто-то вызвал охрану. Но Юнги уже поднялся, тяжело дыша, и вытер разбитые костяшки о рубашку. — Никто, — прошептал он, глядя на неподвижное тело, — никто не смеет трогать моего омегу. Он развернулся. Чимин сидел на диванчике, куда он его усадил — глаза закрыты, голова безвольно упала на грудь. Он ничего не видел. Он отключился в ту самую секунду, когда началась драка, — алкоголь и усталость сделали свое дело. Юнги подхватил его на руки. Легкого, невесомого, пахнущего алкоголем и потом, но все равно самого прекрасного человека в этом проклятом мире. Охрана попыталась его остановить. Он бросил им пачку купюр и пошел дальше, не оборачиваясь. В машине было тихо. Чимин лежал на заднем сиденье, и Юнги, прежде чем сесть за руль, укрыл его своим пиджаком. Он смотрел на спящее лицо — расслабленное, беззащитное, с приоткрытыми губами, — и чувствовал, как ярость медленно уступает место чему-то другому. Страху. Облегчению. Любви — безумной, неконтролируемой, пугающей. — Я же просил, — прошептал он, касаясь щеки Чимина. — Просил быть осторожным. Почему ты не слушаешь меня? Ответа не было. Только ровное дыхание и тихий, пьяный вздох. Юнги сел за руль и повел машину к дому Чимина. Дорога была пустой, ночной. Он ехал медленно, чтобы не потревожить спящего омегу, и каждые несколько секунд бросал взгляд в зеркало заднего вида. Когда он наконец остановился у знакомого дома и открыл заднюю дверцу, чтобы взять Чимина на руки, произошло неожиданное. Чимин открыл глаза — мутные, пьяные, но с проблеском сознания. — Юнги... — прошептал он. — Я здесь. Я забираю тебя домой. Все хорошо. Чимин смотрел на него несколько секунд. В его взгляде что-то мелькнуло — не узнавание даже, а какое-то пьяное, безотчетное чувство. Благодарность? Нежность? Любовь? А потом он потянулся вперед и поцеловал Юнги в губы. Первый поцелуй. Неуклюжий, пьяный, со вкусом дешевого алкоголя и сладкого сиропа. Короткий — всего секунда, — но самый настоящий. Самый важный. — Спасибо, — выдохнул Чимин прямо в губы Юнги, и его голова безвольно упала обратно на сиденье. Глаза закрылись. Дыхание снова стало ровным. Он уснул напролет, будто ничего не случилось. Юнги замер. Его губы все еще горели от прикосновения. Сердце колотилось где-то в горле. — Чимин... — прошептал он, но ответа не было. Только тихое сопение. Он осторожно поднял омегу на руки и понес в дом. Уложил на кровать, снял обувь, укрыл одеялом. Постоял минуту, глядя на спящее лицо. Пальцы дрожали. Губы — тоже. — Ты даже не вспомнишь этого утром, — сказал он тихо. — Но я запомню. Навсегда. Он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал Чимина в лоб. Затем вышел, крепко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Ночь была тихой. Звезды горели ярко. А где-то там, в клубе, лежало тело альфы, который совершил самую большую ошибку в своей жизни — попытался тронуть то, что Мин Юнги считал своим.

***

Солнце пробивалось сквозь занавески, рисуя золотые полосы на деревянном полу. Чимин медленно всплывал из тяжелого, пьяного сна — голова гудела, во рту пересохло, тело казалось ватным. Он попытался пошевелиться и вдруг замер. Поперек его талии лежала рука. Тяжелая, мужская, уверенная. Чимин почувствовал чужое дыхание где-то у своего затылка — размеренное, глубокое. Сонное. Сердце рухнуло в пятки. На долю секунды он перенесся обратно — в Сеул, в загородный дом, в ту самую постель, где каждое утро начиналось одинаково: тяжелая рука на талии, горячее дыхание в шею, голос Чонгука: «Доброе утро, мой». И никакой возможности вырваться. Никакого права встать без разрешения. Чимин дернулся, резко вдохнул и обернулся. Испуганные глаза встретились со спящим лицом. Он приготовился увидеть темные, одержимые глаза Чонгука. Но увидел другое. Острые черты, бледная кожа, черные волосы, разметавшиеся по подушке. Длинные ресницы, чуть подрагивающие во сне. Расслабленные, мягкие губы. Юнги. Это был Юнги. Чимин выдохнул. Воздух вышел из легких с тихим, дрожащим свистом. Он прижал ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, и заставил себя дышать. Медленно. Спокойно. Это не Чонгук. Это Юнги. Он в Мали. В своем доме. В безопасности. Альфа спал одетым — в той же рубашке, что была вчера, только рукава закатаны, а ворот расстегнут. Похоже, он даже не ложился специально — просто уснул рядом, то ли охраняя, то ли от усталости. Его рука на талии Чимина не сжимала, не удерживала — просто лежала. Как будто он во сне искал контакта, а не контроля. Чимин осторожно, стараясь не разбудить, чуть отодвинулся. Юнги не шевельнулся. Его дыхание осталось таким же ровным. Омега сел на кровати и оглядел комнату. На стуле висел пиджак Юнги. На тумбочке стояла бутылка воды, которой вчера не было — альфа, видимо, позаботился. Рядом лежала таблетка от головной боли. И короткая записка, написанная неровным почерком: «Выпей утром. Я рядом. Ю.» Чимин взял записку и долго смотрел на нее. В горле что-то сжалось. Он выпил таблетку, запил водой и снова посмотрел на спящего альфу. Тот, даже во сне, хмурился — будто решал какую-то сложную задачу. Где-то снаружи раздался громкий стук в дверь. — Чимин! Юнги! Открывайте, голубки! Лари. Разумеется, Лари. Юнги дернулся и открыл глаза. Пара секунд — и он уже оценил обстановку: Чимин сидит рядом, живой, целый, смотрит на него. Альфа тут же убрал руку с его талии — быстро, почти виновато. — Прости, — сказал он хриплым со сна голосом. — Я не должен был... Ты в порядке? — В порядке, — Чимин слабо улыбнулся. — Ты... ты принес воду. И записку. — У тебя голова должна болеть. После вчерашнего. — После чего вчерашнего? — Чимин нахмурился. — Я помню клуб. Танцы. А потом... провал. Что случилось? Юнги отвел глаза. — Ничего. Просто ты перебрал. Я отвез тебя домой. Стук в дверь повторился, уже громче: — Я знаю, что вы там! Открывайте, или я сама зайду! Чимин вздохнул и встал. Голова кружилась, но он дошел до двери и открыл. Лари ворвалась внутрь с корзинкой, полной свежих круассанов, фруктов и какой-то выпечки. Она оглядела комнату: смятую постель, Чимина в мятой одежде, Юнги, который только что встал с кровати и пытался пригладить волосы. — Ага! — Лари торжествующе улыбнулась. — Голубки уже переспали! Я так и знала! — Лари! — Чимин покраснел до корней волос. — Не неси бреда! — Какого бреда? — она поставила корзинку на стол и уперла руки в бока. — Ты посмотри на себя. Одежда вчерашняя. Он спит в твоей постели. Вы оба выглядите так, будто не выспались. О чем мне еще думать? — Мы не... — Чимин замялся, подбирая слова. — До этого не дошло. Я был пьян. Он просто уложил меня и остался. Ничего не было. Лари перевела взгляд на Юнги. Тот стоял у кровати и смотрел в пол, будто провинившийся школьник. — Ничего? — переспросила Лари с оттенком разочарования. — Вообще ничего? Юнги, ты спишь в постели с омегой, в которого влюблен уже второй месяц, и ничего не делаешь? Ты меня пугаешь. — Он был пьян, — повторил Юнги тихо. — Я бы никогда... — Знаю-знаю, — Лари отмахнулась. — Ты джентльмен. Ты идеальный. Ты ждешь. Но, Чимин... — она повернулась к нему и понизила голос, будто сообщая важный секрет. — Чего ты ждешь? Ты посмотри на него. Статный альфа. Хорошее телосложение. Я уверена, в постели он хорош. Очень хорош. Не теряй время зря. — Лари! — Чимин закрыл лицо рукой. — Боже, ты неисправима. — Я просто зрю в корень, — она ничуть не смутилась. — Вы нравитесь друг другу. Ты дал ему шанс. Вы спите в одной постели. Что еще нужно? Официальное приглашение от мэра? Благословение небес? — Мне нужно время, — сказал Чимин уже спокойнее. — Я вчера набрался и уснул. Сегодня у меня похмелье и дырявая память. Я даже не помню, как мы дошли до постели. Дай мне хотя бы позавтракать, прежде чем планировать мою личную жизнь. Юнги издал тихий смешок. Лари фыркнула: — Ладно. Завтракайте. Но, Чимин... — Что? — Ты боишься его, — она кивнула на Юнги. — И я понимаю, почему. Но этот альфа провел ночь рядом с тобой и пальцем не тронул. По-моему, это о чем-то говорит. Чимин перевел взгляд на Юнги. Тот стоял у окна, свет падал на его лицо, и в этом утреннем свете он выглядел не опасным, не пугающим, а уставшим и каким-то беззащитным. Никакой брони. Никакой маски. Просто человек. — Говорит, — тихо согласился Чимин. — Но я все равно хочу не спешить. Понимаешь? Лари кивнула и больше ничего не сказала. Она достала из корзинки круассаны и начала раскладывать их по тарелкам. Юнги подошел к столу и сел напротив Чимина. Их глаза встретились. Альфа улыбнулся — робко, вопросительно, будто спрашивая: «Ты в порядке? Я не зашел слишком далеко?» Чимин в ответ едва заметно кивнул. Лари, глядя на них обоих, тихо хмыкнула и пробормотала под нос: — Голубки. Самые настоящие голубки. Просто нужно немного подтолкнуть. — Мы слышали, — хором сказали Чимин и Юнги, и Лари расхохоталась. Утро разгоралось. Солнце поднималось выше. В доме пахло свежей выпечкой и чаем, и Чимин вдруг поймал себя на мысли, что эта картинка — Лари, раскладывающая круассаны, Юнги, льющий чай, утренний свет на деревянном полу — выглядит до странного правильно. Как что-то, чего у него никогда не было. Как что-то, что он хотел бы сохранить. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь. Он взял круассан и откусил кусочек. Юнги подвинул к нему чашку с чаем. Их пальцы почти соприкоснулись. Почти. Но пока нет. И это «пока» было наполнено обещанием.

