Действительно бесконечна

      Мы никогда не задумываемся над краткостью человеческого века не из-за того, что сами являемся людьми, а из-за того, что сам по себе финал бытия кажется нам чем-то божественно непостижимым. Всё это будет не у нас, а у наших далёких потомков. Каждая из страшилок о конце света станет реальностью: приход мессии, всадники апокалипсиса, вечная тьма и Страшный суд. Необъятные нашим сознанием вещи редко имеют свойство быть воплощёнными в реальность именно потому, что мы не можем себе представить масштаба — наш мозг никогда не предложит нам находить выход из той ситуации, которая кажется нерешаемой.       Можно долго вести дискуссии о том, насколько на самом деле мало времени отведено каждому созданию Господа, но это не имеет практического смысла и не принесёт результата. Как атеист никогда не найдёт точки соприкосновения с верующим, так и до ужаса научная теория разобьётся вдребезги перед силой человеческого воображения. Вы ни за что не переубедите заядлого фантазёра в том, что он смертен — если он решил, что облака состоят из воздушной сахарной ваты, а выпускает их в небо смешной клоун в радужном парике, музыкальной трубой образуя порывы ветра для перемещения сладких субстанций по небу, то вы не сможете ему возразить.       Насколько абсурден мир — настолько абсурдна и теория перерождения. Факт вечности душ неумолимо прост; Азирафаэль никогда не видел этого в эфирном плане, но точно ощущал физически: когда стоишь у гроба некогда знакомого тебе человека, то видишь перед собой пустую оболочку. Бесполезную, как спичечный коробок без спичек. Посиневшие губы, бездыханное тело, обвисшие слоями складки в районе туловища, где делали надрезы для вынимания органов. Азирафаэль отводил глаза от трупов всегда, когда ему не посчастливилось их увидеть.       Смысл всего теряется, если нет возможности смотреть в живую искру глаз.       Куда девается суть этих ныне пустых сосудов? Где обитает сия мягкая перина сердца, называемая мудрёным общеславянским словом?       Душа не прощупывается сквозь тонкий слой кожи — Азирафаэль проверял. В первые дни после приобретения физического тела он продолжительно тыкал себя пальцем в грудь и хлопал ладонью по солнечному сплетению с такой силой, словно ожидал, что душой можно подавиться и есть шанс вот-вот выплюнуть её — ажурную материю, зацепившуюся красивым кружевным узором за край ребра. На теле появлялись тёмные следы, которые были больше похожи на признаки какого-то заболевания, чем на отпечаток души, затесавшейся в кожный покров. Подобные пятна часто можно было увидеть в адском крыле офиса, но он появлялся там слишком редко, чтобы можно было судить о наличии такого окраса у подавляющей части работников этого отдела.       Душа всё не показывалась, но Азирафаэль был уверен, что она существует и у него тоже. Окидывая взором голубых глаз свою рабочую команду, его сердце смягчалось, а губы трогала улыбка — нет, душа есть у всех них. Её просто не может не быть. Разве не она делает каждого тем, кем он является? Гавриил, например, был в определённой степени резок с подчинёнными, но необычайно нежен в разговорах с Вельзевул, хотя они находились в самых дальних друг от друга кабинетах офисного здания. Эрик, в свою очередь, являлся самым язвительным маленьким бесёнком на ближайшие пару вселенных, но рядом с Мюриэль — шустренькой кудрявой девочкой, которая неуёмно бегала от северной стены к южной с какими-то неиссякаемыми бумажками для подписей, — терялся и не мог связать и двух слов. Такие настройки не могли быть автоматическими, они являлись исключительно приобретёнными качествами каждой живой души.       Азирафаэль дышал, любовался и наслаждался. Он жил, а не существовал бесцельно. У него была любимая работа в архиве, где он часами разбирал личные дела, старые бумаги и целые альбомы чужих историй. Труд на благо всего человечества доставлял ему видимое удовольствие — он счастливо жмурился и с теплотой прижимал к груди исписанные аккуратным почерком книги.       