Чужое лицо Зоны. Часть 1

От автора

Дорогие читатели! Этот «шедевр» был сделан в целях забавы и эксперимента: «может ли нейросеть написать книгу?». В данном произведении есть ошибки, скачки в сюжете и текста, либо ощущение того, что этот сюжет пытаются растянуть. Может меняться стиль в написании этой истории. Если вас такое не интересует - советую не читать. В данном писании присутствует нейросеть! (Ее здесь много). Автор никогда что-то свое не писал. Задумка всего этого - выплеск своих фантазий и мыслей которые долго преследуют за слушанием и чтением книг, музыки на эту тематику, а так же, эксперимент. Прошу сильно не отзываться на данный недо «шедевр». Если вам интересны резкие повороты событий, глупые диалоги и чертовски дотошные описания местности - приятного чтения! Если данная история как нибудь откликнется в вашем сердце, обязательно поделитесь об этом! Очень интересно будет почитать чего именно хотелось бы вам - как читателям. Больше неожиданных поворотов событий или добавить щепотку чего-то грустного. Буду признательна вашей обратной связи! Спасибо что уделили немного внимания личного мнения от автора. Желаю удачи!

Глава 1.

Нулевой километр

Пробуждение было похоже на всплытие со дна ледяного озера. Сначала не было ничего, кроме тяжести. Абсолютной, свинцовой тяжести, расплющившей тело о жесткую поверхность. Затем — пульсация в висках. Глубокая, ритмичная, болезненная. Она отсчитывала секунды её нового мира. Арина открыла глаза. Прямо над ней, на высоте вытянутой руки, висел потолок. Ржавый, в крупных вздутиях краски, похожих на застарелые ожоги. Прямо по центру, вокруг голой лампочки без плафона, расползлось влажное желтое пятно. Лампа не горела. Свет был серый, безнадежно-утренний, он просачивался сквозь грязное окно, заклеенное крест-накрест полосками медицинского пластыря — старыми, пожелтевшими, как старая кожа. Она лежала на боку, подогнув колени к животу — поза эмбриона, которую подсознание выбрало для защиты. Левая рука затекла и онемела, превратившись в чужой, ватный предмет, который неприятно покалывало тысячей иголок. Правой она инстинктивно сжимала лямку рюкзака, хотя рюкзак лежал отдельно, в ногах. Арина медленно, боясь хруста в суставах, вытянула ноги. Мыски берцев — тяжелых армейских ботинок, на два размера больше, чем нужно, — уперлись в стену. Шершавую, покрытую какой-то мелкой крошкой. Она приподняла голову. Комната была маленькой. Не больше шести квадратных метров. Медсестринская, или подсобка. В углу — раковина с отбитым краном, из которого не капало, но на дне ржавой чаши стояла черная, как деготь, лужица. Рядом — проржавленный столик на колесиках, а на нем ампулы. Они лежали врассыпную, покрытые слоем такой плотной пыли, что невозможно было прочитать этикетки. Казалось, они пролежали здесь не десять лет, а полвека. Запах был особенным. Это не был запах тлена или смерти, как она ожидала. Это был запах заброшенности. Холодная, никогда не выветривающаяся взвесь из металлической пыли, застарелой плесени и йода. Стойкого, въедливого йода, который, казалось, пропитал каждую пору бетонных стен. Арина попыталась сесть. Движение далось не сразу. Позвоночник скрипнул, в затылке что-то коротко и остро стрельнуло. Она замерла, прислушиваясь к себе. Сердце стучало ровно, но слишком гулко, отдаваясь где-то в горле. Дыхание было поверхностным, она ловила ртом спертый, холодный воздух, и каждый вдох отдавал болью в ребрах — ушиблась, когда падала? Или когда её волокли? Волокли. Воспоминания ударили не последовательно, а как рой осколков. Она помнила крик. Свой собственный? Чужой? Нет, звук сирены. Протяжный, заунывный, похожий на рев раненого животного, который перекрыл звук вертолетных лопастей. Потом темнота. И чьи-то сильные, грубые руки, обхватившие её за талию. Она попыталась вырваться, ударила кого-то локтем — и получила укол. Короткий, почти безболезненный укол в шею. — Чтоб ты сдох, — прошептала Арина вслух. Голос прозвучал глухо, чужеродно в этой ватной тишине. Губы потрескались, язык казался наждачной бумагой. Она посмотрела на свою левую руку. Тыльная сторона ладони была в мелких царапинах, засохшая кровь собралась в тонкие коричневые нити. А на запястье — свежий синяк. Идеальный отпечаток четырех пальцев. Её тащили. Волокли по лестнице или по земле, не церемонясь. Надо было вставать. Арина осторожно встала на колени. Рюкзак — старый, брезентовый, с множеством нашивок поверх дырок — лежал рядом. Она проверила замки: целы. Затем расстегнула клапан. Внутри, в боковом кармашке, лежал предмет, ради которого она находилась здесь. Она коснулась его кончиками пальцев: холодный, гладкий поликарбонат. Корпус дозиметра с маленьким, чуть выцветшим ЖК-экранчиком. Не вынимая, она нажала кнопку включения. Прибор молчал. Разрядился. Или разбился при падении. Арина выругалась — длинно, витиевато, используя слова, которые узнала от отца, когда ей было десять. Без дозиметра в Зоне она слепая. И мертвая. Она заставила себя подняться на ноги. Берцы гулко ударили по кафельному полу. Кафель был выложен «елочкой», местами выкрошившийся, но в целом сохранившийся. Идеально белый когда-то, сейчас он был серым, с черными прожилками трещин. Арина подошла к окну. Стекло было мутным, с подтеками. Она провела пальцем по поверхности, стирая слой конденсата и пыли. Открылся обломок мира. Первое, что она увидела — Дворец культуры «Энергетик». Она узнала его по фотографиям, которые рассматривала сотню раз, подготавливаясь. Монументальное, слепое здание с огромными прямоугольными окнами, похожими на темные провалы глазниц. Колонны, когда-то белые, теперь были покрыты слоем радиоактивной пыли и времени, отливая грязной охрой. На фронтоне все еще висела мозаика — спортсмены и ученые, счастливые люди с цветами и приборами. Советский оптимизм, высушенный и выжженный изнутри. Прямо перед окном росла трава. Не просто трава — настоящие джунгли. Бурьян, полынь (сухая, высокая, почти в человеческий рост) и кусты дикой малины, которые оплели первый этаж здания, проросли сквозь асфальт и разворотили отмостку. Природа пожирала город медленно, но жестоко. Она находилась на втором этаже. Внизу, под окном, была разбита клумба. И на ней, среди грязи и прелых листьев, лежал скелет. Человеческий. Не целиком — грудная клетка и таз, одна рука, неестественно вытянутая вперед. Череп уткнулся в землю лицом, и Арина увидела, как ветер колышет тонкий воротник его когда-то синей рубашки, надетой на ребра. Ткань почти истлела, но осталась. Словно тень. Сколько же он здесь пролежал? Тридцать? Сорок лет? Её не вырвало. Она ожидала, что вырвет, но вместо этого в груди разрасталась холодная, тошнотворная пустота. Организм включил защиту. Арина — девятнадцать лет, студентка исторического факультета, специализация — «история техногенных катастроф» — теоретически была готова к этому. Но теория оказалась скомканным листком бумаги, который ветром унесло в окно. Она отошла от окна. Почему я здесь? — спросила она себя, хотя знала ответ. История началась за полгода до этого, в промозглом феврале, в общаге Минского университета. У Арины не было денег. Ни на билеты домой в Гомель, ни даже на нормальную еду. Стипендия таяла на третий день после получения. Мать — медсестра в районной больнице — болела, отец ушел, когда Арине было пять. Из нормальных родственников — только младшая сестра Вика, которой было четырнадцать, и которая писала каждый день: «Ара, пришли денег, нам отключили горячую воду и свет отрубают каждый вечер». Арина подрабатывала ночами в круглосуточном кафе на проспекте Независимости. Разносила кофе пьяным студентам и скучающим офисным работникам. Именно там, в третью субботу февраля, к ней подсел мужчина. Дорогой парфюм, часы, которые стоили как её стипендия за год. Но лицо было не лицом — маской. Без возраста, без эмоций. Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которая может быть полезна. — Ты интересуешься Чернобылем, Арина, — не спросил, утвердил он. — Я видел твои статьи в студенческом журнале. Слабые, но толковые. Она оцепенела. Откуда он знает её имя? Он положил на стойку фотографию. Старая, выцветшая поляроидная. На ней было здание — не узнать какое, странное, с трубой в виде скрученной спирали. И надпись на обороте: «Медсанчасть №126. Блок Б». — Мне нужен кое-кто в Зоне. Один предмет. Он в этом здании. В процедурной. Возьми, и ты получишь… — он назвал сумму. У Арины подкосились колени. Это были деньги, на которые можно было вылечить мать, забрать Вику из того дурдома, куда её забирают органы опеки, и даже осталось бы на билет до Парижа, о котором она мечтала с пятого класса. — Там опасно, — прошептала она. — Там везде опасно, — ответил мужчина. — Но через сорок лет фон уже не тот. Тебе нужен будет дозиметр, костюм Л-1 и знание маршрута, который есть у меня. Или твоя сестра продолжит спать при свечах и бояться приходов отца, который иногда напивается и приходит в их квартиру. Он знал про отца. Он знал всё. Арина согласилась. Через две недели она прошла обучение у одного кривого сталкера с ампутированной фалангой на левой руке — тот показал ей, как обходить блокпосты, как прятаться от дронов и как вести себя, если начнет кружиться голова и металлический привкус во рту станет слишком сильным. Это был радиационный удар, первые симптомы. Если чувствуешь это — беги назад, не разбирая дороги. Её забросили на квадрокоптерах, ночью. Белорусская зона — территория Полесского государственного радиационно-экологического заповедника — была другой, чем украинская. Здесь было тише. И страшнее. Потому что тишина здесь была мертвая, без единого шороха. Когда она, дрожа от холода и страха, перелезала через секцию колючей проволоки (один порез на руке, она его почти не заметила), она думала, что повернет назад. Но представила Вику. И пошла вперед. Последнее, что она помнила перед провалом — лес. Не лес, а абсурд. Сосны росли прямо из крыш брошенных домов, корни расщепляли фундаменты. Над головой, сквозь разрывы туч, прогудел вертолет. «Наш», гражданский, с красным крестом на брюхе. Или не наш? Она нырнула в подъезд пятиэтажки, споткнулась о порог и… всё. Укол в шею.