***

Прошло три дня. Три дня Чимин почти не выходил из дома, только сидел на веранде с чашкой остывшего чая и смотрел на пыльную дорогу. Он думал. Много думал — о Чонгуке, о побеге, о свободе, о Юнги. О том, как альфа спал рядом и даже не попытался прикоснуться. О том, как он приносил чай и цветы. О том, как его глаза загораются каждый раз, когда Чимин просто входит в комнату. На третий день он принял решение. Встал, умылся, надел легкую светлую рубашку и пошел к дому Лари. Юнги сидел на ступеньках и что-то читал, но, увидев Чимина, тут же отложил книгу. — Привет, — сказал он осторожно. — Привет. Погуляешь со мной? Юнги поднялся, не задавая лишних вопросов. Они шли по пыльной дороге к реке, когда небо, ясное все утро, вдруг затянуло тяжелыми серыми тучами. Первые капли упали неожиданно — крупные, теплые, летние. А потом хлынул ливень — сплошной стеной, мгновенно пропитавший одежду до нитки. — Нужно бежать! — крикнул Юнги, оглядываясь в поисках укрытия. Но Чимин вдруг засмеялся. Искренне, звонко, запрокинув голову к небу. Он развел руки в стороны и закружился под дождем, как сумасшедший. — Чимин, ты промокнешь! — Уже промок! — Чимин продолжал смеяться и кружиться. — Танцуй со мной! Юнги смотрел на него несколько секунд — мокрого, сияющего, свободного, — а потом шагнул под дождь. Он взял Чимина за руку и закружил, и они танцевали вдвоем на пустынной дороге под проливным дождем. Босиком, потому что сандалии утонули в грязи. В мокрой одежде, которая липла к телу. Смеясь, как дети. Музыки не было. Только шум дождя и их дыхание. А потом Чимин остановился. Посмотрел на Юнги — мокрые черные волосы прилипли ко лбу, глаза горят, рубашка облепила плечи, — и понял, что больше не хочет ждать. Он привстал на цыпочки и поцеловал его. Первым. Сам. Без страха. Юнги замер на долю секунды, а потом ответил — властно, глубоко, так, как мечтал все эти недели. Его руки обхватили лицо Чимина, притягивая ближе. Дождь стекал по их губам, но никто не замечал. Когда они наконец оторвались друг от друга, Чимин тяжело дышал. Его глаза сияли. — Я хочу чего-то большего, — сказал он, и голос его дрожал, но не от холода. — В наших отношениях. Я хочу попробовать намного больше. Сейчас. С тобой. Юнги смотрел на него, не веря своим ушам. А потом его лицо озарила улыбка — самая счастливая улыбка, которую Чимин когда-либо видел. — Ты серьезно? — прошептал он. — Ты точно... — Точно. И Юнги зацеловал его — лицо, щеки, лоб, мокрые волосы, шею, снова губы. Между поцелуями он шептал: — Спасибо. Спасибо. Я так долго ждал. Спасибо, что доверился мне. Он подхватил Чимина на руки, и тот, смеясь, обхватил его бедра ногами, устраиваясь удобнее. Они двинулись к дому Чимина, не переставая целоваться. Дождь хлестал по спинам, но им было все равно. Юнги пнул дверь ногой, и она распахнулась с глухим стуком. Он вошел внутрь, все еще держа Чимина на руках, и захлопнул дверь за собой — плотно, отрезая шум дождя и весь внешний мир. В доме было тепло и сухо. Чимин, не слезая с его бедер, помогал расстегивать мокрую рубашку Юнги — пуговицы скользили в пальцах, ткань прилипала к коже. Рубашка упала на пол с влажным шлепком. Следом полетела рубашка Чимина. Потом брюки — оба помогали друг другу, смеясь и сталкиваясь лбами. Когда они остались только в нижнем белье, Юнги отступил на шаг и замер. Его взгляд скользнул по телу Чимина — загорелая кожа, капли воды на плечах, влажные волосы, прилипшие к шее. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Ты такой прекрасный. Он шагнул ближе и прижался губами к шее Чимина. Омега тихо застонал, откидывая голову назад, подставляя горло. Губы Юнги были горячими, влажными, требовательными. Они прокладывали дорожку вниз — по шее, по ключице, по груди. — Юнги... — Я здесь, — прошептал альфа. — Я здесь. Все хорошо. Он осторожно подхватил Чимина на руки и понес в спальню. Уложил на кровать — бережно, как величайшую драгоценность. Его пальцы скользнули к поясу трусов Чимина и замерли, спрашивая разрешения. — Можно? — Да. Юнги стянул последнюю ткань и замер. На внутренней стороне бедра Чимина, у самого паха, был шрам — тонкий, белесый, почти незаметный, но Юнги увидел. Он наклонился и поцеловал его. Нежно. Благоговейно. Чимин вздрогнул, и его глаза наполнились влагой. — Не бойся, — прошептал Юнги. — Я никогда не сделаю тебе больно. Он поднялся и снял свое белье. Чимин, увидев его, на мгновение потерял дар речи. Щеки залила краска. — Он... он такой большой, — прошептал он, не веря своим глазам. Юнги улыбнулся. — Я хочу тебя. И я готов. Если ты готов. Чимин медленно, осознанно раздвинул ноги, приглашая его. Жест был тихим, но красноречивее любых слов. Юнги опустился к нему, навис над ним, упираясь локтями по обе стороны от его головы. Их глаза встретились. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что мы не так давно знакомы. Знаю, что ты можешь быть не готов это слышать. Но я люблю тебя. С того самого дня на рынке. И сегодня, и завтра, и всегда. Я люблю тебя. Чимин потянулся к нему и поцеловал. — Я тоже... — прошептал он в губы. — Кажется, я тоже. Медленно. Но да. Юнги вошел медленно, осторожно, давая время привыкнуть. Чимин застонал — громко, протяжно, запрокинув голову на подушку. Это был не стон боли. Это был стон освобождения. Его тело, так долго помнившее только насилие, сейчас принимало любовь. И разница была ошеломляющей. — Тише, тише, — прошептал Юнги, замирая внутри. Его лоб покрылся испариной от усилий сдерживаться. — Я не сделаю тебе больно. Скажи, если будет неприятно. Скажи — и я остановлюсь. Чимин лишь мотнул головой и притянул его ближе, обхватив ногами, прижимая к себе. Его губы нашли губы Юнги, и он целовал его жадно, глубоко, как будто пытался восполнить все годы жажды. — Еще, — выдохнул он между поцелуями. — Пожалуйста. Я хочу еще. И Юнги перестал сдерживаться. Он двигался — сначала медленно, нежно, растягивая удовольствие, как дорогой шелк. Каждое движение было плавным, глубоким, наполненным смыслом. Чимин стонал в такт, и его пальцы скользили по спине альфы, оставляя красные дорожки. Но Чимину было мало. Ему нужно было больше. Больше ощущений. Больше жизни. Больше доказательств того, что он существует, что он жив, что он свободен. — Сильнее, — прошептал он, глядя Юнги в глаза. — Не жалей меня. Я не сломаюсь. И Юнги подчинился. Его ритм изменился — стал глубже, резче, мощнее. Он входил до самого конца, и Чимин вскрикивал при каждом толчке. Их тела двигались как одно целое, сплетаясь в древнем, как мир, танце. Кровать скрипела под ними, но этого никто не слышал. Весь мир сузился до этой комнаты, до этой постели, до них двоих. — Еще! — Чимин уже почти кричал. — Пожалуйста, Юнги, еще! И Юнги давал. Он брал его так, как Чимин просил — сильно, глубоко, без остатка. Его губы покрывали поцелуями лицо омеги, слизывали слезы, которые текли по щекам. А Чимин плакал — не от боли, не от горя. От переполнявшего его чувства. От удовольствия, которое было почти невыносимым. От нежности, которая разрывала грудь. От свободы, которая наконец стала настоящей. — Я люблю тебя, — шептал Юнги, вбиваясь в его тело снова и снова. — Я люблю тебя. Ты мой. Ты свободен. Ты в безопасности. Я люблю тебя. Чимин выгнулся дугой, и мир перед глазами взорвался белым. Он закричал — имя Юнги, сорвавшееся с губ, было молитвой. Юнги последовал за ним через несколько секунд, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и издав низкий, грудной стон, который Чимин почувствовал всем телом. Потом была тишина. Только дождь за окном и их дыхание — рваное, тяжелое, постепенно замедляющееся. Юнги не вышел из него. Он остался внутри, будто не желая разрывать связь. Его пальцы гладили мокрые волосы Чимина, его губы касались его лба, век, щек, соленых дорожек от слез. — Ты в порядке? — спросил он хрипло. — Я не сделал больно? Чимин улыбнулся — слабо, но искренне. Его глаза все еще блестели от слез, но в них не было ни страха, ни сожаления. Только покой. — Ты сделал мне хорошо, — прошептал он. — Так хорошо, как никогда в жизни. Спасибо. Юнги прижался лбом к его лбу и закрыл глаза. Его плечи дрогнули — всего на секунду, — и Чимин понял, что этот сильный, властный альфа тоже плачет. Беззвучно. Благодарно. За окном шумел дождь. В доме было тепло. Чимин обнял Юнги за шею и притянул к себе, укрывая их обоих одеялом. Больше не было нужды бежать. Не было нужды прятаться. Он был там, где должен был быть. В объятиях того, кто любил его. Второй раз начался почти сразу — едва их дыхание выровнялось, едва Чимин успел поймать ускользающую реальность. Юнги снова потянулся к нему, его ладонь скользнула по животу омеги вниз, и Чимин тихо рассмеялся, все еще хриплым после первого раза голосом. — Ты ненасытный, — прошептал он, но в его глазах не было ни упрека, ни страха. Только тепло. Только нежность. — Когда рядом такой омега, — Юнги поцеловал его плечо, затем ключицу, — естественно, я буду таким. Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. Каждый раз, когда ты просто смотришь на меня — я схожу с ума. А сейчас... сейчас, когда я могу прикасаться к тебе... Он не договорил. Вместо слов он снова вошел в Чимина — теперь увереннее, зная, что тело омеги готово, что оно принимает его. Чимин застонал и выгнулся, и начался второй раунд. Они трахались всю ночь. В перерывах между раундами лежали, обнявшись, пили воду, смеялись чему-то неважному. Юнги рассказывал о своей жизни до Мали — скупо, обрывками, но Чимин слушал жадно. Чимин, в свою очередь, делился мелочами, которые не рассказывал никому: любимый цвет, любимая книга, детская мечта стать танцором. И снова их тела сплетались, и снова мир сужался до этой постели. Ближе к рассвету, когда небо за окном только начало сереть, а дождь наконец стих, Чимин уже проваливался в сон. Его тело ломило приятной усталостью, веки слипались. Он чувствовал, как Юнги притянул его ближе, как укрыл одеялом, как его губы коснулись виска. — Спокойной ночи, любовь моя, — прошептал альфа. А потом, тише, почти неслышно, добавил: — Мой. В любом другом контексте это слово заставило бы Чимина замереть от ужаса. «Мой» — так говорил Чонгук. «Мой» значило «вещь», «собственность», «никому не отдам». Но голос Юнги звучал иначе. В этом «мой» слышалось не владение, а обожание. Не контроль, а обещание. «Мой» — как «мой любимый человек». «Мой» — как «тот, кого я буду защищать ценой собственной жизни». Чимин улыбнулся во сне и ничего не ответил.

***

Утро наступило мягко. Солнце заливало спальню теплым светом, птицы пели за окном, где-то далеко кричал торговец финиками — жизнь шла своим чередом. Чимин проснулся первым. Он лежал, вжавшись спиной в грудь Юнги, и чувствовал его размеренное дыхание на своей шее. Тело приятно ныло, и каждое движение напоминало о прошедшей ночи. Чимин улыбнулся и осторожно повернулся лицом к спящему альфе. Тот был прекрасен — расслабленный, беззащитный, такой далекий от образа опасного хищника. Чимин несколько секунд просто смотрел на него, а потом потянулся и поцеловал — нежно, в уголок губ. Юнги открыл глаза почти мгновенно. — Доброе утро, — прошептал Чимин, и его рука скользнула по груди альфы вниз. — Я хочу тебя снова. — Ты не устал? — голос Юнги был хриплым со сна, но в глазах уже загорался знакомый огонек. — Устал, — признался Чимин. — Но все равно хочу. Можно? Вместо ответа Юнги перевернул его на спину и навис сверху. Его губы прошлись по скуле, по шее, по груди — ниже, еще ниже. Чимин тихо застонал, когда альфа поцеловал его бедро, а затем прижался губами к шраму. Юнги замер на секунду, разглядывая тонкую белую полоску на нежной коже. Его пальцы осторожно обвели ее контур. Чимин затаил дыхание. — Этот шрам, — произнес Юнги тихо, и его голос изменился. Он говорил не с Чимином. Он говорил сам с собой. — Тот, кто оставил его... заставил тебя страдать... он поплатится. До конца жизни. Я обещаю. В его голосе не было ярости — только холодная, спокойная решимость, от которой у Чимина мурашки побежали по коже. Он не знал, что ответить. Да и не нужно было. Юнги снова поцеловал шрам — на этот раз дольше, нежнее, — а затем поднял глаза на Чимина. Теплые. Любящие. Совсем другие. — Войди в меня, — прошептал Чимин, раздвигая ноги. — Пожалуйста. И Юнги вошел. На этот раз не было долгой подготовки, не было медленной нежности. Он брал Чимина грубо — так, как омега просил, так, как ему было нужно этим утром. Ритм был резким, глубоким, животным почти. Чимин стонал, впиваясь пальцами в плечи Юнги, и каждое движение отдавалось во всем теле эхом. Это было не насилие. Это было исцеление. Чимин сам просил, сам направлял, сам хотел. И когда он наконец вскрикнул и рассыпался на тысячу осколков, Юнги поймал его — руками, губами, всем собой — и собрал обратно. Они лежали, сплетенные, мокрые от пота, и солнце поднималось все выше. — Я хочу завтракать, — сказал Чимин капризным тоном, и Юнги рассмеялся. — Тогда я готовлю. Ты лежи.