Что делает живых существ живыми существами, если не душа? Разве не она изнутри щекочет легкие и ласкает хрупкие позвонки? Неуловимая и неосязаемая, она не ощущается в теле и не имеет формы, но именно она позволяет человечеству жить в этом бесконечном потоке перерождений.       О, и душа не помещается в крохотные колбочки, как показывают некоторые фэнтезийные фильмы. Это был бы слишком простой концепт. Пусть жизнь и не имела чёткого плана или разделения на «плохо» и «не очень», основа мироздания была заложена ещё задолго до того, как Азирафаэль переступил порог архива, с тех самых пор ставшего ему самой любимой библиотекой чужих жизней. Никто не мог запретить ему коллекционировать истории, которые приносят ему в руки искрящиеся любовью ко всему сущему души, верно?       Замысел работы офисного здания «INEFFABLE» нравился всем, кто приходил туда с твёрдым намерением сделать жизнь лучше. Прямоугольная высокая коробка предоставляла услуги лифта, забавного коллектива и двух влюблённых друг в друга начальников в подарок. Фактически офиса было всего два: адское крыло и райское крыло. Может прозвучать странно и непонятно, но у этого есть предыстория. Сами названия не имели смысла, они пошли от прихоти Метатрона — седой гендиректор с кофейной зависимостью однажды опоздал на собственную планёрку, потому что задержался в кабинете переговоров. По его словам, он долго выслушивал внезапно поступившую душу какого-то тридцатитрёхлетнего парня, который рассказал об интересной дилогии сказки: якобы раньше у всего сущего был босс, который делил смертных на плохих и хороших, отправляя их либо к чертям в Ад, либо к ангелам в Рай. Нужно ли говорить, как сильно идея раздела большого здания на два офиса с противоположными целями (из контекстуальных антонимов, признаться, были только наименования контор — функции разных частей рабочего коллектива оставались прежними) вдохновил обычно сдержанного директора на немыслимые подвиги? Никто ничего не понял, но подобные героические изменения сути здания действительно немного поменяли коллектив: разделённые жребием «ангелы» (Азирафаэль пожал плечами — ему не было дела до своего звания, лишь бы его оставили в архиве) и «демоны» стали относиться друг к другу с иронией, никогда не переходящей в грубости. Михаил, к слову, взяла в привычку при каждом случайном пересечении с Дагон в общем коридоре ставить ей — бедной сонной девушке с кучей ночных смен — подножки и невинно комментировать:       — Зло не дремлет, демон!       — А добро неустанно? — ёрничала в ответ Дагон, как правило без угрызений совести швыряя подруге вслед собственный кроссовок.       Количество отделов на работе Азирафаэля не было известно даже Метатрону. Они добавлялись сами, когда это было необходимо: кабинет перераспределения душ, кабинет компановки душ, кабинет корректировки и психологической помощи душам. Горячо любимый Азирафаэлем архив использовался скорее для галочки — там он тщательно конспектировал жизненные пути и вносил правки в текущее расположение дел, если это было необходимо. Длине очереди у его двери больше всех завидовал Сандальфон; он был не самым надёжным другом, зато представлял из себя прекрасного адвоката, когда дело доходило до судебного заседания над поневоле связанными друг с другом душами — такое случалось, когда два человека скрепили жизни от безысходности, и совместное сосуществование не было для них великим счастьем. Короче говоря, Азирафаэль увлекался прослушиванием чужих историй слишком сильно для стороннего наблюдателя. Совершенный непрофессионализм, да, но никто не жаловался. Иногда к нему забредали те, кто желал остаться в офисе в качестве сотрудника. Центр приёма на работу находился прямо под кабинетом Азирафаэля — в адском крыле, — так что он всегда находил огромное удовольствие в том, чтобы сопроводить очередного потенциального коллегу прямиком к нужной двери.       