Очнулась здесь. В медсанчасти. Именно в той, которую показывал ей на фото тот человек. Блок Б. — Он меня вырубил, — прошептала Арина, сжимая кулаки. Её не просто забросили, её использовали как контейнер. Или как наживку. Её вырубили, чтобы она не видела дорогу, и притащили сюда. Зачем? Почему не забрали препарат сами, если знали, где он? Вопросов было больше, чем атомов в воздухе. Арина встала прямо. Голова кружилась, но она одернула одежду. На ней был странный костюм — не военный «ОЗК», а что-то гражданское, но плотное, прорезиненное. Серая куртка с капюшоном, на подкладке — какая-то фольга. На ногах — те самые тяжелые берцы с толстой подошвой. Респиратор она сняла еще во сне — он валялся на полу, похожий на морду насекомого. Лепестки фильтров были забиты пылью. Она подняла респиратор, отряхнула. Надо надеть. Но сначала — дыхание. Арина закрыла глаза. Сделала вдох. Глубокий, животом, как учил инструктор. Воздух был холодный, он обжигал гортань, но не пах. Странно, но вдох был абсолютно лишен запахов. Такое бывает в горах или в глубокой пещере. Здесь, в городе-призраке, просто нечему было пахнуть. Ни живых, ни свежих органических процессов. Только минералы, ржавчина и время. Выдох. Медленный, контролируемый. Пар изо рта не пошел — температура была выше нуля. Градусов пять-шесть. Холодно, но не смертельно. Она открыла глаза и прислушалась к себе. Сердцебиение выровнялось. Тошнота отступила. Кровь стучала в висках ритмично: живи-живи-живи. — Значит, так, — сказала она вслух, надевая респиратор. Защелкнула застежки. Резина противно прилипла к щекам. Голос стал глухим, механическим. — Ты в блоке Б. Цель — процедурная. Там лежит кейс. Бабки уже ушли, ты даже не видела лиц этих тварей, но ты должна достать кейс, чтобы отсюда выбраться. Иначе сдохнешь здесь, как тот бедолага под окном. Мотивация была простая и циничная. Другого выхода нет. Она подошла к двери. Ручка — стандартная, пластиковая, оплавленная с одного бока. Арина нажала. Дверь подалась с протяжным, тоскливым скрипом — Ржавый вопль нежити. Коридор оказался длинным, уходящим в кромешную тьму. Окна были только в торце — маленькие, подслеповатые, затянутые паутиной. Свет сюда почти не проникал. Пахло здесь иначе, чем в палате. Здесь пахло реактором. Не сам реактор, конечно — он за десятки километров отсюда. Но запах этот был записан в память всех зданий Зоны: смесь озона, жженой изоляции и того неуловимого, железистого привкуса, который появляется во рту перед грозой. Пол был выложен метлахской плиткой — желто-коричневой, с геометрическим узором. Кое-где плитка отсутствовала, и виднелся черный, маслянистый бетон. Стены были выкрашены в традиционный больничный зеленый, внизу — темно-зеленым, выше — бледным, «яичным». По стенам, как кровеносные сосуды, тянулись трубы. Толстые, в теплоизоляции из минеральной ваты, прорванной в нескольких местах. Из разрывов торчала желтая, похожая на шерсть, вата. Арина сделала первый шаг. Берц гулко ударил по плитке — громко, неестественно громко. Тишина здесь была такой плотной, что каждый звук казался выстрелом. Она тут же пригнулась, инстинктивно. — Тихо-тихо, — прошептала она себе через респиратор. — Шаг. Пауза. Слушай. Она двинулась медленно, ступая сначала на носок, потом перекатом на пятку, минимизируя шум. В левой руке — рюкзак, который она повесила на одно плечо, чтобы ничего не гремело. Правую она держала свободной. На поясе, в креплении из изоленты, висел тяжелый шприц-тюбик с промедолом — инструктор сказал, что это на случай, если начнется острая лучевая болезнь, легче умереть. Арина понадеялась, что не понадобится. Она шла мимо дверей. Кабинет. Еще кабинет. Лаборатория. Все двери были закрыты, но таблички сохранились. Эмалированные, с синими буквами. «Зав. отделением», «Старшая медсестра», «Перевязочная». Арина остановилась у последней. Табличка была сбита, но она разобрала: «Процедурная № 3». Сердце забилось быстрее. Где-то там, за этой дверью — или за одной из них — лежит тот самый кейс. Ампулы. Секретный препарат, разработанный в восьмидесятых, который должны были вывезти, но не успели. Препарат, который он — тот мужчина в кафе — называл «Панацея-М». Арина не знала, что это такое — вирус или лекарство, или что-то еще. Её задача была просто: взять и вынести. Остальное — не её ума дело. Она толкнула дверь процедурной. Внутри было почти темно. Только щель света из коридора, в которую она вошла, выхватила из мрака угол стеклянного шкафа с отбитыми дверцами, ржавый стул-колченог и… руку. Чью-то руку, лежащую на полу. Запястье было синим, пальцы скрючены. Труп. Она не взвизгнула, только попятилась, и её спина ударилась о дверной косяк. Глаза привыкали. Это была женщина. В халате, когда-то белом, сейчас серо-буром. Она сидела, прислонившись спиной к шкафу, и голова её свесилась набок, череп был чист, ни кожи, ни волос — только кость и остатки какой-то темной мумифицированной ткани в области шеи. На поясе — бейдж. Фотография молодой улыбающейся женщины с волосами, собранными в пучок. Подпись: «Федорчук Н.В., медсестра-анестезист». Сорок лет назад она пришла на работу и не ушла. Эвакуация была такой спешной, что многие просто закрыли двери и оставили всё как есть. Арина отвернулась. Страх превратился в лед. Но лед этот был острым, он отрезвлял. Она не должна здесь задерживаться. Надо осмотреть помещение. Она включила фонарик на стареньком телефоне (сеть отсутствовала, но телефон работал). Желтый луч скользнул по столам, по штативам для капельниц, по пустым пробиркам, которые все еще стояли в пластиковых стойках. Пыль. Везде пыль — толстым слоем, как пепел после извержения. И среди этого пепла она увидела кейс. Он лежал под столом, в углу. Стандартный дипломат, темно-синий, с потертой ручкой. Но не это было главное. Рядом с кейсом, вверх дном, валялся другой предмет — счетчик Гейгера. Старый, советский «Инспектор-М», с откинутой крышкой. Стрелка его замерла на нуле — или прибор сдох, или фон здесь был… странный. Арина встала на колени. Пыль поднялась облаком, осела на респираторе. Она протянула руку к кейсу. Пальцы дрожали. Она почти коснулась пластиковой ручки… И тут услышала шаги. Шаги были за стеной. Тяжелые, мерные, уверенные. Не тот шаркающий шаг человека, бредущего в темноте. Это был шаг того, кто знает, куда идет. Кожаные подошвы по бетону. Туда-сюда. Туда-сюда. Арина замерла, превратившись в каменное изваяние. Дыхание остановилось. Даже сердце, казалось, затихло, прижалось у самой груди, боясь стучать. Шаги приближались. Сквозь стену она слышала не только их, но и ровное, механическое постукивание — металл по металлу. Кто-то — или что-то — волочил по полу тяжелый предмет. Она не знала, человек ли это. Другие сталкеры? Военные? Или тот, кто её вырубил? Но инстинкт подсказывал одно: это не друг. Арина убрала руку от кейса. Бесшумно, как тень, она попятилась назад, к двери. Фонарик она выключила, но в темноте её глаза расширились, и она видела смутные очертания. Она выскользнула в коридор и замерла, прижавшись спиной к стене. Её рука нашла шприц-тюбик с промедолом, пальцы сжали его — не как оружие, а как талисман. Шаги остановились. Прямо за дверью, в комнате, смежной с процедурной. Раздался скрип — открылась дверца шкафа или сейфа. Потом — глухой удар. И снова тишина. Она стояла, не дыша, и считала секунды. Десять. Двадцать. Минута. Тишина. Она посмотрела на коридор. В конце его, там, где были окна, вдруг что-то мелькнуло. Тень. Быстрая, неестественно быстрая тень, пересекшая мутный свет. Арина зажала себе рот рукой поверх респиратора, чтобы случайно не издать ни звука. Глаза её, единственное живое, что было видно из-под капюшона и респиратора, были широко раскрыты. В них читался тот первобытный ужас, который не знает логики — только инстинкт выживания. Кейс. Он лежит там. Ты пришла за ним. Твоя сестра плачет в Гомеле, потому что мать не встает с кровати. Ты должна его взять. Но ноги не слушались. Потому что за стеной кто-то был. И этот кто-то — не человек. Люди так не ходят. Люди пахнут, дышат, кашляют. А это существо не издало ни единого звука дыхания. Только шаги. И металл. Она медленно, миллиметр за миллиметром, поползла вдоль стены к лестнице, которая, как она помнила по схеме, вела на первый этаж. Надо выйти наружу. Осмотреться. Найти другой вход в процедурную. Или подождать. Её пальцы нащупали перила лестницы. Ржавые, холодные. Она сделала первый шаг вниз.И в этот момент за её спиной, в процедурной, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Не шаги. Не скрип. Щелчок. Громкий, сухой щелчок дозиметра. Того самого, «Инспектора-М», который лежал на полу рядом с кейсом. Он ожил. Стрелка его дернулась. И щелчки посыпались часто-часто, как пулеметная очередь. Нарастающий, панический треск, который мог означать только одно: радиационный фон вокруг кейса только что подскочил до смертельных значений. Арина рванула вниз, перескакивая через три ступеньки. Берцы грохотали по металлу, забыв о тишине. Она бежала, не разбирая дороги, и слышала, как за её спиной, наверху, скрипнула дверь процедурной. Её открыли изнутри.