***

Чимин сидел за столом полностью одетый — светлая рубашка, легкие брюки, волосы собраны в аккуратный хвост. Он смотрел, как Юнги хлопочет на кухне: нарезает фрукты, поджаривает тосты, заваривает чай. Те же движения, что и вчера. Та же забота. Но что-то изменилось. Чимин смотрел на него — долго, пристально, косо — и молчал. Юнги поставил перед ним тарелку. Омлет с овощами, тосты с авокадо, свежие ягоды, нарезанные идеально ровными дольками. Точно так же, как когда-то — в другой жизни, в другой стране, в другом доме. Чимин взял вилку, поднес кусочек к губам и попробовал. Прожевал. Отложил вилку. Поднял глаза. — Не изменился, — сказал он громко, и голос его прозвенел в тишине кухни. — Твой завтрак. Такой же, как всегда. Как десять лет подряд. Те же специи. Та же нарезка. Тот же чай — гибискус с каплей меда, не больше, не меньше. Юнги замер. Его спина напряглась. Он медленно повернулся к Чимину, и в этом движении уже не было мягкости — только хищная, выверенная грация человека, который больше не притворяется. Но он молчал. Ждал. — Это ведь ты, Чонгук, — произнес Чимин. Имя упало в тишину, как камень в воду. Чонгук — в новом лице, с новыми чертами, но с теми же темными, одержимыми глазами — медленно отложил нож. Его губы дрогнули. Улыбка — не добрая, не теплая, а та самая, знакомая до дрожи, — растянулась на чужом лице. — Надо же, — произнес он низко, и голос больше не был голосом Юнги. В нем прорезались старые нотки — собственнические, глубокие, пугающе интимные. — Так быстро раскусил? Я думал, у меня есть еще немного времени. Хотя бы до конца завтрака. Ты всегда был умнее, чем я думал. Мой гениальный омега. Чимин горько улыбнулся. Не испуганно — устало. — С первой встречи, — сказал он тихо. — На рынке. Твой взгляд... он напомнил мне о тебе. Я сказал себе: «Это просто страх. Просто тень прошлого». Но я не ошибся. То, как ты меня касался — даже случайно, — так касался только ты. То, как ты смотрел — будто уже владел мной. То, как ты побил того альфу в клубе... Лари рассказала мне утром, я сначала не поверил. Но удар — я знаю твой удар. Я видел его слишком много раз. Чонгук слушал, не перебивая. Его глаза горели. — Я думал, мне снится. Думал, это мои страхи, мои воспоминания накладываются на нового человека. Но вчера... — Чимин перевел дыхание. — Вчера, когда ты поцеловал меня под дождем, я понял. Ты целуешься как Чонгук. Когда ты трахал меня в первый раз — нежный, осторожный, — ты делал это как в нашу первую ночь. Словно повторял тот же сценарий. А потом второй раунд... ты всегда был ненасытным. Всегда. Этого не скрыть. Чонгук сделал шаг ближе. Чимин не отступил. — Каждый раз, когда ты входил в меня, ты целовал шрам на бедре. Каждый. Раз. — Чимин коснулся рукой того места. — И сегодня утром я попросил тебя снова — не потому что хотел, а чтобы убедиться. И ты сказал... ты сказал те самые слова. «Тот, кто оставил этот шрам... он поплатится до конца жизни. Я обещаю». Он поднял глаза на Чонгука. — Этот шрам от моего отца. Мне было двенадцать. Он ударил меня бутылкой. Ты тогда побил его до полусмерти. Ты посадил его в тюрьму. Ты до сих пор мучаешь его там — я знаю, я проверял. И ты всегда, всегда говорил эти слова, когда касался шрама. Все годы нашего брака. Ты повторял их как клятву. Никто другой не мог их знать. Никто. Чонгук молчал. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания. — А сегодня... завтрак, — Чимин указал на тарелку. — Ты приготовил его сам. И я попробовал. И всё встало на места. Окончательно. Ты — Чонгук. Ты нашел меня. Тишина длилась целую вечность. А потом Чонгук расхохотался — тихо, хрипло, почти восхищенно. Он сорвал с лица остатки притворства, и теперь на Чимина смотрел тот самый человек, которого он боялся больше всего на свете. Новое лицо, чужие черты, но глаза — глаза были те же. Одержимые. Голодные. Любящие до безумия. — Ты знал, что я найду тебя, — сказал Чонгук. — Ты всегда знал. — Знал, — согласился Чимин. — Ты никогда не отпускал. Но я не думал... — он окинул взглядом его лицо. — Пластическая хирургия? Ты изменил лицо? Ради этого? — Ради тебя, — Чонгук шагнул ближе и притянул его к себе. Чимин не сопротивлялся — не было сил. — Я всегда знал, где ты, Чимин. С первого дня. Я следил. Я прогнал всех альф, которые приближались к тебе за этот год. Всех до единого. Думаешь, ты жил здесь спокойно просто так? Это я убирал их с твоей дороги. Но тот альфа в клубе перешагнул дозволенное. Он коснулся тебя. Он хотел забрать тебя у меня. И поплатился. Чимин закрыл глаза. — Я хотел наказать тебя прямо в машине, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Трахать до потери сознания. За то, что ты ушел. За то, что танцевал для них. За то, что позволил им смотреть на тебя. Но ты сам поцеловал меня. Ты. Сам. В губы. И я понял — тебе нужен был не Чонгук. Тебе нужен был Юнги. И я стал им. Я ждал. Я был терпелив. Я сыграл роль любящего мужчины — и ты купился. Ты влюбился в меня заново. Разве это не прекрасно? Чимин открыл глаза и посмотрел на него. — Ты сумасшедший. — Я люблю тебя, — ответил Чонгук. — Это одно и то же. Где-то за окном кричал торговец финиками. Солнце поднялось высоко. Жизнь шла своим чередом. А в маленьком доме омега стоял в объятиях своего прошлого, которое настигло его с новым лицом и старой одержимостью. И никто — ни Лари, ни весь мир — не знал, что Мин Юнги никогда не существовал. Что все это время рядом с Чимином был Чон Чонгук. И он никуда не уйдет. Чонгук больше не улыбался. Маска «Юнги» исчезла окончательно — смытая признанием, растворенная в утреннем свете. Перед Чимином стоял тот самый мужчина, от которого он сбежал год назад. Новое лицо, чужие черты, но глаза — те же. Одержимые. Голодные. Любящие до безумия. — Раз ты все узнал, — произнес Чонгук низко, и его голос больше не был теплым, — больше не нужно играть любящего. Хватит. Я устал притворяться. Я устал быть нежным. Я устал ждать. Он начал расстегивать рубашку — медленно, не сводя глаз с Чимина. Ткань сползла с плеч, упала на пол. Чимин попятился, выставив руки вперед. — Чонгук, подожди. Давай поговорим. Просто поговорим. Я никуда не убегу, я... — Ты уже убегал, — перебил Чонгук. — На целый год. Ты танцевал в клубе. Ты позволял другим смотреть на тебя. Ты целовал меня, думая, что я другой. А теперь ты хочешь говорить? Он шагнул к Чимину и рванул его рубашку. Пуговицы брызнули в стороны, запрыгали по деревянному полу. Чимин попытался оттолкнуть его, но Чонгук перехватил запястья и завел их за спину омеги, прижимая его к себе. — Нет, Чонгук, пожалуйста, не так... — Именно так, — прошептал он в самое ухо. — Ты мой. Ты всегда был моим. И ты будешь моим — не важно, под каким именем и с каким лицом. Он сорвал с Чимина остатки одежды, развернул его и толкнул к столу. Чимин уперся ладонями в столешницу и замер, слыша, как Чонгук расстегивает брюки позади него. В следующую секунду альфа вошел — резко, грубо, без подготовки. Чимин вскрикнул и выгнулся, его пальцы побелели, впиваясь в дерево. Чонгук не останавливался. Его ритм был жестким, требовательным, безжалостным. Это была не любовь. Это было утверждение власти. Наказание за побег. Напоминание о том, кому он принадлежит. Но даже сквозь грубость — сквозь боль, которая почти сразу начала растворяться в удовольствии, — Чимин чувствовал его. Знал его. Слышал его дыхание, сбившееся и тяжелое. Чимин стонал — не мог сдержаться, даже когда не хотел. Его тело помнило Чонгука лучше, чем разум. Он царапал столешницу, потом — когда Чонгук развернул его к себе и снова вошел, уже лицом к лицу, — его спина. Оставлял красные дорожки на коже, а Чонгук лишь рычал в ответ и вбивался глубже. Кровать в спальне стояла нетронутой — они так и не дошли до нее, рухнув прямо на пол, на сброшенную одежду, на остывший завтрак, который так и остался на столе. Скрипел пол, стонал Чимин, и Чонгук шептал его имя снова и снова как молитву. Когда все закончилось, они лежали обессиленные, сплетенные телами. Чимин тяжело дышал, глядя в потолок. Чонгук прижимал его к себе, уткнувшись носом в изгиб шеи. — Лари, — прошептал Чимин. — Она знала? Чонгук усмехнулся. Его пальцы лениво гладили бедро Чимина, обводя шрам. — Лари — моя родная тетя. Двоюродная, но это не важно. Она была здесь с самого начала. Она присматривала за тобой для меня. Сообщала о каждом твоем шаге. О том, что ты пьешь по утрам. О том, что ты плачешь по ночам. О том, что какой-то торговец фруктами слишком часто тебе улыбается. Чимин закрыл глаза. Чувство предательства накрыло его с головой. Лари — его единственная подруга, его опора, его почти семья. Все это время она была глазами Чонгука. Все это время он жил в аквариуме, и стенки были прозрачными. — А тот альфа в клубе? — спросил он глухо. — Мертв, — ответил Чонгук просто. — Я убил его. Он коснулся тебя. Он хотел забрать тебя у меня. Никто не смеет трогать моего омегу. Ты знаешь это. Ты всегда это знал. Чимин молчал. В его голове крутились мысли, но среди них не было ни одной, которая могла бы что-то изменить. Он знал Чонгука. Знал, что с ним бесполезно спорить и бессмысленно бежать. И все же в том, как Чонгук сейчас прижимал его к себе — даже после всего, даже после побега, — было что-то, что не давало ему полностью провалиться в отчаяние. — Ты больше не сбежишь, — сказал Чонгук тихо, и это был не вопрос. — Я знаю, — ответил Чимин. — И ты больше не будешь притворяться, что не любишь меня. Чимин открыл глаза и повернул голову к нему. Чужое лицо. Чужие черты. Но под ними — Чонгук. Всегда Чонгук. — Я никогда не переставал, — прошептал Чимин. — Это и было самым страшным. Чонгук поднял Чимина на руки — легко, будто тот ничего не весил, — и понес в спальню. Омега не сопротивлялся: сил не было, да и смысла тоже. Он обхватил шею альфы руками и уткнулся лицом в изгиб его плеча, вдыхая знакомый, ни с чем не сравнимый запах. Запах, от которого он бежал через континенты. Запах, который все равно нашел его. В спальне Чонгук опустил его на кровать и лег сам — на спину, раскинувшись на смятых простынях, — а затем потянул Чимина на себя. — Садись, — сказал он низко, и его руки легли на бедра омеги, направляя. — Скачи на мне. Хочу видеть тебя сверху. Ты всегда так прекрасен, когда берешь контроль. Даже когда думаешь, что контролируешь хоть что-то. Чимин опустился на него, принимая в себя, и застонал, запрокинув лицо к потолку. Его бедра начали двигаться — медленно, потом быстрее, находя ритм, который заставлял их обоих дышать чаще. Солнце из окна золотило его кожу, влажные волосы прилипли к шее, ресницы дрожали. Чонгук смотрел на него снизу вверх, и в его темных глазах читалось не просто желание — благоговение, одержимость, обожание. — Ты прекрасен, — прошептал он, и его ладони сжали талию Чимина крепче. — Мой идеальный, мой умный, мой хитрый муженек. Такой умный... — его голос изменился, стал ниже, темнее. — Пять лет. Пять лет ты пил таблетки у меня под носом. Противозачаточные. Каждое утро. И я не знал. Я думал, это судьба. Думал, что я недостоин. А ты просто обманывал меня. Чимин не остановился, но его движения стали резче, почти злыми. Он опустил взгляд на Чонгука, и в его глазах блестели слезы — не от удовольствия, а от нахлынувшей горечи. — Лиса, — выдохнул он. — Что ты сделал с Лисой? Чонгук улыбнулся — и от этой улыбки повеяло холодом. — Я уничтожил ее. Она лишила меня семьи. Ты понимаешь? За этот год у нас могло быть пятеро детей. Пятеро. Мы бы не разлучались на целый год, потому что ты бы носил моего ребенка. Ты бы не смог сбежать с ребенком под сердцем. А она... она отняла это у меня. У нас. Я нашел ее. Я разрушил ее жизнь. Карьеру, семью, репутацию. У нее ничего не осталось. Она заплатила за каждую таблетку, которую ты принял. Чимин зажмурился, и слезы наконец потекли — по щекам, по шее, по груди. Но он не переставал двигаться. Его тело и разум существовали отдельно: тело помнило любовь, разум помнил ужас. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Ты болен. Ты лишил меня всех. Абсолютно всех. — Я защищал тебя, — поправил Чонгук и вдруг сел, обхватив Чимина руками, прижимая его к своей груди. Теперь они были лицом к лицу, и Чимин все еще был внутри него, все еще двигался, но уже медленнее, сбивчивее. — Я убирал всех, кто мог нам помешать. Тех, кто смотрел на тебя слишком долго. Тех, кто хотел встать между нами. Даже мать... Чимин замер. — Что? — его голос стал ледяным. — Моя мать. Что ты сделал с моей матерью? — Я отправил ее туда, где она не сможет тебе помочь, — сказал Чонгук спокойно. — Она в безопасности. Она жива. Но ты ее не найдешь. И она тебя — тоже. Чимин ударил его в грудь. Слабо, без надежды причинить боль, просто чтобы выплеснуть то, что кипело внутри. — Сколько можно?! — закричал он, и голос сорвался. — Ты лишил меня всех! Друзей, знакомых, отца — хотя он заслужил, — Лису, даже мать! Мою мать, Чонгук! Единственного человека, который любил меня до тебя! Ты отправил ее бог знает куда, и я даже не знаю, жива ли она! — Жива, — повторил Чонгук, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Я же сказал: жива. Просто далеко. Ты не бросишь меня, чтобы искать ее. Ты не бросишь меня вообще. Потому что я — все, что у тебя осталось. Я сделал так специально. Теперь у тебя есть только я. И у меня — только ты. Мы идеально подходим друг другу. Чимин смотрел на него — на чужое лицо, на знакомые безумные глаза, — и чувствовал, как последняя надежда ускользает. Но вместе с ней ускользал и страх. Оставалось что-то другое. Что-то темное, изломанное, но живое. Привязанность, переплавленная годами в нечто, чему он не мог подобрать названия. — Я никогда не прощу тебя, — прошептал он. — Не надо, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Просто люби меня. Этого достаточно. Чимин всхлипнул и уронил голову на плечо альфы. Его тело все еще двигалось — медленно, почти машинально, — но разум был где-то далеко. У матери, которую он не видел годами. У Лисы, чью жизнь разрушили из-за него. У всех, кто имел несчастье оказаться рядом с ним. — Где она? — спросил он тихо. — Хотя бы скажи, где моя мать. Чонгук долго молчал, гладя Чимина по влажным волосам. Его пальцы были неожиданно нежными — теми самыми, которые только что сжимали его бедра до синяков, которые убивали людей, которые разрушали жизни. Контраст сводил с ума. — Твоя мать в Швейцарии, — сказал он наконец спокойно. — Частный пансионат в горах. Лучшие врачи, лучший уход, лучшие виды из окна. Она ни в чем не нуждается. Я обеспечил ее на всю оставшуюся жизнь. Она думает, что ты отправил ее туда. Что ты выиграл грант, стал успешным, заботишься о ней издалека. Она гордится тобой, Чимин. Каждое письмо, которое ты ей не пишешь, пишу я. От твоего имени. Она счастлива. Чимин поднял голову. Его глаза были красными от слез, но в них горела ярость. — Ты... ты писал ей от моего имени? — Конечно. Я не мог допустить, чтобы она волновалась. Чтобы искала тебя. Чтобы вмешивалась. Она в безопасности. Она счастлива. Она не знает ничего — ни про твой побег, ни про мои поиски, ни про Мали. Для нее ты — любящий сын, который звонит раз в месяц и присылает открытки на праздники. И ты сможешь ее увидеть. Чимин замер. Чонгук провел большим пальцем по его скуле, стирая слезу. — Ты сможешь увидеть ее, — повторил он, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Хотя бы разок. Со стороны. Ты будешь стоять за деревьями и смотреть, как она гуляет по саду. Как она улыбается. Как она счастлива. Я устрою это. Но ты должен кое-что пообещать мне взамен. Чимин знал, что последует дальше. Знал и все равно ждал, затаив дыхание. — Ты вернешься со мной. В Сеул. В наш дом. Ты будешь послушным мужем — по-настоящему послушным, без таблеток, без побегов, без секретов. Ты забеременеешь. Ты родишь мне детей — столько, сколько я захочу. Мы станем семьей, Чимин. Настоящей семьей, о которой я мечтал все эти годы. И тебе не спастись от меня — ты это знаешь. Ты всегда это знал. Тишина в комнате была почти осязаемой. Чимин смотрел на человека, который отнял у него все, — и все же был единственным, кто остался. Человек, который разрушил его жизнь, — и все же был единственным, кто любил его так, как никто другой не сможет. Он думал о матери. О том, как она, наверное, сидит сейчас в кресле у окна, укрытая пледом, и смотрит на швейцарские горы. О том, как она улыбается, читая фальшивые письма от сына. О том, что она жива. Что она в безопасности. Что она счастлива — пусть и в иллюзии, созданной чудовищем. — Один раз, — прошептал Чимин. — Я хочу увидеть ее. Хотя бы раз. Со стороны. И я... я соглашусь. Я буду твоим. По-настоящему. Без побегов. Чонгук улыбнулся — и в этой улыбке было столько торжества, что Чимина затошнило. Но он принял свою судьбу. Прямо здесь, в этой постели, в этом доме, в этой стране, куда он сбежал за свободой. Свобода оказалась иллюзией. Любовь оказалась ловушкой. Но мать... ради матери он мог вытерпеть все. — Договорились, — сказал Чонгук и поцеловал его — глубоко, властно, собственнически. В этот момент в дверь постучали. — Чимин! Юнги! Вы там живы? — голос Лари звучал бодро, как всегда. — Я принесла лепешки! Свежие! Открывайте! Чонгук нехотя оторвался от губ Чимина и бросил раздраженный взгляд на дверь. — Лари! — рявкнул он, и от его тона Чимин вздрогнул. — Уйди! Не сейчас! — Ой, — голос Лари стал понимающим и немного ехидным. — Поняла. У вас там процесс? Ладно, лепешки оставлю на пороге. Не остынут — здесь жара. — Уйди, — повторил Чонгук жестче. — И не возвращайся сегодня. И завтра. Я сам тебя позову. За дверью повисла пауза, а затем удаляющиеся шаги. Чимин представил, как Лари идет по пыльной дороге, и что-то в нем болезненно сжалось. Она предала его. Она была на стороне Чонгука все это время. Но она же была его единственной подругой здесь. Единственным теплым голосом в чужой стране. — Она знает? — спросил Чимин тихо. — О том, что ты — это ты? — Знает, конечно. Но ей плевать. Она любит меня. И она хочет, чтобы мы были вместе. Она считает, что так лучше для тебя. Что я — твоя судьба. Чонгук перевернул Чимина на спину и навис над ним. Его глаза горели тем самым одержимым огнем. — А теперь — хватит разговоров. Тетя права: у нас процесс. Процесс зачатия детей. Много детей. И мне больше не нужно играть роль. Я могу быть собой. Он снова вошел в Чимина — без предупреждения, грубо, глубоко. Омега закричал и зажал себе рот ладонью, но Чонгук отвел его руку. — Не сдерживайся. Здесь больше никого нет. Только мы. Только ты и я. Кричи сколько хочешь. Я хочу слышать тебя. Я скучал по этим звукам целый год. Чимин сдался. Его стоны заполнили комнату, смешиваясь со скрипом кровати, с тяжелым дыханием Чонгука, с шумом далекого рынка за окном. Он больше не сдерживался — не было смысла. Не было спасения. Не было свободы. Был только этот мужчина, который сходил по нему с ума, и его собственное тело, которое предавало его, отвечая на каждое прикосновение. Чонгук кончил глубоко в него и остался внутри, не желая выходить. Его губы скользили по шее Чимина, по плечу, по ключице. — Ты весь в моей сперме, — прошептал он с удовлетворением. — Весь. С головы до ног. Теперь точно забеременеешь. Чимин лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как горячая жидкость стекает по его бедрам, пропитывает простыни, пачкает кожу. Он был липким, грязным, использованным. Он был чьей-то собственностью. И все же где-то глубоко внутри, в самой темной части его души, пульсировало что-то похожее на облегчение. Больше не нужно бежать. Не нужно прятаться. Не нужно притворяться. Чонгук нашел его — и это был конец. Или начало. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин беззлобно. — Я весь в сперме. Дай мне хотя бы в душ сходить. — Вместе, — сказал Чонгук, поднимая его на руки. — Только вместе. Теперь — всегда вместе. И понес его в ванную, не выпуская из объятий, не давая отойти ни на шаг, не оставляя ни единого шанса на побег. Чимин закрыл глаза и принял это. Принял его. Принял свою судьбу. Где-то далеко, за тысячи километров, в швейцарских горах, его мать пила утренний чай и смотрела на заснеженные вершины. Она не знала, что ее сын только что продал свою свободу за один взгляд на нее. Но, наверное, оно того стоило. Чимин спал — сладко, глубоко, по-настоящему. Его дыхание было ровным и тихим, ресницы чуть подрагивали во сне, а губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но забыл что именно. Солнце клонилось к вечеру и красило комнату в теплые, медовые тона. Чонгук лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на него. Просто смотрел. Так, как смотрел когда-то — в их первую ночь, когда Чимину было шестнадцать, а ему девятнадцать. Так, как смотрел каждое утро их пятилетнего брака. Так, как не мог смотреть целый гребаный год. Он заговорил тихо — не с Чимином, а сам с собой, со своим отражением в спящем лице. — Целый год. Ты хоть представляешь, что это был за год? Я просыпался в пустой постели. В нашем доме. Каждое. Чертово. Утро. Твоя подушка пахла тобой еще месяц, и я не позволял менять белье. Я лежал, уткнувшись в нее лицом, и вдыхал то, что от тебя осталось. А когда запах исчез, я думал, что сойду с ума. Я и сошел — по-настоящему. Ты всегда говорил, что я сумасшедший, но ты не видел меня в те месяцы. Я не спал. Не ел. Я только искал. Детективы, связи, деньги — все было брошено на поиски. Я перевернул полмира вверх дном, пока нашел тебя здесь, в этой богом забытой стране, в этом крошечном доме, который ты сделал таким уютным. Он замолчал и провел пальцем по щеке Чимина — легко, едва касаясь, чтобы не разбудить. — А потом я придумал этот план. Новое лицо. Новая личность. Я лег под нож хирурга и позволил перекроить себя только ради того, чтобы ты посмотрел на меня без страха. Я знал, что если приду как Чонгук, ты снова побежишь. Ты бы никогда не дал мне шанса. Но Мин Юнги... Мин Юнги мог попробовать. И ты дал ему этот шанс. Ты позволил ему быть рядом. Ты влюбился в него. В меня. Заново. Он перевел дыхание и улыбнулся — криво, горько, но с проблеском чего-то светлого. — И знаешь, что было самым прекрасным во всей этой гребаной игре? Твой взгляд. Когда ты смотрела на меня — на Юнги, — в твоих глазах была та любовь. Та самая. Из нашего подросткового возраста. Помнишь? Наши первые встречи. Школа. Та ночь, когда тебе было шестнадцать, а мне девятнадцать. Ты смотрела на меня так, будто я — весь твой мир. Будто я — твое спасение. Ты смотрела на меня так все годы нашего брака, пока я... пока я не перегнул. Пока моя любовь не стала твоей клеткой. Чонгук наклонился и поцеловал Чимина в висок. — Я думал, что навсегда потерял этот взгляд. Что ты больше никогда не посмотришь на меня так — с доверием, с теплом, с любовью, от которой у меня до сих пор сердце останавливается. Но там, на рынке, когда ты столкнулся с «Юнги» и поднял глаза... я увидел это снова. Увидел ту самую любовь. Из нашего прошлого. Из того времени, когда я еще не все испортил. Он прикрыл глаза и продолжил, уже почти шепотом: — Ты не представляешь, чего мне стоило не схватить тебя в ту же секунду. Не утащить в машину, не увезти домой, не запереть там навсегда. Но я хотел большего. Я хотел, чтобы ты полюбил меня заново — сам, по своей воле. Чтобы ты выбрал меня. И ты выбрал. Даже если думал, что выбираешь другого. Это был я, Чимин. Всегда я. С первого дня. И до последнего. Он замолчал. Чимин во сне чуть повернулся и прижался ближе к нему — инстинктивно, не просыпаясь. Чонгук обнял его, притягивая к себе, и уткнулся носом в макушку. — Я мучился без тебя, — прошептал он. — Но теперь ты здесь. И больше никогда не уйдешь. Я не позволю. Мы вернемся домой. Ты родишь мне детей. Ты увидишь мать. Мы будем семьей — настоящей, как я всегда хотел. А я... я постараюсь быть лучше. Я не обещаю, что перестану ревновать. Я не обещаю, что перестану убивать тех, кто к тебе прикоснется. Но я постараюсь... постараюсь не быть твоей клеткой. Хотя бы иногда. Хотя бы чуть-чуть. За окном садилось солнце. Где-то далеко, за тысячи километров, в швейцарском пансионате, мать Чимина закрывала книгу и готовилась ко сну. Она не знала, что ее сын спит в объятиях чудовища. Или святого. Или того, кто был и тем, и другим одновременно. Чонгук поцеловал Чимина в лоб и закрыл глаза. — Сладких снов, любовь моя, — прошептал он. — Завтра мы начнем все заново.