Души не были видны или осязаемы. Их можно было только ощутить нутром, а изредка увидеть легкую тень — если резко опустить жалюзи на окна, а в ином случае наоборот — если резко включить фонарь в темном помещении и направить на своего невидимого собеседника, который на самом деле не произносит ни слова.       Азирафаэль не помнил, как пришёл сюда. Зато он, глядя с смотровой площадки вниз, на какой-то населённый пункт (здание было действительно большим — разные окна показывали разные пейзажи, а Луна появлялась довольно редко, потому что по размерам абсолютно совпадала с «INEFFABLE»), был уверен, что никогда отсюда не уйдёт.       — Нет, Мюриэль, тартановая обложка — мой дневник. — Азирафаэль ущипнул переносицу и развернулся, меняя траекторию беспорядочного движения по смотровой площадке — теперь он медленно шагал у самых перил к адскому крылу. — Красная — последний отчёт о семидесяти семи крайних душах. Я же отдавал всё на подпись через Фурфура! Возьми печать на его столе. Хорошо, ладно, попроси Эрика взять печать на его столе. Милая, тогда поставь печать самим Эриком — он для тебя хоть в самолетик бумажный свернётся, хоть в чернильную губку с надписью «Утверждено на перерождение».       Мимо Азирафаэля прошла компания, но он не обратил на неё внимание — новых сотрудников он с трудом различал даже по лицам, не то что по именам. Их всегда было слишком много для того, чтобы прикладывать усилия и запоминать их.       Гладкий камень, по которому ступала пара старомодных туфель, прогревался от тепла весеннего солнышка. Свою тень в такие яркие дни точно не догнать, только время потеряешь. И пару килограммов.       Мюриэль продолжала что-то тараторить в трубку до тех пор, пока у её мобильника не села батарейка. Азирафаэль облегчённо выдохнул — он не любил посторонних в своём архиве, поэтому его вдвойне раздражало то, как Метатрон проверял его нервы на прочность регулярно раз в месяц: он отправлял за всеми документами посыльного вместо того, чтобы попросить самого Азирафаэля принести необходимые бумажки. Не исключено, что это делалось как раз для того, чтобы воспитать в одном любителе тартана чувство ответственности за выполнение работы в срок, но это уже детали.       На полупустой смотровой площадке внезапно загулял ветер, и Азирафаэль решил не уходить далеко от ближайшей лестницы, коих на всё здание было штук пятьдесят. Пальцы легли на поручень и крепко сжали тёплый металл; белокурая голова запрокинулась сама, открывая ласковой погоде доступ к светлой коже.       — Постоянно зарываешься в свои бумажки, — вечно бубнила на него Саракаэль — добрейшая женщина, вечно сидящая на коляске и, кажется, на ещё чем-то крепком, судя по роду деятельности, — а света белого не видишь. Ты бы хоть на шезлонге под лучами повалялся, а то светлый, как молоко.       — Хотите, чтобы я настоялся и стал топлёным?       — Настоявшееся молоко прокисает. Тебе не стоять надо, а томиться, Азирафаэль! Томиться!       Нужно же иногда прислушиваться к советам коллег, верно? Пальцы побарабанили по поручню на манер музыкального ритма. Губы тронула улыбка — Азирафаэль любил это место.       Любил ли он так свою работу в прошлых жизнях, если они у него были?       От мыслей отвлекла внезапная влага на коже. Азирафаэль удивлённо посмотрел на свои руки, а потом — на медленно сереющие облака. К предыдущей капле присоединилась вторая и третья, четвёртая стукнула в затылок и мокрой дорожкой забралась под воротник рубашки, заставив Азирафаэля недовольно сморщить нос. Назагорался, хорош. Пора и честь знать.       