Глава 2.

Свинцовый ветер

Лестница гремела под ногами, как разбитое фортепиано. Арина не чувствовала ступеней — только вибрацию, передающуюся от пяток к позвоночнику, и собственный дикий, рваный ритм падения вниз. Она перепрыгивала через три, через четыре пролета, хватаясь за перила то левой, то правой рукой. Ржавчина въедалась в ладони, оставляя на коже оранжевые полосы — химический след времени. Подошвы берцев скользили по стертым металлическим уголкам ступеней, и дважды она едва не полетела кубарем, спасаясь лишь чудом и хваткой, которую не знала за собой раньше. В голове билась одна мысль: бежать. Бежать, пока не услышал. Бежать, пока не увидел. Кто бы ни открыл дверь процедурной изнутри, он уже знал, что она здесь. Те самые шаги — тяжелые, мерные — теперь зазвучали сверху, с площадки второго этажа. Не торопясь. Без суеты. Словно существо знало, что она никуда не денется. Что здание — это ловушка, а она — мышь, которая бьется в лабиринте. Пролет. Еще пролет. Первый этаж. Арина вылетела на площадку, едва не поскользнувшись на кафельной крошке. Перед ней была массивная дверь с круглым окошком, затянутым арматурной сеткой. Запасной выход. Над дверью — красная табличка «Аварийный выход. Не загромождать». Ниже, на уровне лица, чья-то рука (давно, возможно, еще в девяностых) нарисовала черным маркером кривую стрелу и слово «ВЫХОД» с ошибкой — «ВЫХAД». Кто-то до неё уже пытался отсюда выбраться. И, судя по тому, что дверь не открылась, — не смог. Она дернула ручку. Дверь не поддалась. Еще раз — сильнее, всем телом, навалившись грудью на холодный металл. Бесполезно. Заперто снаружи. Или заржавело намертво. Или кто-то намеренно заблокировал — изнутри, чтобы никто не вышел. — Нет, нет, нет, — выдохнула она в респиратор. Глаза защипало от пота, который стекал со лба и смешивался с пылью. Капли падали на линзы, и мир расплывался в желтоватых разводах. Сзади, сверху, донесся звук. Металлический, протяжный — шагнувший на лестницу. Первая ступенька скрипнула под весом. Потом вторая. Медленно. Размеренно. Существо не бежало — оно прогуливалось, наслаждаясь её паникой. Арина развернулась. В тусклом свете, пробивавшемся через грязные окна лестничной клетки, она увидела главный коридор первого этажа. Узкий, бесконечный, уходящий в черную пасть. Слева — регистратура, разбитое стекло, вывалившиеся карточки. Справа — еще одна дверь, с табличкой «Приемный покой. Карантин». И в самом конце — слабый, молочный свет. Окно. За ним — свобода. Трава и небо. Она побежала по коридору. Берцы теперь звучали не как выстрелы — как барабанная дробь, предвещающая казнь. Эхо многократно отражалось от стен, создавая иллюзию, что за ней бежит целая армия. Или что она сама — маленькое, перепуганное сердце, которое огромное здание сжимает в своих бетонных кулаках. Коридор первого этажа был похож на желудок кита. Стены здесь были не зелеными, а грязно-желтыми — цвет старой мочи или никотина. Когда-то, наверное, их красили в жизнерадостный персиковый — чтобы подбодрить пациентов. Сейчас краска слезла клочьями, обнажая серую штукатурку с волосяными трещинами. Вдоль стен стояли каталки. Три, четыре, пять. Они все еще были заправлены простынями — не белыми, а серыми, истлевшими в пятнах. На одной из каталок лежала медицинская карта, раскрытая на середине. Арина, пробегая мимо, машинально скосила глаза. Почерк, каллиграфический, карандашный. Дата: «12.04.86». За четыре дня до. И диагноз, написанный красным, уже другим, более торопливым почерком: «Острая лучевая болезнь. Степень IV. Прогноз неблагоприятный». Ниже — приписка, сделанная, видимо, уже после смерти пациента: «Эвакуирован 27.04.86. Место захоронения — Москва, Митинское кладбище». Арина пробежала дальше, но эти слова врезались в память. Человека похоронили за тысячу километров отсюда. Но его карта осталась здесь. И каталка. И простыня, которую никто не постирал. Она почти достигла окна, когда что-то заставило её остановиться. Резко, по инерции проехавшись подошвами по кафелю. Запах. Не тот, что был в коридоре. Новый, резкий, сладковато-приторный. Она узнала его — в морге университетской больницы, куда их водили на экскурсию, пахло так же. Формалин. И что-то еще. Разложение, остановленное на полпути. Справа, за дверью с табличкой «Патологоанатомическое отделение», из щели сочился тусклый зеленоватый свет.Не электрический — люминесцентный. Словно там горела разбитая неоновая лампа. Или что-то другое. Арина не стала проверять. Она вскочила на радиатор — чугунный, монструозный, покрытый множеством слоев краски, которая слезла клочьями, как кожа после ожога. Подтянулась на подоконнике. Стекло было треснуто, но держалось. Она ударила локтем — один раз, второй. Стекло разлетелось с визгливым, детским криком — таким пронзительным, что, казалось, его услышат за десять километров. Острый осколок полоснул по тыльной стороне ладони, через перчатку. Кровь показалась сразу — яркая, алая, такая живая в этом мертвом месте. Она не почувствовала боли — только тепло, разливающееся по пальцам. И странное облегчение. Кровь течет — значит, она еще жива. Сердце бьется. Она не призрак. Она перекинула тело через подоконник, зацепившись рюкзаком за торчащий гвоздь — рванула, ткань затрещала, но выдержала — и упала наружу. Трава встретила её мягко и жестко одновременно. Мягко — потому что высокая, сухая, пружинистая, как старый матрас. Жестко — потому что под травой был асфальт, разбитый корнями, но все еще твердый, как кость. Она приземлилась на четвереньки, больно ударив коленями. Респиратор съехал набок, и она на мгновение вдохнула настоящий воздух Зоны. Это был не запах. Это был удар. Воздух пах озоном, как после грозы, но грозы не было. Пахло мокрой землей, прелыми листьями и чем-то металлическим, напоминающим кровь. И еще — странной, необъяснимой свежестью, как в высокогорье. Небо над головой было бледно-серым, с грязными прожилками облаков, похожими на растянутые ватные маты. Солнце — размытое пятно, которое не грело, а только слепило, отражаясь от мокрого асфальта. Да, асфальт был мокрым. Ночью прошел дождь. Или утром. Капли еще висели на стеблях полыни, блестели на паутине, которая покрывала оконные рамы, как кружевной саван, сотканный пауками-мутантами (если такие здесь водились). Арина встала, пошатываясь. Колени ныли, в правом что-то хрустнуло при разгибании — не перелом, но сильный ушиб. Рука кровоточила. Она сняла рюкзак, достала бинт (инструктор заставил положить — не стерильный, но чистый, сложенный в полиэтиленовый пакет), намотала поверх перчатки. Кровь быстро пропитала ткань, превратив белый бинт в алый, но хоть перестала капать. Она затянула узел зубами — резина респиратора мешала, пришлось на секунду стянуть его вниз, подбородком прижав к груди. Свежий воздух хлынул в легкие, и она почувствовала металлический привкус на языке. Тот самый, о котором говорил инструктор. «Если почувствуешь железо во рту — беги, не оглядываясь. Это не радиация. Это Зона даёт знать, что ты ей не нравишься». Она натянула респиратор обратно, проверила зажимы. Огляделась. Она была с тыльной стороны медсанчасти. Перед ней простиралась площадь — бывшая парковка для машин скорой помощи. Разметка все еще угадывалась: белые прямоугольники мест для эвакуации, покрывшиеся мхом и плесенью. Посередине парковки, как доисторический зверь, лежал реанимобиль. РАФ, белый с синей полосой. Его дверцы были распахнуты, внутри — темнота. Шина переднего колеса спущена, стекла разбиты. На крыше — пожелтевшая мигалка, похожая на глаз циклопа, который давно вытек. А дальше — здания. Однотипные пятиэтажки, панельные, с темными провалами окон. Дворы, заросшие деревьями. Березы и осины проросли сквозь асфальт, достигая третьего, четвертого этажа. Их корни, как щупальца, обвивали фундаменты, поднимали вверх плиты тротуаров, создавая картину апокалиптического сада. Там, где когда-то была детская площадка, сейчас стоял лес молодых сосен. Качели висели на перекладине, обвитые диким виноградом, словно покойники на виселице. И тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось неприличным. Она давила на уши, вызывая легкий звон — тот самый, который бывает, когда ныряешь глубоко под воду. Но не совсем тишина. Арина прислушалась, повернув голову, как зверёк, определяющий источник угрозы. Слева, где-то за гаражами, раздавался звук. Не шаги. Не голос. Капала вода. Монотонно, ритмично. Словно в городе, который умер тридцать пять лет назад, все еще текли трубы. Или кровь. Или что-то, что заменило кровь в этом месте. Она вдруг поняла, что хочет пить. Нестерпимо, до рези в горле, до першения. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. Во фляге, притороченной к рюкзаку, была вода — пол-литра, припасённая инструктором. Но пить её здесь, рядом с медсанчастью, было нельзя. Вода могла быть заражена. Всё могло быть заражено. Она подавила желание позвать на помощь. Голос в Зоне — это маяк. Для волков (дву- и четырехлапых), для военных патрулей, для тех, кто охотится. Она посмотрела на медсанчасть, из которой только что выпрыгнула. Окно — зияющая дыра с зубьями стекла. На втором этаже — то самое окно, из которого она смотрела на скелет на клумбе. Сейчас оно было пустым и темным. Но Арина знала, что за ним, в глубине коридора, еще открыта дверь процедурной. И что-то там движется. Она вдруг заметила движение. Не в окне — ниже. В дверях главного входа, с фасадной стороны. Мелькнула тень. Быстрая, почти неуловимая. Чья-то фигура скользнула внутрь. Или наружу? Арина замерла, сжавшись, вжавшись в стену, спиной чувствуя холод бетона через куртку. Сердце забилось где-то в горле. Она простояла так минуту. Две. Ничего не произошло. Надо уходить. Но куда? У неё была карта. Не бумажная — в голове. Инструктор — тот самый кривой сталкер по кличке «Рыжий» (прозвище не имело никакого отношения к цвету волос — их у него не было, а было шрам вместо половины лица и выжженная бровь) — вдалбливал маршрут как таблицу умножения. «Из медсанчасти №126, блок Б, ты идешь на юго-восток. Мимо гаражей, потом через школу, потом через рынок. Там, за рынком, — стадион. На стадионе — точка сбора. Если выживешь — там будет вертолёт. Каждый вторник, ровно в полдень. Не опоздаешь — живая. Опоздаешь — следующий вторник в гробу». Какой сегодня день? Она потеряла счет. Суббота? Воскресенье? Понедельник? Они вырубили её, и она не знала, сколько прошло. Может, сутки. Может, трое. Она попыталась вспомнить последнее, что видела перед уколом: небо, серое, с редкими звёздами. Был вечер. И часы на руке у одного из тех, кто её тащил, показывали без пятнадцати десять. Но те часы могли врать. Всё могло врать. — Полдень, — прошептала она, пробуя слово на вкус. Солнце стояло низко — не полдень, скорее утро. Часов девять-десять. У неё есть два-три часа, чтобы дойти до стадиона. Если вертолёт вообще прилетит. Если тот мужчина с часами не обманул. Она закрепила респиратор, поправила капюшон. Кровь на руке уже начала подсыхать, бинт стал жестким, как корка. Боль пришла — острая, режущая, когда она согнула пальцы. Но терпимо. Арина двинулась вдоль стены медсанчасти, стараясь держаться в тени здания, не выходить на открытое пространство. Тень здесь была не спасением от солнца — солнца почти не было. Тень была маскировкой. В ней её силуэт сливался с серыми панелями. Она ступала бесшумно, ставя ногу с пятки на носок, как учил Рыжий: «Шуршишь — ты еда. Не шуршишь — ты охотник». Она прошла мимо угла здания. Там, с фасадной стороны, был главный вход. Колоннада, пандус для каталок, разбитые ступени. Над дверью — вывеска «Медико-санитарная часть № 126». Буквы «М» не хватало, осталось «едико-санитарная». И ниже, приклеенная к стеклу, уже изнутри, табличка — «Режимный объект. Посторонним вход воспрещен». На ступенях лежали венки. Искусственные, из пластика и ткани, выцветшие до розового и голубого. Ленты на них истлели, но слова еще можно было разобрать: «Ликвидаторам аварии на ЧАЭС». Траурная лента была придавлена камнем. Камень — обычный булыжник, серый, с острыми гранями. Кто-то пришёл сюда уже после эвакуации. Через год? Через десять? Положил венок и ушёл. Может быть, сын. Может быть, вдова. Арина почувствовала, как комок подступает к горлу. Не от страха. От какой-то странной, необъяснимой нежности к этим мертвым. К тем, кто лез в пекло без защиты, просто потому что «надо». К тем, кто потом годами умирал от рака крови и лейкоза, а правительство выдавало им справки «инвалид 2-й группы, причина — общее заболевание». Она изучала это в университете. Цифры: 600 тысяч ликвидаторов, десятки тысяч умерших, сотни тысяч инвалидов. Но сейчас, стоя на их пороге, она поняла: цифры и документы — ложь. Истина здесь, в этой тишине, в этих венках, которые никто не убирал тридцать пять лет. Она заставила себя отвернуться. Слезы наворачивались на глаза, но она не позволила им упасть. Соль разъест кожу под респиратором, начнется раздражение. В Зоне нельзя плакать. Слезы — это слабость. А слабость — это смерть. Она пошла к гаражам, огибая медсанчасть по дуге, чтобы не приближаться к входу, где мелькнула тень. Гаражи были металлическими, одностворчатыми, выстроенными в два ряда. Когда-то они были выкрашены в синий и зеленый — цвета советского благополучия. Ржавчина съела их почти полностью: крыши провалились, стены пошли пузырями, похожими на осины. Между гаражами росли кусты — дикая смородина, высокая, колючая. Ягоды на ней были черными, мелкими, но почему-то неестественно блестящими, как маленькие шарики ртути. Арина не стала их трогать. Инструктор говорил: «В Зоне ничего не ешь. Ни ягод, ни грибов, ни воздуха не глотай лишнего. Даже если ягода выглядит нормально — она может накопить цезий-137 в тысячу раз больше фона. Одна горсть — и твоя щитовидная железа скажет „прощай“». Она шла между гаражами, ступая по битому стеклу и чему-то мягкому, похожему на старые тряпки. Оказалось — одежда. Чья-то куртка, ватник, распластанный на земле, вросший в грязь. Рядом — ботинок. Один. Кирзовый, с подошвой, оторванной наполовину. Арина подумала: может, человек споткнулся, упал, снял обувь, чтобы идти дальше босиком? Или его волокли, и ботинок соскочил. Или он сам снял, когда ноги распухли от лучевой отеки. В учебниках по радиационной медицине были фотографии: ноги ликвидаторов, распухшие до размеров арбузов, кожа лоснится, лопается, сочится сукровицей. Она почти прошла последний гараж, когда увидела реанимобиль с другой стороны. Решила заглянуть внутрь — не из любопытства, а из практического расчёта. В машине могли остаться медикаменты, бинты, фонарики, даже оружие. Она осторожно приблизилась к открытой боковой двери. Внутри пахло кожаными сиденьями, рвотой и чем-то сладким, тошнотворным. Салон был разгромлен: носилки скомканы, ящики с инструментами вывалены на пол, ампулы рассыпаны и раздавлены. На полу — лужа засохшей жидкости, похожей на смолу. Кто-то уже побывал здесь до неё. И не один раз — судя по слою пыли на следах обуви. Арина заметила в углу, под водительским сиденьем, блестящий предмет. Нагнулась, вытянула. Фонарик. Старый, советский, с красным фильтром. Она нажала кнопку — не загорелся. Батарейки сели. Но сам фонарик мог пригодиться — батарейки можно найти. Она сунула его в карман и уже хотела выйти, как услышала шаги. Не сверху. Сбоку. Справа, из-за стены гаража. Кто-то шел по параллельному проходу, метрах в пятнадцати от неё. Шаги были быстрыми, легкими, не такими тяжелыми, как на лестнице. Женские? Или подростка? Шаги не скрывались — наоборот, они шли открыто, почти небрежно, как человек, который уверен в своей безопасности. Арина замерла, прижавшись к проржавевшей стене гаража. Ржавчина осыпалась на плечи мелкой коричневой пылью, щекотала шею. Она задержала дыхание. Респиратор прилип к лицу, стало трудно