***

Прошла неделя. Неделя, за которую Чимин ни разу не вышел из дома один — Чонгук всегда был рядом, всегда на расстоянии вытянутой руки, всегда с этим своим новым-старым взглядом, от которого кровь стыла и закипала одновременно. Они почти не разговаривали о том, что произошло, — только тела говорили, и те говорили слишком много. Лари пришла утром, когда Чимин складывал вещи. Чонгук вышел на улицу — проверить машину, дать им пару минут наедине, хотя Чимин подозревал, что он просто не хотел слушать женские причитания. — Хватит бегать, — сказала Лари, стоя в дверях и глядя, как Чимин аккуратно складывает льняные рубашки в старый чемодан. — Вы прошли через всё это. Вы нашли друг друга заново. Будьте вместе. По-настоящему. Хватит войн. Чимин не ответил. Он сложил последнюю рубашку и оглядел комнату — свой маленький дом, свое убежище, свой год свободы. Часть вещей он оставит здесь. На всякий случай. Маленький якорь в этой стране, где он впервые почувствовал себя живым. Чонгук вошел в тот момент, когда Чимин застегивал чемодан. Альфа оглядел оставленные на полке вещи — пару книг, керамическую чашку, засушенные цветы гибискуса, — и его взгляд стал косым, тяжелым. — А это? — спросил он, кивая на оставленное. Чимин пожал плечами. Что-то в нем — может, остатки гордости, может, глупая бравада — заставило его улыбнуться и сказать небрежно: — Оставлю здесь. На всякий случай. Вдруг мы разведемся. Или ты найдешь себе другого омегу. Воздух в комнате стал тяжелым. Лари замерла. Чонгук медленно повернулся к Чимину всем корпусом, и в его темных глазах полыхнуло что-то древнее, собственническое, опасное. Но он не взорвался. Он подошел ближе — шаг, другой — и взял Чимина за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Мы вместе с моих четырнадцати лет, — сказал он низко, и каждое слово падало как камень. — С тех пор как моя семья переехала в особняк по соседству. Ты вышел на крыльцо — босой, в старой футболке, с синяком на руке от отца, — и посмотрел на меня. Просто посмотрел. И я тогда понял. Мне было четырнадцать, тебе одиннадцать, но я уже знал. Этот омега — мой. Мы будем вместе до смерти. До самой смерти, Чимин. И после нее тоже. Он отпустил подбородок и провел ладонью по щеке омеги — нежно, почти благоговейно. — Никаких разводов. Никаких других. Ты и я. Как тогда. Как сейчас. Как всегда. Чимин сглотнул. Его сердце билось где-то в горле. Он знал, что Чонгук говорит правду — всегда говорил правду в таких вещах. И от этой правды было страшно. И от нее же было... тепло? Он сам не понимал. Он опустил глаза и тихо, почти робко, спросил: — Мы сначала посмотрим на мою мать, да? Перед тем как возвращаться в Сеул? Ты обещал. Лицо Чонгука смягчилось. Он притянул Чимина к себе и поцеловал в лоб. — Конечно, — сказал он. — Конечно, сначала к твоей матери. Я обещал. Швейцария. Ты увидишь ее. Со стороны. А потом мы вернемся домой. Чимин закрыл глаза и прижался к нему. Лари, стоявшая в дверях, вытерла слезу и улыбнулась. — Вот так-то лучше, — пробормотала она. — Голубки. Я же говорила. Чонгук бросил на нее раздраженный взгляд, но Лари только отмахнулась и вышла, оставив их вдвоем. Чимин уткнулся носом в грудь альфы и вдохнул знакомый запах. Он больше не знал, где заканчивается страх и начинается любовь. Но, наверное, с Чонгуком это всегда было одно и то же.

***

Швейцария встретила их холодным, кристально-чистым воздухом и вершинами гор, убеленными снегом даже летом. Частный пансионат располагался в долине, среди сосен и альпийских лугов — аккуратное белое здание с большими окнами, террасой и ухоженным садом. Чонгук не соврал: лучшие врачи, лучший уход, лучшие виды. Они стояли за старой каменной оградой, скрытые тенью раскидистой сосны. Чонгук был в длинном темном пальто, Чимин — в светлом, которое альфа настоял купить перед поездкой. «Там холодно», — сказал он тогда, и теперь Чимин был благодарен за эту заботу. Мать вышла на террасу ровно в полдень — как будто знала, как будто чувствовала. Она была в теплом пледе, накинутом на плечи, с книгой в руке и чашкой чая на блюдце. Она похудела, но выглядела здоровой. Ее волосы, когда-то черные как смоль, теперь серебрились сединой. Она села в плетеное кресло, открыла книгу и подняла лицо к солнцу — на секунду, всего на секунду, — и улыбнулась чему-то своему. Чимин заплакал. Слезы полились беззвучно, сами собой, он даже не заметил, как они потекли по щекам. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, и плечи его задрожали. Мать была там — в двадцати метрах, такая близкая и такая недосягаемая. Живая. Теплая. Счастливая в своем неведении. Чонгук обнял его сзади, укутывая полами своего пальто, прижимая к груди. Он ничего не говорил — просто держал, давая выплакаться. — Я же обещал, — прошептал он наконец, когда дыхание Чимина стало ровнее. — Ты увидел ее. Она в порядке. Она счастлив. Все, как я говорил. Чимин всхлипнул и утер слезы рукавом. — А в будущем... — голос Чонгука стал мягче, — мы придем сюда вместе. По-настоящему. Не прячась. Ты, я и наши дети. Ты представишь меня как своего мужа. Расскажешь, как мы счастливы. Как мы построили семью. И она будет рада за тебя. За нас. Чимин повернулся в его объятиях и посмотрел снизу вверх — красные глаза, мокрые ресницы, дрожащие губы. — Обещаешь? — спросил он тихо. — Что мы придем вместе? Что я смогу обнять ее? Поговорить с ней? Не прятаться за деревьями? Чонгук посмотрел на него — на своего омегу, который прошел через ад и вернулся, который пять лет обманывал его, который сбежал на другой континент, который полюбил его заново под чужим именем, — и улыбнулся. Не хищно, не собственнически, а так, как улыбался когда-то, в самом начале. Четырнадцатилетний мальчик, увидевший на крыльце соседского дома босого омегу с синяком на руке и понявший, что вся его жизнь теперь принадлежит этому человеку. — Естественно, — сказал он. — Я же обещал. В этот момент мать на террасе вдруг подняла голову от книги. Она нахмурилась, будто что-то почувствовала — может, ветер переменился, может, сердце подсказало, — и посмотрела прямо в их сторону. Прямо на сосну, за которой они стояли. Ее глаза — такие же карие, как у Чимина, — всматривались в тень, но не видели ничего. Она прищурилась, помедлила, покачала головой и снова опустила взгляд в книгу. Никого. Просто показалось. Чимин затаил дыхание. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, мать услышит его через весь сад. Но она не услышала. Страница перевернулась. Чай остывал. Жизнь шла своим чередом. — Пойдем, — тихо сказал Чонгук, беря его за руку. — Нам пора. Самолет через четыре часа. Чимин позволил увести себя. Он оглянулся только раз — мать все так же сидела в кресле, укрытая пледом, с книгой на коленях, и снежные вершины высились за ее спиной, равнодушные и вечные. Они пошли по каменистой дорожке к машине. Чонгук держал его за руку и не отпускал. Чимин думал о том, что где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, под многолетней усталостью, под сложной, изломанной любовью к человеку, который разрушил его жизнь и стал ею одновременно, — где-то там зарождалось что-то похожее на надежду. На будущее. На семью. Может быть, когда-нибудь. Может быть, в следующем году. Может быть, когда родится первый ребенок. Они придут сюда вдвоем. Или втроем. Или вчетвером. И мать увидит его — не издалека, а вблизи. Обнимет. Заплачет. И скажет, что гордится им. Может быть. А пока они шли к машине, и Чонгук открыл перед ним дверцу, и Чимин сел внутрь. Альфа наклонился и поцеловал его в висок — легко, невесомо. — Домой? — спросил он. Чимин кивнул. — Домой.

***

Родительский дом Чонов встретил их тишиной — той особенной, тяжелой тишиной, какая бывает только в домах, где кто-то умирает. Особняк, который Чимин помнил сияющим и величественным, теперь выглядел мрачным: шторы задернуты, цветы в саду увяли, прислуга ходит на цыпочках и говорит шепотом. Чонгук держал Чимина за руку, когда они вошли. Его пальцы были теплыми и уверенными — якорь в этом море враждебности. В спальне на втором этаже, в огромной кровати под балдахином, лежал отец Чонгука. Старик был бледен, почти прозрачен, опутан трубками и проводами. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Рядом с кроватью сидела мачеха — высокая, худая женщина с застывшим лицом, — а у окна стояла Лия, сводная сестра, которая когда-то была ровесницей Чимина, а теперь выглядела на десять лет старше от ненависти, пожиравшей ее изнутри. Когда Чимин вошел в комнату, воздух сгустился. — Ты, — выдохнула Лия, и ее хорошенькое лицо исказилось гримасой злобы. — Ты посмел вернуться. Ты, дьявол в обличье омеги. Мачеха поднялась со стула. Ее глаза, холодные как лед, впились в Чимина. — Мы знали, что ты вернешься, — произнесла она низким, дрожащим от ярости голосом. — Знали, что ты не оставишь его в покое. Ты разрушил эту семью. Ты забрал моего сына. Ты заставил его изменить лицо, отказаться от наследия, стать другим человеком. И все ради чего? Ради тебя. Ничтожного омеги из грязной лачуги по соседству. Ты дьявол. Ты должен исчезнуть. Исчезнуть навсегда. — Убирайся! — Лия шагнула к Чимину, сжав кулаки. — Убирайся из этого дома! Ты проклятие! Ты погубил его! Из-за тебя он стал таким! Из-за тебя он лег под нож! Из-за тебя он забыл о семье! Ты — ничто! Ты — грязь! Чимин не шелохнулся. Он стоял и смотрел на них — двух женщин, которые ненавидели его всю его сознательную жизнь, — и не чувствовал ничего. Ни страха, ни гнева, ни боли. Только усталость. Бесконечную, многолетнюю усталость. Чонгук вышел вперед — одним плавным движением заслонив Чимина собой. Его лицо — новое лицо, которое эти женщины видели впервые, — было спокойным, но глаза горели тем самым огнем, который Чимин знал слишком хорошо. — Никто, — произнес он тихо, но каждое слово прозвучало как удар колокола, — никто не смеет трогать Чимина. Ни словом, ни взглядом, ни мыслью. Вы поняли? Лия открыла рот, но Чонгук поднял руку, и она замолчала. — Вы живете в этом доме благодаря мне. Вы едите еду, купленную на мои деньги. Вы дышите воздухом, который я вам позволяю вдыхать. Если я захочу — вы исчезнете. Все. В мгновение ока. И я не подумаю дважды. Вы для меня никто. Выживаете только потому, что я позволяю. Не забывайте об этом. Он повернулся к мачехе — медленно, хищно, — и шагнул к ней. Женщина побледнела и отшатнулась к стене. — Особенно ты, — сказал Чонгук, и его голос стал почти ласковым, от чего сделалось еще страшнее. — Еще одно заблуждение — и тебе конец. Я знаю. Я все знаю. Мачеха замерла. Ее лицо стало белым как мел. — Что... что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — Чонгук наклонился к ней ближе, и его шепот прозвучал как шипение змеи, — что это ты помогла Чимину сбежать в Мали. Год назад. Ты думала, что если он исчезнет, я забуду его. Ты думала, что сможешь вернуть меня в семью. Ты дала ему документы. Ты дала ему деньги. Ты все организовала. Думала, я не узнаю? Чимин вздрогнул и уставился на мачеху. Он не знал. Он думал, что сбежал сам — что подруга Лисы, какие-то случайные люди, цепочка нелегальных контактов вывезли его из страны. А оказывается, за всем стояла она. Та, что ненавидела его больше всех. Мачеха дрожала. Ее губы тряслись. — Я... я хотела спасти тебя. Ты был одержим им. Ты терял рассудок. Ты забыл о бизнесе, о семье, о будущем. Я думала, если он уйдет, ты вернешься. Станешь прежним. Я хотела как лучше. Я хотела спасти тебя от него! — Спасти меня? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ты хотела спасти себя. Свои деньги. Свой статус. Свою жизнь за мой счет. Ты не спасала меня — ты пыталась украсть у меня единственное, что имеет значение. Он выпрямился и оглядел всех троих — дрожащую мачеху, съежившуюся Лию, умирающего старика в постели. — Слушайте все. Я ухожу. Вместе с Чимином. Мы будем жить в нашем доме — в том самом загородном, из которого вы пытались его выжить. Вы нас не увидите. Вы нас не потревожите. Вы забудете, что Чимин существует. А если я услышу хоть одно слово против него — хоть одно, даже шепотом, — я уничтожу вас. Без колебаний. Без сожалений. Вы меня знаете. Он развернулся, взял Чимина за руку и повел к выходу. У двери обернулся. — Отец умирает. Я пришел попрощаться. Но теперь вижу — здесь не с кем прощаться. Здесь только призраки. И змеи. Живите. Если сможете. И они вышли. В коридоре Чимин остановился и прислонился к стене. Его ноги дрожали. В голове крутилось услышанное — мачеха, побег, деньги. Она помогла ему. Его самый ненавистный враг. Ирония была горькой, как желчь. — Ты знал? — спросил он тихо. — Все это время знал, что она мне помогла? — С первого дня, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Я нашел ее след почти сразу. Но не трогал. Потому что хотел увидеть, как ты вернешься. Сам. По своей воле. И ты вернулся. Чимин закрыл глаза. Где-то за стеной плакала Лия. Где-то дальше, в спальне, умирал старик. А он стоял в коридоре родительского дома Чонов, держа за руку человека, который был его проклятием и его защитой одновременно. — Поехали домой, — сказал он наконец. Чонгук повернулся к нему и улыбнулся — тепло, почти нежно. — Домой, — согласился он.