Пальцы начали отпускать металл, но в какой-то момент перестали и снова крепко в него вцепились. Дождь прекратился также быстро, как и начался, и Азирафаэль вскинул голову, чтобы посмотреть, куда же неугомонные тучки делись на этот раз. Однако вместо ожидаемых мягких дождевых облаков, глаза наткнулись на чёрный купол зонта.       Зонта? Азирафаэль резко повернул голову.       — Не лучшее время для прогулки, — прокомментировал ситуацию мужчина у его левого плеча, — не находите?       Всё, что Азирафаэль когда-либо находил до этого момента, резко покинуло его голову. Единственный вывод, который он мог сделать из своего текущего положения, заключался в том, что незнакомец был чертовски привлекателен: рыжие кудри были убраны под чёрную непримечательную бандану, а необычной красоты глаза с узкими вертикальными прорезями-зрачками наверняка должны были быть спрятаны под изящной округлой оправой солнцезащитных очков, которые сползли на кончик носа. Он не походил на официального работника — создавалось впечатление, что его душа только-только обрела физическое воплощение, поэтому он и выглядел так хаотично и неофициально для сотрудника одной из местных контор.       — Я из отдела разработки.       — М? — Азирафаэль нехотя скользнул глазами от чёрной футболки с наброшенной поверх такого же цвета рубашкой к лицу собеседника.       Капли размеренно стучали по зонту.       — Разрабатываю души. Вы же это хотели спросить?       — Нет. Да.       — Хм.       — Спасибо за зонт.       «Ну что за идиот», — подумал Азирафаэль и, потупив взгляд, предпочёл перевести его на дождевое серое марево. Почему-то стало неловко. Обычно Азирафаэль общителен и вежлив со всеми, что за меланхоличную и сбивающую с мыслей грусть навеяла ему погода?       — Не стоит благодарности, конечно, но мы, может, могли бы пойти к выходу?       — Идите.       — Настаиваете?       — Предлагаю то решение, которое вас удовлетворит.       Мужчина звучно сомкнул челюсти и приглушённо хмыкнул, сместив вес на правую ногу. Купол зонта покачнулся, в маленькой пародии на дождь стряхивая с себя сразу несколько капель.       Никто не сдвинулся с места.       — А я работаю в архиве, — предпринял попытку поддержать разговор Азирафаэль.       Длинные пальцы поудобнее перехватили ручку зонта, и их обладатель, мимолетно облизнув губы, протянул:       — Да, я так и подумал.       — Почему?       — Чувствую пыль.       — Я часто провожу влажную уборку, — в своё оправдание произнёс Азирафаэль, поймав себя на улыбке. — Довольно непросто уследить за порядком при такой нагрузке.       — Могу себе представить. Сложно, наверное, быть писарем неосязаемых субстанций. Выматывает, — сочувствующе произнёс коллега, поправив завернувшийся край своей банданы.       — Вовсе нет! — горячо возразил Азирафаэль, повернувшись к нему всем корпусом. — Это очень увлекательно — быть ценителем человеческих историй!       — Только человеческих?       Дождь неслышно обходил две фигуры стороной, бесшумной поступью стекаясь в небольшие лужицы вокруг них. Вода смыла невидимые границы; в местных офисах они вообще не существовали — все жили одной большой и любящей коммуной, не имея серьёзных секретов в потайной дверке за сердцем и не пытаясь закрыться друг от друга.       Однако именно этот вопрос показался Азирафаэлю слишком личным.       — Что? — глупо переспросил он.       — Ты сортируешь только человеческие души? Неужели не поступало экземпляров поинтереснее?       — А тебе что, приходилось создавать души, которые принадлежали… — Азирафаэль воровато огляделся, будто за шумом дождя их могли услышать. — …не людям?       — Быть может, — последовал спокойный ответ.       Азирафаэль внимательно вгляделся в красивое лицо с острыми скулами. Сердце предательски сжалось, словно пыталось натолкнуть своего обладателя на какие-то определенные мысли, но он всё никак не мог ухватить их хотя бы за последнюю буковку, не то что за целое слово. Ладони спрятались в карманах бежевого тренча, и Азирафаэль в нелепом жесте легонько взмахнул полами пальто, словно пытался развести руками и пожать плечами одновременно.       — Не думаю, что у меня был кто-то подобный. Не всем суждено иметь душу. Я даже не знаю, есть ли она у меня. — Азирафаэль бросил печальный взгляд за чужое острое плечо, в туманную даль, скрывающую перила и смотровую площадку. — Что уж говорить о других.       С радостным хохотом мимо них промчалась парочка — Азирафаэль не помнил их имён, но знал, что они точно работают в «оппозиции». Молодые люди укрывались от капель чёрным пиджаком и спотыкались на ровной поверхности. Судя по хлюпающим звукам — туфли смело можно было выбрасывать, но об этом друзья думали меньше всего. Они в один голос поздоровались, причём весьма странно — сначала отбежали на пару метров, а потом оглянулись и гаркнули:       — Счастливый вечер!       (Это была идея Азирафаэля, которую он скромно предложил в день самоуправления. Простые приветствия в их конторе не казались чем-то уместным. Они буквально производят жизнь и заселяют ей планету, ну какое тут здоровье, если они просто неуязвимые существа? А вот счастье было не у всех, так что предложение заменить примитивные словечки на целое приятное словосочетание было принято на «ура». Вельзевул и Сандальфон, как амбассадоры пессимизма, довольно долго бунтовали против общепринятой нормы, но в конце концов смирились и… просто перестали разговаривать с кем-либо вообще. Может, оно и к лучшему.)       Азирафаэль улыбнулся спинам стремительно отдаляющихся коллег. Губы машинально приоткрылись для ответа:       — Счастливого ве…       Слово, произнесённое на выдохе, сдуло прохладным ветром. Оно осело в уголках губ и так и осталось там, сбитое внезапными и чрезвычайно экстренными обстоятельствами: мужчина приложил кончики пальцев к его губам. Азирафаэль не успел даже загрузить эту информацию в мозг, как прикосновение растворилось. Впрочем, это не помогло ускорению функции обработки, потому что коллега, улыбнувшись, приложил «сворованное» с чужих губ прикосновение к своим.       Азирафаэлю показалось, что его лёгкие только что весьма элегантно перевязали атласной лентой и медленно потянули узелок за петельки в разные стороны — настолько сильно ему перестало хватать воздуха.       — Есть у тебя душа, — снова облизнул губы незнакомец.       — Откуда ты знаешь?       — Просто почувствовал.       — Когда?       — Только что.       Азирафаэль успел разве что моргнуть, прежде чем в его ладонь перекочевала ручка зонта. Он медленно поднял глаза, оценивающе оглядывая чёрный аксессуар. Не совсем его стиль — слишком тёмные оттенки. И никакого тартана!       — Замерзаю, — пояснил свои действия мужчина, при этом всё ещё держа свои пальцы на рукояти чуть повыше азирафаэлевых, — так что пойду. Приятно было познакомиться.       — Мы же не знакомились.       Коллега таинственно улыбнулся. Сверкнула молния, отразившаяся в лукавом золоте глаз резкими бликами. Азирафаэль завороженно смотрел на этот блеск и растерянно взмахивал ресницами. Ветер набирал обороты, раз за разом пытаясь вырвать из их рук зонт, но никто не позволял ему завершить начатое — оба держали его крепко, пристально разглядывая друг друга.       Приторно-сладкое видение начало рассеиваться в тот момент, когда мужчина отвёл взгляд, намереваясь уйти — он повернулся боком и плавно расцепил пальцы, оставляя после непрямого телесного контакта пронзительный и промозглый холод. Катушка памяти Азирафаэля с бешеной скоростью закрутилась; заскрипели шестерёнки, отбрасывая к вискам крошечные болтики, с петель сознания послетали ранее аккуратно развешанные картинки его счастливой жизни. Бобина с киноплёнкой, на которой были осторожно отпечатаны все решения Азирафаэля, лопнула, серпантином раскидывая весь фотоматериал, накопленный с момента первого вдоха.       