дышать. Но она терпела. Шаги приближались. Скоро они поравняются с углом. Скоро тот, кто идет, свернет в её проход. Правая рука Арины нащупала в кармане куртки единственное оружие — перочинный нож. Маленький, туповатый, с отломанным кончиком — подарок отца, который она возила с собой как память. Им можно разве что веревку перерезать или банку консервную открыть. Против человека — бесполезен. Но пальцы все равно сжали рукоятку, и тонкая металлическая пластинка больно впилась в ладонь. Шаги остановились. За стеной — тишина. Такая же ватная, как и везде. Потом раздался звук — шорох. Бумаги? Нет, пластика. Кто-то разворачивал упаковку. Потом — чавканье. Жадное, быстрое, с причмокиванием. Кто-то ел. И ел с таким аппетитом, с такой звериной радостью, что Арине на мгновение показалось, будто она слышит, как пища пережевывается, смачивается слюной, проглатывается. Арина медленно, миллиметр за миллиметром, высунула голову из-за угла. Она увидела спину. Человек сидел на корточках, спиной к ней. На нем был грязный, заляпанный чем-то темным камуфляж, явно не военный — скорее охотничий, с пятнистым рисунком «леопард», вылинявшим до серо-зеленого. На голове — вязаная шапка-ушанка, несмотря на прохладную погоду, уши торчали в разные стороны. Человек был худым, почти истощенным, лопатки выпирали под тканью камуфляжа, позвоночник проступал бугорками. Он что-то держал в руках — банку консервов. «Сайра». Этикетка облезла, но буквы еще угадывались: красная рыба на синем фоне, золотистые буквы. Он ел прямо из банки пальцами, торопливо, давясь, издавая горловые, почти звериные звуки. Временами он подносил банку к лицу и пил рассол, запрокидывая голову, и тогда Арина видела его кадык, ходивший ходуном. Сталкер. Одиночка. Или нет? Арина хотела окликнуть его. Попросить помощи. Спросить дорогу до стадиона. Но что-то остановило. Инстинкт, который она не могла объяснить. Запах? Нет, ветер дул в её сторону, и она чувствовала только запах гаража — масла, ржавчины и сырости. Может быть, поза? Слишком неестественно прямая спина для человека, который просто ест. Или то, как он держал голову — чуть наклоненной, но ухо было повернуто в её сторону. Он знал, что она здесь. Он её уже давно слышал. И тут человек заговорил. Не оборачиваясь. Голос — низкий, с хрипотцой, прокуренный до скрежета, но странно спокойный, даже ласковый, как у сельского учителя, который объясняет ребенку, почему дважды два — четыре. — Выходи, выходи, птичка. Я тебя уже давно слышу. С того самого окна, когда ты на скелет смотрела. Хорошо смотрела. С уважением. Не отворачивалась. Это редкость. Арина похолодела. Её заметили. С того самого момента? Он следил за ней с самого начала? Сидел здесь, в гаражах, и наблюдал, как она бежит по коридору, выпрыгивает в окно, перевязывает руку? — Я не хочу тебе зла, — продолжал голос, и в нем прорезалась усталая искренность. — Если б хотел, мог бы взять тебя ещё там, на парковке, когда ты из окна вылезла. Ты на правую ногу приземлилась неудачно, колено подвернула. До сих пор прихрамываешь, когда думаешь, что никто не видит. У тебя связки растянуты. Надо холод приложить. Но холода у нас тут — полно. Он обернулся. Лицо его было уродливым не от природы — от жизни. Через левую щеку, от скулы до подбородка, тянулся рубец, старый, белый, как след от ожога или от удара ножом. Шея и часть подбородка были в мелких шрамах — оспинах, возможно, от вскипевшей смолы или кислоты. Глаза — серые, выцветшие, но живые, цепкие, с мелкими красными прожилками в белках. Губы потрескались, зубы желтые, передних не хватало. Но в его взгляде не было угрозы. Была усталость и... голод. Не только физический. Голод по живому разговору. По человеческому взгляду. Арина не двинулась с места. Нож оставался в руке. — Кто ты? — спросила она. Голос сквозь респиратор прозвучал глухо, механически, как по радио. Человек усмехнулся, обнажив щербатые зубы. Потом вытер рот тыльной стороной ладони — широким, размашистым жестом, оставившим на щеке жирный след от рыбьего рассола. — Меня зовут Хорёк. Не по паспорту, конечно, но тут у всех клички. А ты, я смотрю, новенькая. Первый раз в Зоне? Дрожишь вся. Это нормально. Первый месяц дрожишь, второй — привыкаешь, третий — начинаешь слышать голоса. Шучу. А может, и нет. Снимай респиратор, я не кусаюсь. Хотя по виду моему можно подумать, что кусаюсь. Он доел консервы, выбросил банку в траву, облизал пальцы один за другим и вытер их о штаны, прямо о колени, не стесняясь. — Слушай, девочка. — Он вдруг стал серьезным, голос понизился до шепота, хотя вокруг никого не было. — У нас мало времени. Очень мало. То, что открыло дверь в процедурной, — это не человек. И не животное. Это то, что осталось от человека, который слишком долго тут пробыл. Трансмутировал. Мы их называем «тени». Они не бегают быстро, но они терпеливые. И они чуют живую плоть за километр. Сейчас он спустился в подвал, но через полчаса вернется. Нам нужно вскрыть сейф в процедурной, пока его нет. Ты — новая, у тебя свежая кровь. Твои гормоны, твой пот, твой страх — для тени это как набат. Он будет чуять тебя сильнее, чем меня. Значит, ты — приманка. — Что? — Арина попятилась, наступила на битое стекло, и оно хрустнуло с резким, неприятным звуком. — Погоди, не кипятись. — Хорёк поднял обе ладони, показывая, что безоружен. — Приманка в хорошем смысле. Ты отвлекаешь, я беру кейс. Потом делим содержимое. Мне нужна одна ампула — зеленая, с маркировкой «А-12». Остальное — твое. Идет? Или ты пойдешь одна, и тогда эта тень сожрет тебя прямо в коридоре. Я видел, что они делают с людьми. Ты не хочешь это видеть. Поверь старому хорьку, повидавшему всякое. Арина смотрела на него, пытаясь прочитать правду. В Зоне не верят никому. Даже себе. Но он сказал одну вещь, которая заставила её задуматься: «Трансмутировал». Это слово она встречала в закрытых документах, которые выкладывали на форумах сталкеров. Теория о том, что высокие дозы радиации в сочетании с некоторыми изотопами могут вызывать не рак, а... изменения. Долговременные, мутагенные. Люди, которые не уехали в 86-м и остались в Зоне, спрятались в подвалах, питались зараженным, через поколения превращались в нечто другое. Не мутантов в смысле монстров с клыками, а... опустошенных. Пустых внутри. С отсутствующим инстинктом самосохранения, но с гипертрофированной жаждой плоти. — А ты сам откуда знаешь про кейс? — спросила Арина, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрожал. — Тебя тоже наняли? — Меня? — Хорёк усмехнулся, и в усмешке этой была такая горечь, что Арине стало не по себе. — Нет. Я тут живу. Уже десять лет. Был когда-то инженером на «Гидропроекте». Приехал сюда в 2005-м, на вахту — обследовать дамбу, которая охлаждает пруд-охладитель. А потом... не захотел уезжать. Понимаешь, птичка, там, за колючей проволокой, люди. А здесь — никого. Никого, кто бы врал, обманывал, предавал. Только правда. Зона никогда не врёт. Если она хочет тебя убить — она убьёт. Если хочет отпустить — отпустит. Это честно. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на заросли полыни, и добавил тише: — А про кейс знают все, кто ходит по этим местам. Легенда ходит, что там — панацея от радиации. Таблетка, которая чистит организм за сутки. Говорят, наши — российские и белорусские — в восьмидесятых разработали, да не успели испытать. Потом — развал Союза, всё забыли. А ампулы так и остались в сейфе. Только мало кто до них доходил. Потому что блок Б — проклятое место. Все, кто заходил, или сходили с ума, или пропадали. А теперь, видимо, твоя очередь, птичка. Он встал во весь рост. Оказался выше, чем казался — почти под два метра, тощий, как жердь, но в его руках, которые он сложил на груди, чувствовалась сила. Такая же, как у старых, битых жизнью людей, которые привыкли выживать там, где выжить невозможно. На поясе у него висела кобура — самодельная, из старой кожи, но Арина не знала, есть ли там пистолет. Может, пустая. Может, нет. — Ладно, — сказала она после долгой паузы. Слова давались с трудом, как будто их приходилось выталкивать из себя. — Но если ты меня обманешь — я тебя... я найду способ тебя убить. — Договорились, — кивнул Хорёк. Он не улыбнулся — только кивнул, и этого было достаточно. — А теперь слушай план. Идем с черного хода, через подвал. Там темно, но я знаю путь, я эти коридоры как свои пять пальцев знаю. Ты идешь впереди, на расстоянии десяти метров. Я — сзади, в тени. Когда тень появится — а она появится, она всегда приходит на запах нового мяса — ты бежишь в процедурную, быстро открываешь сейф (код 140886 — день аварии, детка, они все такие сентиментальные, врачи эти), хватаешь кейс и бежишь обратно к выходу на крышу. Я буду ждать там с лестницей. Вопросы? — Сотни, — ответила Арина. — Но главный: почему ты не взял кейс сам? За десять лет? Ты же знаешь код, знаешь коридоры. Хорёк посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — может быть, страх. — Потому что тень знает мой запах. Я для неё уже не живой. Я для неё — как старая мебель. А ты — свежая кровь. Она пойдет за тобой, как голодный волк за ягнёнком. И тогда я смогу пройти. Жестоко? Да. Но это Зона. Он отвернулся и пошёл к двери подвала, которая оказалась прямо за углом гаража — низкая, металлическая, с треугольной ручкой, обмотанной синей изолентой. — Пошли. Время — радиация. Чем дольше мы тут стоим, тем меньше у нас шансов. Арина сделала шаг, потом другой. Ноги не слушались, как чужие. Но она пересилила себя. Они вошли в подвал. Тьма была абсолютной. Не той сумеречной темнотой, которая бывает ночью, когда глаза привыкают и начинают различать силуэты. Нет, это была чернильная, вязкая тьма, которая давила на глазные яблоки, заставляла их гореть. Арина моргнула несколько раз — ничего не изменилось. Она ослепла. — Руку дай, — раздался голос Хорька сзади. — Я тебя проведу. Только не бойся, моя рука холодная — это от того, что я тут долго живу, кровь плохо циркулирует. Она протянула руку назад, и чьи-то пальцы — жесткие, как проволока, с длинными ногтями — сжали её запястье. Хватка была сильной, но не болезненной. — Идем. Считай ступеньки. Их тринадцать, потом поворот налево. Не наступай на пятую — она проваливается. Они двинулись вниз. Арина пересчитала ступени: одна, две, три, четыре. На пятой она машинально обошла её, шагнув шире, и почувствовала, как под подошвой провалилась пустота — всего на секунду, и снова твердая земля. Шестая, седьмая... Подвал пах землей, плесенью, чем-то химическим — возможно, разлитыми дезинфицирующими средствами. И еще — странной сладостью, как от гниющих цветов. Влажность была такой высокой, что на респираторе оседал конденсат, и дышать становилось все труднее. Поворот. Теперь они шли по коридору. Арина почувствовала ногами, что пол стал бетонным, ровным, но скользким — покрытым слизью или мхом. Где-то вдалеке капала вода, монотонно, гипнотически. — Хорёк, — прошептала она, — а что, если эта тень уже вернулась? Если она ждет нас в процедурной? — Тогда мы услышим её раньше, чем увидим, — ответил он тихо. — Они не умеют дышать бесшумно. У них легкие — как старые меха, свистят при вдохе. Если услышишь свист — падай на пол и не двигайся. Они не видят неподвижное. Только движение. — А ты? — А я буду рядом. Не бойся. Они прошли еще метров двадцать. Впереди, наконец, показался слабый, призрачный свет — мутный прямоугольник дверного проема, ведущего в основной коридор первого этажа. Арина уже различала стены: трубы, идущие вдоль потолка, счетчики с разбитыми стеклами, какие-то рычаги. Хорёк отпустил её руку. — Теперь ты первая. Иди медленно, не спеши. Дойдешь до конца коридора, там будет дверь с табличкой «Лаборатория». Слева — туалет, не сворачивай. Прямо — лестница на второй этаж. Поднимешься, там сразу процедурная. Сейф — за ширмой, в углу. Код я сказал. Поняла? — Поняла. — Иди. Арина шагнула в серый свет. Первое, что она увидела, — длинный коридор с выбитыми окнами в торце. Ветер колыхал шторы — когда-то белые, теперь серые, с черными пятнами плесени. Они двигались медленно, как призраки. Она сделала несколько шагов. Тишина. Только её дыхание, усиленное респиратором, и капли воды где-то далеко. И вдруг — свист. Тихий, прерывистый, похожий на звук, который издает старая гармонь, когда меха сжимаются. Свист доносился сверху. С лестницы. Арина замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой, гулко отдаваясь в висках. Она почувствовала, как кровь отливает от лица, как холодеют пальцы. Свист приближался. Она опустилась на корточки, прижалась спиной к стене, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Глаза расширились, пытаясь разглядеть фигуру на лестнице. Сначала она увидела тень. Длинную, неестественно вытянутую тень, которая скользнула по стене, изгибаясь, как змея. Потом — силуэт. Высокий, сутулый, одетый во что-то темное, похожее на больничный халат, но грязный, изорванный. Голова была опущена, волос — нет, не волос, а редкие, белые пряди, похожие на паутину, свисали до плеч. И руки — слишком длинные, с огромными кистями, пальцы скрючены, как когти. Существо двигалось медленно, переставляя ноги с трудом, волоча их, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий. Но свист — свист становился громче. Это был не просто звук дыхания. Это был сигнал. Охота началась. Арина прижала ладонь к респиратору, чтобы заглушить даже этот звук. Она перестала дышать вообще. Глаза слезились, в легких жгло. Существо прошло мимо. В двух метрах от неё. Она видела, как халат колышется, как из-под подола виднеются босые ступни — синие, распухшие, с треснувшими ногтями. Оно прошло в коридор, в сторону регистратуры, и скрылось за углом. Свист затих. Арина ждала. Считала секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Тишина. Она встала, пошатываясь, и бросилась к лестнице. Берцы стучали по кафелю, и она уже не пыталась скрыть звук. Вверх, на второй этаж. Перила — холодные, скользкие. Дыхание рваное, в груди колет. Второй этаж. Коридор. Вот она, процедурная. Дверь открыта настежь — та самая, из которой она выбежала. Арина влетела внутрь. Сейф стоял в углу, за ширмой с выцветшим рисунком (на ней когда-то были изображены сосны и белки, теперь — расплывчатые пятна). Сейф был маленьким, навесным, серого цвета, с круглой ручкой-барашком. Арина подбежала, ввела код: 1-4-0-8-8-6. Ручка повернулась с сухим щелчком. Она открыла дверцу. Внутри, на полке, лежал кейс. Темно-синий, с потертой ручкой, с серебристой накладкой, на которой было выгравировано: «Секретно. Инв. № 084/86». Рядом — картонная коробка, перевязанная резинкой, которая рассыпалась в прах, едва Арина к ней прикоснулась. В коробке — ампулы. Зеленые, с белыми этикетками, заполненные мутноватой жидкостью. Та самая «А-12», которую хотел Хорёк. Она схватила кейс. Он был тяжелым — килограмма три, не меньше. Прижала к груди. И в этот момент свист раздался снова. Прямо за дверью. Существо вернулось. Арина развернулась, готовая бежать, но в дверях стоял Хорёк. Его лицо было бледным, глаза расширены. — За мной! — крикнул он и побежал в противоположную сторону коридора — к запасной лестнице, ведущей на крышу. Она рванула за ним. Кейс бился о бедро, мешая бежать. Сзади, в процедурной, раздался звук — не шаги, не свист. Плач. Тонкий, жалобный, детский плач. Существо плакало. Но Арина не обернулась. Она бежала вслед за Хорьком, который уже откинул крышку люка на крыше, и в серое небо хлынул свежий ветер — свинцовый ветер Зоны, несущий запах свободы. Она выбралась на крышу. Хорёк захлопнул люк и задвинул засов. — Есть! — выдохнул он, глядя на кейс в её руках. — Теперь быстро на стадион. Вертолет через час. Бежим. И они побежали по мокрому рубероиду, перепрыгивая через воронки и провалы, туда, где за деревьями маячили очертания стадиона.

Глава 3.