***

Вот продолжение. --- Загородный дом встретил их тишиной и запахом — тем самым, родным, который Чимин помнил даже спустя год бегства. Древесные ноты, легкий шлейф сандала, едва уловимый аромат выдержанного виски. Они вышли из машины, и Чонгук отпер дверь своим ключом — тем же, что был у него всегда. Внутри ничего не изменилось. Чимин замер на пороге, оглядывая гостиную. Та же мебель — тяжелая, дорогая, темного дерева. Те же портьеры на окнах — глубокого бордового цвета, сейчас задернутые, пропускающие только узкие полоски вечернего света. Те же книги на полках, те же свечи на каминной полке, тот же плед на спинке дивана, который Чимин сложил своими руками за день до побега. Даже пыли почти не было — кто-то убирался. Наверное, прислуга. Наверное, сам Чонгук. — Ты ничего не сделал с домом, — прошептал Чимин, проходя дальше. Его пальцы коснулись спинки дивана, провели по ней, будто проверяя, настоящая ли она. — Все осталось таким же. Совсем таким же. Чонгук стоял позади, не двигаясь. — Я ждал тебя, — сказал он просто, и в его голосе не было ни упрека, ни пафоса — только констатация факта. — Я знал, что ты вернешься. Я не мог ничего менять. Это наш дом. Каждая вещь здесь помнит тебя. Твой запах, твои прикосновения, твой смех. Я не мог это разрушить. Чимин прошел в столовую. На обеденном столе стояла полупустая бутылка виски, а рядом — несколько фотографий в рамках. Он подошел ближе и увидел свое лицо. Снимок за снимком — он спит, он читает на веранде, он смеется над чем-то за завтраком, он стоит у окна в их спальне. Фотографии были старыми — с первых лет брака, — но их было много, слишком много, они стояли повсюду, как алтарь. Он прошел в гостиную и заметил то же самое: фотографии на журнальном столике, фотографии на каминной полке, фотографии на подоконниках. Его лицо — везде. В спальне, на прикроватной тумбочке, стояла целая коллекция снимков, а рядом — еще одна бутылка виски, почти пустая, и стакан с засохшими остатками на дне. Чимин оглянулся на Чонгука. Альфа стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. Он не пытался оправдываться. Просто смотрел. — Ты сходил с ума, — тихо сказал Чимин. — Без меня. Ты сидел здесь, пил виски и смотрел на мои фотографии. Целый год. — Целый год, — подтвердил Чонгук ровным, лишенным эмоций голосом. — Сначала я просто ждал. Думал, ты остынешь и вернешься. Потом начал искать. Когда нашел — в Мали, в том крошечном доме, — я не мог просто прийти и забрать тебя. Ты бы снова сбежал. Ты бы возненавидел меня еще больше. Поэтому я пошел к хирургу. Поэтому стал Юнги. Поэтому ждал еще месяц. А здесь... — он обвел глазами комнату, фотографии, бутылки. — Здесь я просто выживал. Чимин опустился на край кровати. Та скрипнула знакомо, по-домашнему. Он взял в руки ближайшую рамку — на снимке они с Чонгуком были на пляже, молодые, счастливые, еще до свадьбы. Он улыбался в камеру, а Чонгук смотрел не в объектив, а на него — с тем самым выражением, которое Чимин когда-то принимал за романтику, а теперь знал как одержимость. — Ты правда ждал меня, — произнес он, и это был не вопрос. — Ты ничего не изменил. Ни одной вещи. Ни одной рамки. Как будто я мог войти в любую минуту. — Ты и вошел. Чимин поставил фотографию обратно и встал. Подошел к окну, отодвинул штору. За окном был их сад — заросший, дикий, явно не знавший руки садовника уже давно. — Я не знаю, смогу ли я снова назвать это место домом, — признался он. — Здесь слишком много всего. Хорошего и плохого. Но я попробую. Я обещал. Я попробую. Чонгук пересек комнату и встал рядом с ним, глядя в окно на заросший сад. — Мы приведем его в порядок. Вместе. И дом приведем в порядок. Уберем бутылки. Уберем лишние фотографии — оставим только те, что ты захочешь. Ты сможешь переставить мебель, перекрасить стены, сделать что угодно. Только не уходи больше. Чимин повернулся к нему. Чужое лицо. Чужие черты. Но глаза — те же. Всегда те же. — Я не уйду, — сказал он. — Но тебе придется научиться... не душить меня. Давать мне дышать. Иногда отпускать. Хотя бы в сад. Хотя бы на рынок. Я не могу снова жить в клетке. Чонгук взял его за руку. — Я попробую. Я обещаю — попробую. Но ты должен понять: я не изменюсь полностью. Я никогда не перестану ревновать. Никогда не перестану хотеть тебя. Никогда не перестану защищать. Это — часть меня. Та часть, которую ты знаешь. Но я попробую... попробую дать тебе немного свободы. Если ты пообещаешь всегда возвращаться. Чимин сжал его пальцы в ответ. — Договорились. Попробуем. Вместе. За окном опускались сумерки, и где-то там, за заросшим садом, за высоким забором, был мир, которого Чимин почти не знал. Но здесь, в этом доме, где ничего не изменилось и все ждало его, у него был шанс. Маленький, хрупкий, но шанс. Он стоял у окна, держа за руку своего безумного мужа, и впервые за долгое время чувствовал не страх перед будущим, а тихую, осторожную надежду.

***

Чонгук уложил Чимина в их постель — ту самую, которая пахла домом и прошлым, — дождался, пока дыхание омеги станет ровным и глубоким, и только тогда вышел. Бесшумно закрыл дверь спальни, спустился по лестнице, миновал гостиную, где все еще стояли фотографии и пустые бутылки. У выхода накинул пальто и бросил короткий взгляд наверх, туда, где спал Чимин. — Я скоро, любовь моя, — прошептал он в темноту. — Одно незаконченное дело. Частная тюрьма находилась за городом — неприметное серое здание, которого не было ни на одной карте. Чонгук построил его много лет назад специально для одного человека. Охрана узнала его машину и открыла ворота без вопросов. В камере, сырой и холодной, на бетонном полу лежал человек. Отец Чимина. Он был весь в ссадинах, старых и новых, в рваной одежде, с всклокоченными седыми волосами и заросшим лицом. Годы в этой клетке сломали его тело, но не разум — в его мутных глазах еще теплилось сознание, когда он услышал шаги. Дверь открылась. Вошел кто-то — высокий, в дорогом пальто, с чужим лицом. Отец Чимина прищурился, пытаясь разглядеть. Это был не Чонгук. Другой человек. Незнакомец. — Кто... — прохрипел он, но голос сорвался. Незнакомец присел перед ним на корточки и улыбнулся — и от этой улыбки, от этого взгляда, у старика кровь застыла в жилах. Потому что глаза были те же. Одержимые. Черные. Принадлежащие человеку, который держал его здесь десять лет. — Чонгук? — выдохнул он. — Что... что с твоим лицом? — Пластическая хирургия, — ответил Чонгук спокойно. — Чтобы вернуть Чимина. И знаешь что? Получилось. Чимин вернулся домой. Добровольно. Он спит в нашей постели прямо сейчас. Теплый. Счастливый. Мой. Отец Чимина дернулся, попытался отползти, но спина уперлась в стену. — Ты... ты реально сумасшедший, — прошептал он. — Отпусти меня. Хватит. Прошу. Десять лет. Десять лет я здесь. Я заплатил за все. Хватит мучить меня. Чонгук покачал головой. Медленно. Почти лениво. — Нет, — сказал он. — Не хватит. Никогда не хватит. Он поднялся, прошелся по камере. Его тень падала на стены, и отцу Чимина казалось, что сам дьявол пришел за ним. — Знаешь, — Чонгук говорил тихо, почти задумчиво, — каждый раз, когда я трахаю твоего сына, я целую его бедро. Вот здесь. — Он коснулся своего бедра, показывая место. — Там шрам. Ты оставил его, когда Чимину было двенадцать. Ты пришел домой пьяным — в очередной раз, — и ударил его бутылкой. Он кричал. Он плакал. Он просил тебя остановиться. А ты не остановился. Отец Чимина закрыл глаза, и по его грязным щекам потекли слезы. Чонгук не обратил на это внимания. — Я переехал по соседству, когда мне было четырнадцать, а ему одиннадцать. И с первой же встречи, с первого дня, Чимин просил меня не убивать тебя. Он боялся тебя до дрожи, но все равно просил. Говорил: «Он мой отец. Не надо. Пожалуйста». Целый год он терпел твои побои, твои пьяные выходки, твои крики. А потом настал тот вечер. Чонгук остановился и посмотрел прямо в глаза старику. — Тот вечер, когда ты разбил бутылку о его бедро, был последним. Я услышал его крик из соседнего дома. Я прибежал. Я увидел его на полу — в луже крови, с осколками стекла в ране. И в тот момент я понял, что больше никогда — никогда, — никто не тронет моего омегу. А ты... твое наказание началось в ту же ночь. Он снова присел перед отцом Чимина, и теперь его голос звучал почти интимно, почти ласково. — И с тех пор, каждый раз, когда я внутри твоего сына, когда он стонет подо мной и выгибает спину, я целую этот шрам. Каждый раз. Это мой ритуал. Мое напоминание. Я целую его бедро, чтобы помнить, что ты все еще здесь. Что ты все еще платишь. Что твоя боль не закончилась и никогда не закончится. Этот поцелуй — не для Чимина. Он для тебя. Чтобы ты знал: я не забыл. Я никогда не забуду. Отец Чимина разрыдался в голос. Он сполз по стене на пол, закрывая лицо руками, и его тело тряслось от рыданий. — Я жалею, — выдавил он сквозь слезы. — Я жалею обо всем, что сделал. О жене, которую бил. О сыне, которого покалечил. О тебе... о тебе, кого я породил в его жизни. Я жалею. Я заплатил. Прошу, остановись. Хотя бы теперь. Чонгук смотрел на него сверху вниз — холодно, безжалостно, — и в его груди не шевельнулось ничего, кроме старой, застарелой ненависти. — Твои сожаления ничего не значат, — сказал он. — Ты не заслужил прощения. Ни от Чимина. Ни от меня. Ты останешься здесь до конца своих дней. А я буду продолжать целовать его шрам и помнить, что ты все еще мучаешься. Это единственная благодарность, которую ты от меня получишь. Он развернулся и пошел к выходу. У двери обернулся. — Чимин никогда не узнает, что я был здесь. Что я все еще держу тебя. Он думает, что ты сидишь в обычной тюрьме. Что твой срок давно истек. И я позволю ему так думать. Ему не нужна эта грязь. Он заслуживает покоя. — Ты... — прохрипел старик, — ты чудовище. Чонгук усмехнулся. — Знаю. Но я его чудовище. И этого достаточно. Дверь захлопнулась. Шаги стихли. Отец Чимина остался один в темноте, в холоде, в сырости. Его слезы капали на бетонный пол, и где-то там, наверху, в мире, которого он больше никогда не увидит, его сын спал в теплой постели, не зная, что его отец все еще жив. Все еще платит. Все еще мучается. За тот самый шрам, который целовал его муж каждую ночь. За ту самую боль, которая стала началом всего.