А какой из них был первым?       Ветер пошатнул Азирафаэля, и он, задохнувшись от этого порыва, повиновался и шагнул вслед за незнакомцем, всё ещё держа зонт над его головой. Ладонь метнулась к запястью сама, нежно его обхватывая. Мягкость этого действия сильно контрастировала с теми тисками, в которые Азирафаэль заключил рукоять зонта, не позволяя ему улететь.       О пальцы ударялся сердечный ритм, и Азирафаэль был готов поспорить, что ощущения приятнее он не испытывал даже во время чтения самых чистых душ.       — Ты? — неверяще выдохнул Азирафаэль, складывая брови домиком.       Рыжие волосы всколыхнуло слабым циклоном, чёрная бандана сползла со лба на шею. Мужчина быстрым движением поправил аксессуар прямо на ней, словно являлся вожатым в детском лагере. На его губах заиграла лёгкая улыбка, способная разом осветить всю потемневшую от туч смотровую площадку.       Глаза Азирафаэля расширились, в сознании всплыл ответ на собственный вопрос одновременно с тем, как его озвучили.       — Ну а кто же ещё, ангел?       Зонт выпал из рук (краем уха Азирафаэль услышал, что он даже не коснулся каменной плитки, а сразу был подхвачен ледяным шквалом, но он не обратил на это абсолютно никакого внимания), в ближайшую лужу полетели чёрные очки, сбитые вихрем посерьёзнее, чем текущие погодные условия. Азирафаэль зарылся пальцами в отросшие с их далёкой — невообразимо, бесконечно далёкой, если позволите, — встречи волосы и притянул тонкие улыбающиеся губы к своим.       С грохотом небесный свод разделило изящным ярким зигзагом на две части. Полы пальто неприятно шуршали под потоком зефира, и Азирафаэль был бы рад выкинуть тренч ко всем чертям, но проблема состояла в том, что он соскучился гораздо сильнее, чем был раздражён какими-то внешними признаками дискомфорта.       Поэтому он совершенно не замечал, как ветер бессовестно пытался их прервать — то растреплет сильнее волосы Кроули, то дунет в лицо Азирафаэля с такой мощью, что можно задаться справедливым вопросом: а как он ещё стоит на ногах? О нет, нет, нет — Азирафаэль с завидным упрямством держался ровно, вжимаясь в тело напротив, и не на секунду не прекращал приглаживать мокрые рыжие локоны обратно. Он отводил их от любимых скул, прятал за ушами, тянул голову ближе, намереваясь, если сильно повезёт, проглотить Кроули целиком.       — Мы промокнем, — шепнул ему в губы Кроули, мягко сжимая талию в бежевом тренче.       Эта реплика не имела абсолютно никакого смысла — они уже были вымокшими до нитки, зато счастливыми до предела. Азирафаэль протестующе замычал и прильнул снова, нежным движением языка приглашая продолжить.       Они целовались торопливо, но жадно — как дорвавшиеся до источника путники пустыни, что, впрочем, было недалеко от правды. Губы ласкали губы, и Азирафаэль, послушно наклонив голову так, как требовала скользнувшая к его затылку ладонь, мимолётом подумал, что умерших от удовольствия душ у него никогда ранее на приёме не было. «Значит, моя собственная будет первой», — рассудил он, зажмуриваясь до звёзд перед глазами. По их лицам быстро стекали целые дождевые реки, и становилось действительно слишком прохладно для подобных экспериментов на свежем воздухе.       Однако никто не мог сказать им ни слова об этом, потому что теперь у них не было начальников. Никто ныне не был под строгой властью их контор: оба всегда сражались за успех своих идей и получили то, чего добивались. Наконец-то у них есть время друг для друга, ведь теперь люди были свободны, а центр распределения душ — светлым и открытым для всех местом с бесконечно длинными коридорами.       «Вот почему мы не встретились раньше», — понял Азирафаэль, особо удачно проведя своим языком по чужому, вырвав из глубин горла Кроули мурлыкающий звук. — «О, Кроули, Кроули, мой Кроули».       — Я здесь, — пробормотал между поцелуями Кроули, притискивая отзывчивое тело ближе к своему собственному, — я здесь.       