Мёртвый стадион

Они бежали по крыше, и рубероид прогибался под ногами, как старая кожа. Арина чувствовала, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике, как кейс тяжело бьёт по бедру, оставляя синяк поверх синяка. Лёгкие горели, несмотря на респиратор. Воздух был сырым и холодным, он врывался в фильтры с присвистом, и каждый вдох требовал усилий. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, оставляя на лице солёные разводы. Ноги наливались свинцом. Берцы, которые казались удобными во время тренировок в Минске, сейчас весили по десять килограммов каждый. Она спотыкалась на каждой трещине, каждый раз чудом удерживая равновесие, вытягивая вперёд руку с кейсом. Хорёк бежал впереди, легко перепрыгивая через воронки и провалы, словно знал крышу как свою кухню. Его тощая фигура в пятнистом камуфляже мелькала среди вентиляционных труб и антенн, оставшихся от прошлой жизни. Над ними нависало серое небо — тяжёлое, низкое, будто готовое рухнуть. Облака ползли медленно, как ледники, и где-то далеко на западе небо было чернее, почти фиолетовое — там собирался дождь. Или что-то похуже. — Живее! — крикнул Хорёк, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, но разборчиво. — Крыша старая, вон та секция справа — прогнила насквозь, обходи слева! Арина свернула, огибая место, где рубероид вздулся огромным пузырём, из-под которого сочилась чёрная, маслянистая жидкость. Запах гудрона ударил в нос даже сквозь респиратор — сладковатый, тошнотворный. Она перепрыгнула через какую-то трубу, покрытую инеем ржавчины, и чуть не поскользнулась на мху, который растил здесь свой вековечный зелёный ковёр. Сзади, где-то глубоко внизу, из провала люка донёсся приглушённый звук. Не свист — глухой удар. И ещё один. Существо пыталось выбить засов. Арина ускорилась, насколько могла, но ноги уже не слушались. Мышцы дрожали, в правой икре что-то резко кольнуло — судорога. Она взвыла сквозь зубы, остановилась, выгнула носок, массируя голень через грубую ткань штанов. — Не останавливайся! — Хорёк вернулся, схватил её за локоть. Пальцы у него были ледяные и цепкие, как клещи. — Сейчас не время для театра. Перетерпи. Там, на стадионе, я дам тебе воды и соли. Судороги от обезвоживания. Ты давно пила? — Не помню, — призналась Арина, заставляя себя бежать дальше. Кейс она перехватила поудобнее — прижала к груди обеими руками, чтобы не болтался. — В Зоне надо пить каждые полчаса, — наставлял Хорёк, не сбавляя темпа. — По глотку. Маленькими глотками. Иначе кровь густеет, сердце не качает. А когда сердце не качает — ты уже не человек, ты мясо. Для теней, для волков, для мародёров. Поняла? — Поняла, — выдохнула она. — Воды у меня нет. Всё во фляге, но инструктор сказал, что нельзя пить в здании. — Умный инструктор, — кивнул Хорёк. — Но сейчас мы на крыше, и вода тебе нужна. Пей. Она скинула рюкзак на ходу, расстегнула клапан, достала флягу — алюминиевую, старую, с вмятинами. Отвинтила крышку, сделала глоток. Вода была тёплой, отдавала пластиком, но показалась нектаром. Она проглотила, чувствуя, как влага растекается по пересохшему горлу, как проходит ком, стоявший там последние полчаса. Ещё глоток. Ещё. — Хватит, — остановил её Хорёк. — Не захлёбывайся. Маленькими глотками, я сказал. Вода в Зоне — это золото. Не транжирь. Она завинтила крышку, сунула флягу обратно. Они вышли на край крыши. Впереди был провал — метра три в ширину, до соседнего здания, примыкавшего к медсанчасти когда-то, а теперь отстоявшего на расстоянии из-за обрушившейся стены. Внизу, на глубине четырёх этажей, зияла чёрная пустота двора-колодца, заросшего крапивой в человеческий рост. Крапива стояла стеной, высокая, сочная, неестественно зелёная, с огромными листьями — будто напилась радиации и выросла на стероидах. — Прыгаем, — сказал Хорёк и без колебаний перелетел через провал, приземлившись на том краю с кошачьей мягкостью. Он обернулся, протянул руку. — Давай! Арина посмотрела вниз. Голова закружилась. Три метра по горизонтали и четыре этажа по вертикали. Если не допрыгнет — сломает спину о бетон, и крапива будет расти на ней же через месяц. — Не думай! — крикнул Хорёк. — Думать будешь потом. Прыгай! Она отступила на шаг, разбежалась, что было сил, и оттолкнулась. В воздухе ей показалось, что время остановилось. Она видела каждую трещину на стене напротив, каждый лист крапивы внизу, каждую морщинку на лице Хорька, который уже ловил её за руку. Кейс выскочил из рук, полетел вниз, и она вскрикнула, но в тот же миг пальцы Хорька сомкнулись на её запястье, дёрнули вверх, и она рухнула на колени на край крыши, больно ударившись коленями, но — живая. Кейс, к счастью, не упал — он зацепился ремнём за кисть, и висел теперь, раскачиваясь, в полуметре над пропастью. Арина резко дёрнула его к себе, прижала, как ребёнка. — Дура, — выдохнул Хорёк без злобы. — Кейс пристёгивай к поясу. Иначе следующий раз не успею. Она дрожащими руками нашла карабин на поясе рюкзака, закрепила на ручке кейса. Теперь он болтался сбоку, но хотя бы не выпадет. — Идём. До стадиона — десять минут быстрым шагом. Но сначала — вниз. Здесь лестница. Они спустились по пожарной лестнице, привинченной к стене снаружи здания. Ступеньки были ржавыми, шатались, некоторые отсутствовали. Арина ступала осторожно, держась за перила обеими руками, не глядя вниз. Хорёк спускался быстро, как обезьяна, иногда подсаживая её, когда пролёт был слишком высок. Оказавшись на земле, они нырнули в тень между домами. Здесь город предстал во всей своей мертвенной красе. Пятиэтажки стояли вплотную друг к другу, образуя узкие ущелья. Асфальт вздыбился корнями деревьев — берёзы, клёны, осины лезли прямо из трещин, достигая высоты третьего этажа. Местами фасады домов были увиты диким виноградом, который создавал причудливые зелёные занавеси. Окна — пустые, чёрные, некоторые были разбиты, и из них, как язык, торчала старая оконная рама с остатками стекла. Пахло здесь по-другому. Не металлом и плесенью, а землёй, листвой, мокрой корой — настоящим лесом, но лесом странным, слишком сладким, с горьковатым привкусом. Арина заметила, что на берёзах кора была неестественно белой, почти светящейся, а листья осин дрожали даже без ветра. Ветра не было — полный штиль, но листья дрожали, издавая сухой шелест, похожий на шёпот. — Не обращай внимания, — сказал Хорёк, заметив её взгляд. — Это Зона дышит. У неё нет лёгких, но она дышит. Ученые говорят — электромагнитные поля, радиационная ионизация воздуха. А я говорю — духи. Те, кто здесь умер, не могут уйти. Они шелестят листьями, чтобы мы их помнили.Арина передёрнула плечами. Шёпот усиливался, когда они проходили мимо особо густых зарослей. Ей казалось, что она различает слова — не на русском, не на белорусском, на каком-то древнем языке, который понимает только подсознание. Инстинкт подсказывал: не вслушивайся. — Сколько ты здесь живёшь? — спросила она, чтобы отвлечься от шёпота. — Десять лет, — ответил Хорёк, не оборачиваясь. — Пришёл в 2015-м, с вахты. В 2014-м, помнишь, был майдан? Потом Крым, потом Донбасс. Я не политический, я инженер. Но приехал сюда, на «Гидропроект», обследовать дамбу. А потом... — он запнулся, перешагнул через упавший дорожный знак «Осторожно, дети!». Знак проржавел, изображение детей почти стёрлось. — Потом я понял, что мне некуда возвращаться. Жена ушла к другому ещё до майдана. Дочь выросла, позвонила раз в год на день рождения, а потом перестала. Родители умерли. В Минске у меня — пустая квартира, соседи, которые не здороваются. А здесь — тишина. И я нужен здесь. Я знаю эти трубы, эти коллекторы, знаю, где вода течёт, а где стоячая. Меня сталкеры уважают. Я — как маяк. «Иди к Хорьку» — говорят. — И много вас? Сталкеров? — В белорусской зоне — немного. Человек двадцать, не больше. Украинская зона больше, там сотни. Но у нас — заповедник. Строгий режим. Патрули летают, блокпосты на каждой дороге. Так что мы — как партизаны. Спрятались в лесах и болотах. У каждого своя нора. У меня — бывшая трансформаторная будка за стадионом. Там сухо, тепло, есть печка. Они вышли на небольшую площадь. Когда-то здесь, наверное, был рынок или сквер. Сейчас — пустырь, заросший бурьяном, с одиноким фонарным столбом, который накренился под углом в тридцать градусов, как Пизанская башня. На столбе висел динамик — громкоговоритель советского образца, с сеткой, проржавевшей до дыр. Арина задрала голову — динамик был тих, но ей показалось, что из него сейчас раздастся голос диктора: «Внимание, внимание! Проводится плановая эвакуация населения...». Не раздалось. Только ветер гулял по проводам, издавая тонкий, заунывный гул. — Стадион — за теми деревьями, — Хорёк указал на густую стену сосен, выросших на месте бывшей аллеи. — Пройдём через парк. Там опасно — иногда бродят волки. Не серые, обычные. Волков тут много, они не боятся человека, потому что человек здесь — редкая еда. Если увидим — залезаем на дерево. Договорились? — Договорились. Они вошли в парк. Деревья сомкнулись над головой, создав полумрак. Солнце не пробивалось сквозь плотные кроны — вместо него был рассеянный, зеленоватый свет, как под водой. Земля под ногами была мягкой, устланной толстым слоем прелых листьев, в которых утопали ноги по щиколотку. Влажность подскочила до ста процентов — респиратор запотевал изнутри, и Арина каждые несколько секунд вытирала лицо ладонью. Здесь, в парке, тишина была другой. Не мёртвой — живой, но настороженной. Она слышала, как где-то в глубине треснула ветка — кто-то или что-то двинулось, замерло, двинулось снова. Хорёк замедлил шаг, вытащил из-за пояса нож — не кухонный, не перочинный, а