***

Прошел месяц с тех пор, как они вернулись в загородный дом. Месяц, за который Чонгук, к удивлению Чимина, действительно старался. Он все еще был собой — одержимым, ревнивым, не способным отпустить дальше чем на расстояние вытянутой руки, — но он учился. Медленно, со скрипом, как заржавевший механизм, который не использовали годами. Он позволял Чимину выходить в сад одному. Не в город, не на рынок, не к людям — но в сад можно. И Чимин ценил это больше, чем мог выразить словами. В то утро Чимин сидел на скамейке среди розовых кустов, которые они вместе привели в порядок. В руках он держал цветок — белую розу, которую только что срезал для вазы в спальне. Солнце грело плечи, ветер шевелил волосы, и где-то вдалеке пели птицы. Почти идиллия. Почти свобода. Чонгук вышел из дома в деловом костюме — сегодня нужно было в офис, редкий случай. Он подошел к Чимину, наклонился и поцеловал его в висок. — Я скоро, — сказал он. — К обеду вернусь. Не скучай. — Постараюсь, — Чимин улыбнулся. Чонгук уехал. Шум мотора стих за воротами, и в саду снова стало тихо. Чимин проводил машину взглядом и снова опустил глаза на цветок. Он чувствовал себя... странно. Спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно. Живот еще был плоским, но внутри уже теплилась жизнь, о которой он узнал только сегодня утром. Ворота скрипнули. Чимин поднял голову и увидел двух женщин. Мачеха и Лия стояли у входа в сад — одетые в темное, словно тени, пришедшие среди бела дня. — Ты, — сказала мачеха вместо приветствия. Голос ее был холодным, но без привычной истерики. Скорее уставшим. — Мы пришли поговорить. Пока его нет. Чимин не встал. Не испугался. Он лишь аккуратно положил розу на колени и посмотрел на женщин, которые когда-то были его злейшими врагами. — Говорите. Мачеха подошла ближе. Лия осталась стоять у входа, скрестив руки на груди. — Ты можешь освободиться, — произнесла мачеха тихо. — Прямо сейчас. Чонгука поймали на мошенничестве. Ему грозит срок. Скандал, суд, возможно, тюрьма. У тебя есть окно — может быть, последнее. Мы можем помочь тебе уехать. Отсюда, от него. Жить без страха. Без цепей. Просто исчезнуть, как ты уже делал. — Нужно только достать один документ, который он прячет, — добавила Лия. — В сейфе, в его кабинете. Ты знаешь код. Он тебе доверяет. Дай нам бумаги — и мы устроим тебе побег. Ты будешь свободен. По-настоящему свободен. В саду повисла тишина. Чимин смотрел на них — на мачеху, которая когда-то помогла ему бежать и теперь предлагала это снова, на Лию, которая ненавидела его всю жизнь и теперь стояла с надеждой, что он уберется из их мира навсегда. Он опустил взгляд на свой живот. На пока еще плоский, теплый, таящий в себе самую большую тайну. — Чонгук — мой муж, — сказал он тихо. — С того дня, как его семья переехала в особняк по соседству, он был моим защитником. Моим единственным. Когда отец бил меня, когда мать работала на двух работах и не могла быть рядом, когда одноклассники дразнили за бедную одежду — он был там. Всегда. Мачеха хотела что-то сказать, но Чимин поднял руку, и она замолчала. — Я любил его тогда. Я любил его, когда мы поженились. Я любил его, когда он запер меня в этом доме и отрезал от всего мира. Я боялся не его — я боялся того, что мне это начинает нравиться. Его забота, его одержимость, его безумная, удушающая любовь. Мне становилось хорошо в этой клетке. И я убежал не от него. Я убежал от себя. От осознания, что я могу так жить. Что я могу быть счастлив с ним. Он сделал паузу и положил ладонь на живот. — А сегодня утром я узнал, что беременный. Лия ахнула. Мачеха побледнела. — Я хочу остаться со своим мужем, — продолжил Чимин, и голос его стал тверже. — Я хочу этого ребенка. Я хочу эту семью. Чонгук... он одержимый собственник. Он убивает людей, которые ко мне прикасаются. Он запер моего отца в тюрьме на десять лет. Он преследовал меня через континенты. Но он любит меня. По-другому, не как все. Так, как умеет. И я не хочу другой любви. — Ты... — мачеха не верила своим ушам. — Ты реально останешься с этим чудовищем? Ты выбрал его? После всего? — Я выбрал его, — сказал Чимин просто. — Чонгук — одержимый собственник, но только со мной. Он не такой с другими. Он не такой с миром. Только я. Всегда был только я. И я не прочь остаться здесь. В этом доме. В этом саду. С ним. С нашим будущим малышом. Мачеха отшатнулась, будто от пощечины. Ее лицо исказилось смесью неверия и ужаса. — Ты такой же сумасшедший, как он, — прошептала она. — Вы оба безумны. — Возможно, — Чимин улыбнулся. — Но мы безумны вместе. А теперь уходите. Мой муж скоро вернется, и я не хочу, чтобы он видел вас здесь. Лия дернула мать за рукав. Они попятились, обменялись взглядами, полными злобы и бессилия, и ушли — так же быстро, как появились. Ворота захлопнулись за ними, и сад снова погрузился в тишину. Чимин выдохнул и погладил свой живот. — Твой папа вернется скоро, — прошептал он. — И он будет счастлив. Наверное, даже слишком счастлив. Но мы справимся, правда? Он не заметил, что за живой изгородью, у боковой калитки, стоит Чонгук. Он вернулся раньше — забыл документы, — и замер, услышав голоса. Он слышал все. Каждое слово. И теперь он стоял, прижавшись спиной к стене, и по его щекам — впервые за много, много лет — текли слезы. Чонгук — убийца, манипулятор, одержимый собственник — плакал от счастья. Его омега не просто остался. Его омега выбрал его. По-настоящему. Без принуждения. Без страха. И он носил под сердцем их ребенка. Чонгук вытер слезы тыльной стороной ладони и сделал глубокий вдох. А потом вышел из-за изгороди, будто только что приехал, и пошел к Чимину через сад. — Я вернулся, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Забыл бумаги. Ты в порядке? Чимин поднял на него глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Чонгук когда-то изменил лицо. — В полном, — ответил он. — И у меня для тебя новость. Чимин поднялся со скамейки, придерживая розу в руке. Солнце освещало его лицо, и Чонгук на мгновение замер, глядя на него — на своего омегу, который только что, не зная, что его слышат, признался в любви. На своего мужа, который носил под сердцем их ребенка. — У меня для тебя новость, — сказал Чимин, и его голос дрогнул — не от страха, а от волнения. От предвкушения. — Сегодня утром я узнал... Чонгук, я беременный. Чонгук замер. Его лицо — чужое лицо, за которым Чимин все равно видел его настоящего, — на секунду стало абсолютно нечитаемым. А потом расцвела улыбка. Не хищная, не собственническая, а та — редкая, настоящая, идущая откуда-то из самой глубины. Та улыбка, которую Чимин видел всего несколько раз в жизни: когда они впервые поцеловались, когда Чимин сказал «да» на сороковое предложение, когда они вошли в этот дом как мужья. Чонгук схватил его, поднял на руки и закружил. Чимин рассмеялся, хватаясь за его плечи, а роза упала на траву, забытая. — Беременный! — закричал Чонгук, и его голос эхом разнесся по саду. — Ты беременный! У нас будет ребенок! Мой омега, моя любовь, мой Чимин! Он остановился и начал целовать его — в губы, глубоко и жадно, потом в щеки, в лоб, в нос, в веки. Затем опустился на колени прямо на траву, прижался лицом к животу Чимина — пока еще плоскому, но уже хранящему внутри самую большую драгоценность, — и поцеловал его через ткань рубашки. — Я знал, — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемых эмоций. — Я знал. Тебя тошнило все эти недели по утрам. Я думал, ты нервничаешь из-за переезда. Но где-то внутри я надеялся. Я каждый день надеялся. И вот... — Я тоже не сразу понял, — Чимин гладил его по волосам, глядя сверху вниз на своего мужа, стоящего перед ним на коленях. — Думал, акклиматизация. А сегодня утром сделал тест. Две полоски. Четкие. Чонгук поднял на него глаза, и Чимин увидел в них слезы. Чонгук — жестокий, безжалостный, убивавший людей без колебаний, — плакал, стоя на коленях перед своим беременным омегой. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я так сильно тебя люблю. Чимин наклонился и поцеловал его в лоб. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Они простояли так несколько минут — Чонгук все еще на коленях, прижимаясь лицом к животу Чимина, Чимин гладил его по плечам. Ветер шевелил розовые кусты, где-то пели птицы, и мир казался почти совершенным. Наконец Чонгук поднялся, отряхнул брюки и притянул Чимина к себе. — Все хорошо? — спросил Чимин тихо, заглядывая ему в глаза. — Ты никуда не уйдешь? На работе все хорошо? Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чимина когда-то, много лет назад, впервые екнуло сердце. — Все безупречно, — сказал он. — После сегодняшнего дня я самый счастливый человек на земле. А работа... — он на секунду отвел взгляд, но тут же снова посмотрел на Чимина. — Ничего такого, с чем я не справлюсь. Я просто заехал за важным документом. Забыл его утром. Он в сейфе, в кабинете. — Документ? — Чимин нахмурился, вспомнив слова мачехи. Но отогнал тревогу. Это не ее дело. Это их жизнь. Их семья. — Да, — Чонгук поцеловал его в нос. — Я быстро. Заберу бумаги, съезжу в офис, улажу одно дело — и сразу домой. Клянусь. Сегодня я хочу быть только с тобой. С вами. Он снова прижал ладонь к животу Чимина, и его глаза засияли. — Я быстро, — повторил он. — Даже не заметишь, как я вернусь. Он поцеловал Чимина в губы — нежно, но с оттенком собственничества, которое никуда не делось и никогда не денется, — и направился к дому. Чимин смотрел ему вслед. В его груди разливалось тепло. Может быть, это была любовь. Может быть, надежда. Может быть, просто беременность, меняющая все. Чонгук вошел в кабинет, закрыл дверь и открыл сейф. Там лежал документ — тот самый, который мачеха просила достать Чимина. Тот самый, который мог упрятать Чонгука за решетку за мошенничество. Только вот мачеха не знала, что Чонгук сам подбросил эту информацию. Сам создал ловушку. Сам ждал, когда она придет к Чимину и попытается его забрать. И теперь, когда он услышал ответ Чимина — его выбор, его любовь, его верность, — документ больше ничего не значил. Чонгук достал зажигалку. Щелчок. Огонь лизнул бумагу. Через минуту от компромата остался только пепел в мусорной корзине. — Глупая женщина, — прошептал он. — Думала, что сможет забрать его у меня. Но он мой. По собственной воле. Навсегда. Он закрыл сейф, поправил пиджак и вышел из кабинета. У входной двери обернулся. — Я вернусь через час! — крикнул он в сторону сада. — Люблю тебя! — Люблю! — донеслось в ответ. Чонгук сел в машину и уехал. Ему нужно было уладить одно дело — последнее дело перед тем, как полностью посвятить себя семье. А вечером он вернется, и они будут вместе — он, Чимин и их будущий ребенок. Его семья. Его жизнь. Его все. И никто — ни мачеха, ни закон, ни весь мир — не сможет это изменить. После смерти старого отца Чонгука, которая случилась через неделю после их возвращения, мачеха и Лия решились на войну. Настоящую. Без правил. Они хотели запереть Чонгука за решетку, уничтожить его империю и наконец избавиться от ненавистного омеги, который, по их мнению, разрушил их семью. План был продуман до мелочей. Они нашли старые финансовые махинации, подкупили свидетелей, подделали документы. Им нужен был только один, последний — тот самый, что лежал в сейфе в кабинете Чонгука. Они пришли к Чимину в сад с легендой о мошенничестве и тюрьме. Они думали, что Чимин — слабое звено. Что он испугается, достанет документ и сбежит. Они были уверены: Чонгук, узнав, что омега снова исчез, бросится за ним через границу, нарушит условия надзора — и его схватят. Чисто. Быстро. Бесповоротно. Но они не знали, что Чимин скажет «нет». Не знали, что Чонгук уже сжег этот документ в то же утро. Не знали, что все их улики рассыплются в суде, как карточный домик, потому что ключевой свидетель внезапно откажется от показаний, а поддельные бумаги окажутся именно подделкой — с ошибками, которые адвокаты Чонгука разнесут в пух и прах за пятнадцать минут. Суд длился меньше часа. Чонгук сидел на скамье ответчика — спокойный, в безупречном темно-синем костюме, с легкой полуулыбкой на губах. Его адвокаты говорили мало — просто предъявляли документы, опровержения, записи разговоров. Мачеха, вызванная как свидетель, путалась в показаниях, срывалась на крик, а потом и вовсе замолчала, осознав, что проиграла. Лия сидела в зале и плакала — от злости, от бессилия, от понимания, что они не просто не победили, а уничтожили себя сами. Судья огласил решение: «Обвинения сняты за отсутствием состава преступления. Иск отклонен. Истицы обязаны возместить судебные издержки и моральный ущерб». Когда молоток ударил о дерево, Чонгук поднялся и поправил запонки. Он не смотрел на мачеху, не смотрел на Лию. Он просто развернулся и вышел из зала, оставив их там — раздавленных, униженных, сломленных. Через полчаса после начала заседания все было кончено. Чонгук сел в машину, бросил короткий взгляд на часы и улыбнулся. — Домой, — сказал он водителю. — Быстро. В загородном доме Чимин ничего не знал. Он сидел в саду с книгой на коленях и чашкой травяного чая — того самого, который Чонгук заваривал ему теперь каждое утро. Ветер шевелил розовые кусты, солнце грело плечи. Он думал о ребенке. О том, как они обустроят детскую. О