Зонт пронёсся мимо них подобно перекати-полю и со скрежетом задел брошенные в лужу очки. Кроули моментально отреагировал на этот звук, настороженно скосив глаза в сторону двух чёрных пятен, которыми казались зонт и очки из-за капель дождя — дождя ли? — на ресницах. Азирафаэль погладил мокрую щёку и плавно, но настойчиво вернул возлюбленного к поцелую.       — Не бойся. Нас никто не тронет. Больше никогда. — Азирафаэль провёл губами выше и нежно поцеловал татуированный висок.       Руки Кроули сомкнулись на его спине, а свои Азирафаэль уместил на его лопатках. Пытаясь подавить себе девичий визг из-за того, что лбом Кроули ткнулся ему в плечо, Азирафаэль повторил поцелуй в висок и вернул крепкие объятия.       — Ты всё ещё змей?       — Нет, мне просто захотелось быть… Ну, таким.       — Спасибо.       — За что?       — Ты нашёл меня.       Дождь немного поутих, внезапно из бушующей стихии превратившись в шутливый грибной. Мелкими иголочками стуча по тренчу, капли пытались воззвать Азирафаэля к уплывшему разуму, но он не мог понять, зачем они пытаются это сделать. Его рассудок, сердце и, как теперь выяснилось, ещё и душа всегда были привязаны к рыжему беспорядку, который только один в мире ангел мог успокоить и прижать к груди.       Пальцы невесомо пробегались по волосам, и Азирафаэль всё не мог оторвать свои губы от виска. Было определённое удовольствие в том, чтобы не заталкивать самих себя в рамки: Кроули, хоть и прятал смущение под видом тисков-объятий, не выражал ничего против прикосновений.       — Как быстро ты понял?       — За минуту до твоего осознания. — Кроули поднял голову от его плеча и улыбнулся так светло, что даже солнце показало первые лучи из-за дождевых туч. — Мне внезапно захотелось сделать… повторить тот поцелуй. Это показалось необходимым.       — Что за отвратительная привычка сначала спасать моё измученное сердце, а потом нагло его давить в своих руках? — шутливо заворчал Азирафаэль, положив ладонь ему на щёку.       Кроули с готовностью прижался к прикосновению и весело фыркнул:       — А ловко мы всех, а?       — Если под «ловко» ты подразумеваешь пару миллионов лет разлуки…       — Мы виделись всегда! Целая вселенная потакала нашим сердцам из века в век. Я её проектировал, не имея понятия о том, что она на такое способна! Ты же вспомнил, разве нет?       — Вспомнил. Однако жизнь без памяти о тебе, мой милый мальчик, едва ли считается жизнью. — Азирафаэль смахнул с уголка прищуренных глаз слезинку.       Кроули шмыгнул.       — Это дождевая капля.       — Разумеется, родной. Пойдём сушиться? Или в этой жизни ты не мерзляк?       — Я был бы мерзляком даже если бы переродился в брокколи, — буркнул Кроули, чмокнув Азирафаэля в середину ладони, прежде чем наклониться за очками. Линзы треснули, но виноватым никто из присутствующих точно не выглядел.       Зонт, налетавшись, упал неподалёку от них, и под краткими порывами ветра продолжил играть роль перекати-поля, с каждым новым дуновением удаляясь в сторону ангельского крыла. Азирафаэль и Кроули переглянулись и с улыбками пожали плечами — они всё равно насквозь промокли, было бы довольно глупо пользоваться зонтом тогда, когда в этом уже нет необходимости. Оба отвернулись от перил и машинально нашарили руки друг друга, крепко вцепившись пальцами в пальцы.       — Кто-то ещё помнит? — полюбопытствовал Азирафаэль, утягивая Кроули в сторону, чтобы обойти самую большую лужу на ближайшие пару метров (он вдруг со смущением понял, что они в ней стояли, пока… ох, батюшки, уж не они ли её наплакали?)       — Сомневаюсь, но думаю, что бесконечная вселенная всё расставит по своим местам. Нас же вернули в партию.       — Не совсем, — возразил Азирафаэль, с восторгом ощущая холодную ладонь Кроули в своей. Он нежно погладил костяшки и продолжил: — Я думаю, мы вернулись в партию сами.       — О, точно. Я забыл. Знаешь, парочка миллионов перерождений утомляет, старею, теряю память…       — Стареет он, как же, — весело фыркнул Азирафаэль, с любовью покосившись на улыбающегося Кроули. — А целуешься очень даже не по-старчески.       — Откуда тебе вообще знать, как целуются старики? — судя по интонации, он закатил глаза. — Мне начинать беспокоиться?       — Мы прожили вместе каждую нашу старость, дурень. — Азирафаэль остановился, чтобы украсть лёгкий поцелуй. — Конечно у меня есть опыт в этом вопросе.       — «Опыт в этом вопросе», — передразнил Кроули, отозвавшись ещё парочкой поцелуев (они ушли от места встречи только на пару десятков шагов; если останавливаться на каждом из них — их уволят к чёртовой матери).       Последний поцелуй затянулся. Он отличался от того, что они дарили друг другу под ливнем — этот был менее голодным, тягучим, неприлично мягким. Кроули мягко обнимал Азирафаэля за шею, а тот, пряча улыбку уголками глаз, прижимал ладони к его груди. Спустя пару мгновений дождь прекратился вовсе, и последняя капля, сквозь пальцы Кроули просочившаяся к шее, внезапно отрезвила Азирафаэля. Он настойчиво, но мягко отстранил от себя возлюбленного и напряжённо нахмурился.       — Что такое, ангел?       — А ты… Ну… — глаза беспокойно забегали по смуглому лицу, выдавая испуг, но он ничего не мог с собой поделать. — Сколько у нас есть лет в этом временном отрезке?       Пальцы Азирафаэля стиснули чёрную футболку. Он с надеждой уставился в два океана золота напротив, словно Кроули до сих пор мог управлять мирозданием, чтобы изменить их временную ветку, навсегда связав их души крепкой тесёмкой.       — О, ангел, — совершенно не разделял его страха Кроули.       На недоумённый взгляд он ответил улыбкой. Его пальцы успокаивающе пробежались от шеи к затылку, посылая по и без того продрогшему телу табун мурашек. Улыбка переплавилась на его нежных губах в усмешку, и он подался ближе, хитро наклонив голову к своему плечу.       — Боюсь, ты теперь от меня не отделаешься. У меня подписка о невыезде с рабочего места на ближайшую Вечность. Вот так незадача, а? Сплошное разочарование со мной, что же это тако…       Остаток фразы утонул в новом поцелуе. Кроули, смеясь, удержал бросившегося ему на шею Азирафаэля и с удовольствием двинул своими губами навстречу, а немного погодя даже слегка прикусил — своеобразная месть за то, что тогда, много-много лет назад в одном старом, как время, книжном магазине, его обделили достойным поцелуем. Азирафаэль в долгу не остался и укусил его в ответ. Просто потому что захотел.       Солнце окончательно перестало прятаться за тучами, чтобы лучами-прожекторами осветить самых влюблённых в мире существ, которых только могла породить Вселенная. Часами позже оно постучалось в окно архивного отдела — уж больно затемнённый участок для своего кабинета выбрал Азирафаэль. Однако сегодня был сплошной день удивлений, поэтому пёстрые шторы были раздвинуты с явным намерением продемонстрировать всему миру: у них всё получилось. Об этом свидетельствовало количество цветочных горшков на подоконнике (Азирафаэль никогда не ладил с цветами) и внезапное появление кровати за книжными шкафами (Азирафаэль никогда не спал).       Если бы когда-нибудь Азирафаэлю посчастливилось принять, скажем, не душу, а высокую темнокожую женщину, которая внезапно забрела в его кабинет и с деловым видом уместила ноги в белых брючинах друг на друга, спросив:       — Оно того стоило?       То Азирафаэль, отвлекаясь от сортировки человеческих историй лишь на мгновение — чтобы взглянуть на Кроули, который во всю чертил что-то на ватмане и постоянно отмахивался от советов окруживших его душ, — улыбнулся бы самой нежной в мире улыбкой и, едва удостоив взглядом посетительницу, сказал бы:       — Вне всяких сомнений.