том, как Чонгук будет держать малыша на руках — наверное, так же бережно и собственнически, как держит его самого. О том, что жизнь, которую он выбрал, была безумной, но она была его. У ворот зашумел мотор. Чимин поднял голову и увидел, как Чонгук выходит из машины — без пиджака, с ослабленным галстуком, с сияющими глазами. Он пересек сад в несколько широких шагов, наклонился и поцеловал Чимина в губы — глубоко, долго, будто они не виделись не полтора часа, а целую вечность. — Все хорошо? — спросил Чимин, когда они наконец оторвались друг от друга. — На работе? Ты говорил, какое-то дело... — Все идеально, — ответил Чонгук. Он опустился на скамейку рядом с Чимином, обнял его за плечи и притянул к себе. — Самое сложное дело в моей жизни только что закрыто. Навсегда. Теперь я полностью твой. И ваш. Он положил ладонь на живот Чимина и улыбнулся — самой счастливой улыбкой, какую Чимин когда-либо видел на его лице. Чимин не стал спрашивать подробности. Какая разница? Его муж рядом. Его ребенок растет внутри. Их будущее — здесь, в этом доме, в этом саду, в их общей, странной, сумасшедшей любви. — Хорошо, — сказал он и положил голову на плечо Чонгука. — Тогда давай просто посидим так. И они сидели — вдвоем, в саду, среди роз. Война, которую мачеха и Лия начали, закончилась, даже не затронув их стен. А те, кто хотел разрушить их семью, остались ни с чем. Раздавленные. Уничтоженные. Забытые. Чонгук гладил Чимина по волосам и думал, что жизнь наконец-то стала такой, какой он мечтал ее видеть. Тихой. Счастливой. Полной любви — пусть и немного безумной. Но разве бывает иначе, когда любишь так сильно? Чимин сидел, прижавшись к плечу Чонгука, и смотрел на закатное небо, которое окрашивало сад в золотисто-розовые тона. Ветер шевелил лепестки роз, где-то вдалеке пела вечерняя птица. Тишина была уютной, домашней, наполненной тем особым покоем, который приходит только после долгой бури. — Помнишь, — тихо сказал Чимин, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — когда мы впервые переспали? Чонгук чуть повернул голову, заинтересованный. Его пальцы, гладившие плечо Чимина, замерли на секунду. — Конечно, помню. Такое не забывается. — Мне было шестнадцать, тебе девятнадцать, — продолжил Чимин, и на его губах появилась мягкая улыбка. — Я боялся. Ужасно боялся. Не тебя — а самого момента. Я ведь никогда... у меня никого не было до тебя. А ты... ты тогда устроил одно из лучших свиданий в моей жизни. Чонгук усмехнулся, но в его глазах мелькнула нежность. — Париж, — сказал он. — Я тогда разругался с семьей в пух и прах. Отец орал, что я трачу деньги на глупости. Мачеха шипела, что я позорю фамилию. А мне было плевать. Я хотел, чтобы твой первый раз был особенным. Не в машине, не в гостинице у трассы, не тайком, пока твоя мать на работе. А там, где красиво. Где ты будешь чувствовать себя... достойным. Потому что ты этого заслуживал. — Ты силой забрал меня, — напомнил Чимин с легким укором, но без злости. — Просто приехал к школе, схватил за руку и сказал: «Мы летим в Париж». Я даже маму предупредить не успел. — Успел. Я сам ей позвонил из аэропорта. Она была не против. Она всегда мне доверяла, в отличие от твоего отца. Чимин тихо рассмеялся. — Мы гуляли под ночным Парижем, — его голос стал мечтательным, будто он снова видел те картинки перед глазами. — Эйфелева башня светилась, мы шли вдоль Сены, ели круассаны, которые ты купил в какой-то круглосуточной булочной. Ты держал меня за руку так крепко, будто боялся, что я исчезну. Я тогда подумал: вот оно. Вот так выглядит любовь. — Она и выглядит, — тихо сказал Чонгук. — Она выглядит именно так. — А потом мы пришли в отель, — Чимин поднял голову и посмотрел на мужа. — Тот номер с панорамным окном на весь Париж. Я стоял у стекла и смотрел на город, а ты подошел сзади и обнял меня. И сказал: «Если не хочешь, мы просто поспим. Ничего не будет». Ты правда был готов ждать. — Я был готов ждать сколько угодно. Ты был таким юным. Таким испуганным. Я не хотел давить. — А я сказал: «Нет, я хочу. С тобой. Сейчас». Я никогда не был так уверен ни в чем. Ты так осторожно прикасался ко мне тогда. Совсем не так, как потом... — Чимин улыбнулся. — Но это было прекрасно. Самая лучшая ночь. Самый лучший Париж. Самый лучший ты. Чонгук наклонился и поцеловал его — нежно, благодарно, трепетно. Когда они отстранились, его глаза блестели. — Мы вернемся туда, — сказал он. — Когда малыш немного подрастет. В тот же отель. В тот же номер. Будем гулять под ночным Парижем — ты, я и наш ребенок. И я снова буду держать тебя за руку так крепко, будто боюсь, что ты исчезнешь. Потому что я до сих пор боюсь. Чимин сжал его ладонь и улыбнулся. — Я уже никуда не исчезну. Я именно там, где должен быть. Закат догорал, и первые звезды зажигались в темнеющем небе. Они сидели вдвоем на скамейке в саду, вспоминая Париж и мечтая о будущем. И в этом моменте было столько любви, что хватило бы на несколько жизней вперед. Чимин замолчал на мгновение, глядя на догорающий закат. Воспоминания о Париже были теплыми, но за ними тянулась длинная тень — тень всего, что случилось потом. Он вздохнул и заговорил снова, уже тише, серьезнее. — А потом ты изменился. В ту ночь в Париже ты был нежным. Таким нежным, что я плакал не от боли, а от счастья. А потом... — он провел пальцем по тыльной стороне ладони Чонгука, — потом ты стал брать меня грубо. Жестко. Везде. В самолете, еще до прилета — ты затащил меня в туалет и трахал так, что я боялся, что нас услышат. В школе — ты приезжал даже после выпуска и находил меня на заднем дворе. В ресторане, куда ты водил меня на свидания, — ты уводил меня в подсобку и брал среди коробок с вином. Чонгук слушал молча, не перебивая. Его лицо было спокойным, но в глазах что-то мерцало — не раскаяние, нет, а удовлетворение. Воспоминания о тех днях все еще грели его изнутри. — В парке, где мы гуляли, — ты находил укромное место за деревьями. Во дворе нашего старого дома, где нас могла увидеть твоя семья. В маркетах, в примерочных. В машине — ты специально тонировал стекла, чтобы никто не видел, как я сижу у тебя на коленях и не могу сдержать стоны. Чимин покачал головой и горько усмехнулся. — Ты требовал, чтобы я стонал громко. Говорил: «Пусть слышат. Пусть знают, что ты мой». Даже когда ты поступил в университет и стал студентом, ты не переставал. Ты приезжал ко мне в школу, забирал после уроков и трахал в машине, пока твои однокурсники ждали тебя в кафе. Я думал... я наивно думал, что если скажу «да» на твое сороковое предложение, ты станешь спокойнее. Что свадьба тебя успокоит. Что ты снова будешь нежным, как в Париже. А ты... ты стал еще ненасытнее. Ты запретил мне выходить из дома. Даже в родительском доме, где мы жили первые два месяца после свадьбы, ты трахал меня каждую ночь, и я не мог сдержать криков. Он сделал паузу и посмотрел на Чонгука с кривой улыбкой. — Лия тайком следила за нами. Я знал. Я чувствовал ее взгляд. Она видела, как ты грубо входишь в меня. Она слышала мои стоны. А на утро я всегда выходил к завтраку с засосами на шее, с синяками на запястьях, и она смотрела на меня с такой ненавистью... с такой ревностью... — Чимин вдруг улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то хищное. — Она меня бесила. Вся эта семья меня бесила. И я... я давил на ее зависть. Я специально носил рубашки с открытым воротом, чтобы она видела следы. Я говорил ей: «Чонгук — мой муж. Он мой навечно. Ты никогда не получишь его. Никогда». Я наслаждался ее бессилием. Чонгук удивленно поднял бровь, а потом тихо рассмеялся. — Я не знал, что ты такой ревнивый человек, — сказал он. — Ты скрывал это хорошо. — Я сам не знал, — признался Чимин. — Но когда мы переехали сюда, в этот дом, ты перегнул шаг. Ты брал меня по пять-шесть кругов в день. Каждый день. Я не мог ходить. Мое тело болело. Моя попа... — он поморщился. — Это было невыносимо. Я испугался тебя. По-настоящему испугался. И я начал пить те таблетки. Те противозачаточные, которые приносила Лиса. Я не хотел ребенка. Я не хотел быть привязанным к тебе навсегда, хотя уже был. И я убежал. Чонгук сжал его ладонь крепче. — А я пошел на все, чтобы вернуть тебя. Новое лицо. Новая личность. Целый год ожидания в Мали, пока ты привыкнешь к «Юнги». Я готов был ждать вечность. — Я знаю, — прошептал Чимин. — И я вернулся. Чонгук притянул его к себе и поцеловал в висок. — И ты больше никогда не уйдешь. Никто не посмеет нас разлучить. Мачеха и Лия уничтожены. От твоего отца осталась только тень в камере. А все, кто попытается встать между нами, закончат так же. Ты — мой. Я — твой. И наш ребенок — тому доказательство. Чимин закрыл глаза и прижался к нему. — Я знаю, — повторил он. — Я выбрал тебя. Со всем твоим безумием. Со всеми твоими грехами. Я выбрал тебя. Закат погас окончательно. На небе зажглись звезды. В доме зажегся свет. А они все сидели в саду — вдвоем, сплетенные телами и душами, — и будущее, каким бы сложным оно ни было, принадлежало только им. Чимин отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Чонгука — его новое лицо, за которым скрывался тот самый мальчик, переехавший в особняк по соседству, когда Чимину было одиннадцать. Он поднял руку и коснулся щеки мужа — осторожно, почти благоговейно. — Давай попытаемся, — сказал он тихо, но твердо. — Давай попробуем жить по-другому. Без запретов. Без тотального контроля. Я не прошу отпустить меня на все четыре стороны — я знаю, ты не сможешь. Но я прошу дать мне немного воздуха. Я хочу выходить в город. Хочу разговаривать с людьми. Хочу гулять с нашим ребенком в парке, а не только в этом саду. Я хочу, чтобы ты научился мне доверять. Он помолчал и положил ладонь на свой пока еще плоский живот. — Ты должен измениться. Не только ради меня — ради него. Ради нее. Ради нашего ребенка, Чонгук. Ты хочешь, чтобы он вырос в клетке? Чтобы он видел, как его отец запирает его омегу-папу? Чтобы он боялся тебя так же, как я боялся? Чонгук вздрогнул. Его челюсти сжались, а глаза на мгновение затуманились чем-то похожим на боль. Он опустил взгляд на живот Чимина и долго смотрел на него, будто впервые осознавая, что внутри растет не просто его продолжение, а живой человек, который будет смотреть на него и учиться у него. — Я... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы он боялся меня. Я не хочу быть таким отцом, каким был твой. Или мой. Чимин мягко провел ладонью по его волосам. — Тогда изменись. Ради него. Ради нас. Чонгук поднял на него глаза, и в них боролись два демона: старый, собственнический, желавший запереть свою драгоценность от всего мира, и новый — тот, что родился сегодня утром, когда он услышал признание Чимина в саду и узнал о ребенке. — Я потерял тебя на целый год, — прошептал он. — Целый год я жил в аду. Каждый день я просыпался в пустой постели и думал, что больше никогда тебя не увижу. Что ты нашел кого-то другого. Что ты счастлив без меня. Я не могу пройти через это снова. Не могу. — И не придется, — Чимин сжал его ладони. — Я здесь. Я выбрал тебя. Я ношу твоего ребенка. Я никуда не уйду. Но ты должен пообещать мне — пообещать по-настоящему, — что поработаешь над собой. Что попытаешься. Хотя бы немного. Хотя бы ради нашего малыша. В саду стало совсем тихо. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, звезды загорались одна за другой. Чонгук долго смотрел на Чимина, а потом медленно, тяжело кивнул. — Я обещаю, — сказал он. — Я попытаюсь. Я не обещаю, что стану идеальным. Я не обещаю, что не буду ревновать. Но я обещаю, что буду стараться. Ради тебя. Ради нашего ребенка. Я не хочу снова тебя потерять. Он наклонился и поцеловал Чимина в губы — не грубо, не собственнически, как обычно, а нежно, бережно, будто спрашивая разрешения. Чимин ответил на поцелуй, прикрыв глаза, и на секунду ему показалось, что они вернулись в тот самый Париж: ночь, огни, двое влюбленных, у которых все еще впереди. Когда они отстранились, Чонгук прижался лбом ко лбу Чимина и тихо рассмеялся. — Ты делаешь меня лучше, — сказал он. — Ты всегда делал меня лучше. Даже когда я этого не заслуживал. — Заслуживал, — возразил Чимин. — Ты всегда заслуживал. Просто показывал это странно. — Очень странно, — согласился Чонгук. — Но теперь — по-другому. Обещаю. Они поднялись со скамейки и медленно пошли к дому. Чонгук держал Чимина за руку, но не так крепко, как обычно, — не как цепь, а как опору. На пороге он остановился и повернулся к саду. — Завтра, — сказал он задумчиво, — мы поедем в город. Вместе. Ты покажешь мне тот рынок, о котором рассказывал. И тот парк. И ту кофейню с круассанами. Я хочу увидеть тебя там — свободным, счастливым. Моим. Но свободным. Чимин улыбнулся, и от этой улыбки в груди Чонгука разлилось тепло, которое он не чувствовал уже много лет. — Это хорошее начало, — сказал Чимин. — Очень хорошее. Они вошли в дом. Чонгук закрыл дверь, но не на замок. Не на цепочку. Просто прикрыл. И это маленькое, почти незаметное движение сказало Чимину больше, чем тысяча обещаний. Их ждала новая глава. Не идеальная, не простая, полная отголосков прошлого и теней старых привычек, но общая. Семейная. Настоящая. Та, ради которой стоило пройти через все круги ада, чтобы в конце найти друг друга снова.