настоящий охотничий, с широким лезвием и зазубринами на обухе. Арина заметила, что рукоять обмотана чёрной изолентой — для лучшего хвата. — Тихо, — прошептал он одними губами. — Слева. Десять метров. Кто-то крупный. Они замерли. Арина прижалась спиной к стволу старого клёна, чувствуя кору — холодную, шершавую, с наростами. Кейс она задвинула за спину, чтобы не блестел. Сердце стучало так громко, что она боялась — его услышат. Она попыталась замедлить дыхание — вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на шесть. Не получалось. Страх сжимал грудную клетку, не давая лёгким расправиться. Из кустов вышла собака. Не волк — собака. Огромная, чёрная, с жёлтыми подпалинами на лапах, похожая на овчарку, но крупнее, с более массивной головой и глубоко посаженными глазами, которые светились желтоватым светом в полумраке. Шерсть на ней висела клочьями, на боку зияла рана — старая, зажившая, но без шерсти, розовая, как свежий рубец. Собака смотрела на них не рыча, не скалясь, а просто стояла, опустив голову, и смотрела. В её взгляде не было злобы. Было любопытство. И голод. — Это Джульбарс, — тихо сказал Хорёк, расслабляясь и убирая нож. — Не бойся. Он тут главный сторож. Только не делай резких движений. Собака шагнула ближе, ткнулась носом в ногу Хорька, затем повернула морду к Арине. Принюхалась. Из пасти вырвалось тихое, почти неслышное урчание. Джульбарс лизнул её руку — шершавым, горячим языком, и Арина вздрогнула, но не от страха. Язык был живым, тёплым — первое живое тепло, которого она коснулась за всё время в Зоне. — Он хороший, — сказал Хорёк. — Оставшиеся собаки в городе — они выжили сами, без людей. Они умнее волков. Джульбарс знает всех сталкеров. Он никогда не нападёт на своего. А ты теперь своя. Он чует запах кейса? — он нахмурился. — Или запах ампул. Собаки чувствуют радиацию. Может, он чует, что ты опасна. Собака вдруг отпрянула, заскулила и, поджав хвост, убежала в кусты, сломав несколько веток. — Ушёл, — удивился Хорёк. — Странно. Обычно он нас провожает до стадиона. — Может, тень из медсанчасти вышла? — предположила Арина, оглядываясь. Лес за спиной был неподвижен. — Может быть. Но Джульбарс боится теней. Они его гоняли пару раз, чуть не загрызли. Так что он знает, когда надо уносить ноги. Они ускорили шаг. Парк закончился так же внезапно, как начался. Деревья расступились, и перед ними открылся стадион. Когда-то это был гордость города — типовой стадион на пять тысяч мест, с беговыми дорожками, футбольным полем и трибунами под бетонным навесом. Теперь он выглядел как арена для гладиаторов после землетрясения. Футбольное поле заросло бурьяном и молодыми берёзками — некоторые достигли высоты двух-трёх метров. Беговые дорожки потрескались, сквозь асфальт проросла трава. Трибуны покрылись мхом и лишайником, кое-где бетон обрушился, открывая арматуру, торчащую, как ребра мертвеца. Табло — огромное электронное табло на западной трибуне — было разбито. Часть лампочек выпала, оставшиеся тускло отражали серый свет. А на самом верху, на флагштоке, висел флаг — не белорусский, не советский, а какой-то странный, чёрный, с белым кругом посередине. Хорёк проследил её взгляд. — Мародёры повесили, — буркнул он. — Думают, что так они тут хозяева. Но хозяин здесь один — Зона. А они — гости. Временные. Они спустились по бетонным ступеням, местами заваленным битым стеклом и мусором. Внизу, под трибуной, были раздевалки, тренерские, складские помещения. Хорёк направился к одной из дверей, обитой ржавым железом. На двери мелом было написано «Х» — коряво, но разборчиво. — Моя нора, — пояснил он. — Точка сбора не здесь. Точка сбора — на самом поле, возле центрального круга. Но туда мы выйдем, когда вертолёт будет близко. Сейчас — передохнём. Он открыл дверь. Внутри пахло дымом, сухарями, старыми тряпками и ещё чем-то — возможно, консервами и машинным маслом. Помещение было маленьким — квадратов двенадцать, с низким потолком, на котором висела тусклая лампочка на проводе (газовая горелка, поняла Арина — маленький баллон пропана давал свет и тепло). В углу стояла железная печка-буржуйка, труба от неё уходила в потолок. Вдоль стен — нары, застеленные спальниками и одеялами. На столе — керосиновая лампа, кружки, ложки, открытые консервные банки. На стенах — газеты, вырезки, карты. Арина заметила карту Зоны — огромную, самодельную, с пометками красным фломастером: «волки», «тени», «патруль», «вода». — Садись, — кивнул Хорёк на нары. — Отдышись. Я поставлю чай. — Чай? — переспросила Арина, не веря ушам. — А что, мы дикари? Чай есть. Правда, без сахара, сахар давно кончился. Но заварка ещё прошлогодняя, из пакетиков. Я завариваю кипятком из печки. Он подошёл к печке, открыл заслонку, подбросил щепок — они зашипели, загорелись. Пламя осветило его лицо, и Арина впервые рассмотрела его по-настоящему. Под слоем грязи и шрамов это было лицо человека, которому лет пятьдесят, но выглядел он на семьдесят. Глубокая морщина между бровей, веки набрякшие, уголки губ опущены. Но глаза — живые, быстрые, с искоркой, которая не потухла. — Рассказывай, — сказал он, ставя закопчённый чайник на печку. — Откуда ты узнала про кейс? Кто тебя послал? Арина помедлила, но решила — врать бесполезно. Хорёк был единственным союзником в этом аду. Она рассказала про мужчину в кафе, про сумму, про сестру, про мать, про то, как её вырубили и привезли сюда. — Понятно, — кивнул Хорёк, когда она закончила. — Ты не первая. И не последняя. Тех, кто ищет «Панацею-М», много. Но доходили до сейфа единицы. Я — один из них. Но я не брал ампулы, я просто посмотрел и ушёл. Потому что они не работают. «Панацея» — это фейк. Советские учёные сделали вакцину от лучевой болезни? Сказки. Ампулы, которые ты видела, — обычный физраствор с добавками йода. Они помогают при лёгком облучении, не больше. — Тогда зачем он меня послал? — спросила Арина, чувствуя, как внутри закипает злость. — Зачем рисковать? — Чтобы отвлечь внимание, — пожал плечами Хорёк. — Пока ты лезешь в процедурную, кто-то другой забирает то, что действительно ценно. Может, документы. Может, образцы почвы. Может, навигационные карты подземных коммуникаций. Я не знаю. Но уверен в одном: твоя жизнь для них — расходный материал. Чайник засвистел. Хорёк снял его, разлил кипяток по кружкам — алюминиевым, помятым, с пятнами копоти. Бросил в каждую по пакетику. Чай получился жидким, горьковатым, но горячим. Арина пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло расходится по телу, разжимая спазмированные мышцы. — Что теперь? — спросила она. — Теперь — ждать. Вертолёт должен быть через сорок минут. Если придёт. Если нет — будем думать дальше. У меня есть выходы через лес, есть лодка на Припяти, есть знакомые на той стороне. Но лучше — вертолёт. Он закурил — достал из кармана мятую пачку «Примы», вытряхнул одну, прикурил от печки. Дым был едким, вонючим, но Арина не возражала. В Зоне все курят — это маскирует запах человека. Они сидели молча, слушая, как за стенами шумит ветер и иногда, далеко-далеко, раздаётся звук — то ли выстрел, то ли хлопок взрыва. Время тянулось медленно. Арина закрыла глаза и попыталась представить сестру. Вика. Четырнадцать лет. Светлые волосы, косички, веснушки на носу. Последнее сообщение от неё было: «Ара, маме хуже, она кашляет кровью, врачи говорят, нужны дорогие лекарства. Пришли деньги, пожалуйста. Я тебя люблю». Это было три дня назад. Или четыре. Арина тогда ещё не знала, что согласится. Она открыла глаза, чтобы не расплакаться. Слёзы в Зоне — смерть. — Хорёк, — спросила она. — А почему ты помогаешь мне? Просто так, за спасибо? Он докурил, затушил окурок о подошву берца, спрятал его в карман — мусор в Зоне не бросают, он выдаёт присутствие человека. — Потому что ты похожа на мою дочь, — сказал он глухо. — Такой же упрямый взгляд. Так же стискиваешь зубы, когда боишься. Моя сейчас уже взрослая, у неё своя жизнь. Но когда я вижу девчонок вроде тебя, которых затянули в эту мясорубку ради денег... — Он замолчал, покачал головой. — Не хочу, чтобы ты погибла. Хватит уже трупов. Он встал, подошёл к стене, снял с гвоздя бинокль — старый, советский, с треснутым окуляром. — Пойду, посмотрю, не идёт ли вертолёт. Ты сиди здесь. Не выходи, пока я не вернусь. Он вышел, закрыв дверь снаружи на засов. Арина осталась одна в полумраке. Она сидела, сжимая кейс, и перебирала в голове варианты. Если вертолёт не придёт — придётся идти пешком через лес. Это два дня пути до границы зоны, если повезёт. Если нет — неделя. Без карты, без нормального оружия, без запасов воды. Хорёк сказал, что у него есть выходы, но поверить ему? Он помог, но в Зоне никто не помогает просто так. Может, он ждёт, когда она достанет кейс, и потом отберёт его? Она открыла кейс. Защёлки щёлкнули сухо, крышка поднялась. Внутри, в углублениях из поролона, лежали ампулы — зелёные, с белыми этикетками, на которых было написано «А-12. Экспериментальный образец. Не для клинического применения». Под поролоном — папка, кожаная, с тиснением «Секретно». Арина вытащила папку, открыла. Там были бумаги — старые, пожелтевшие, с печатями и подписями. Отчёты о клинических испытаниях на мышах, потом на собаках, потом — на людях. Добровольцах? Арина пробежала глазами: «Группа 1 (плацебо) — 10 человек, выжило 2. Группа 2 (А-12) — 10 человек, выжило 9. Побочные эффекты: гипертрофия лимфоузлов, временная потеря зрения, галлюцинации...». Она не успела дочитать. Снаружи раздался шум. Нарастающий, гулкий, вибрирующий. Арина вскочила, захлопнула кейс, прижала к груди. Дверь распахнулась, влетел Хорёк с биноклем в руке. — Вертолёт! — закричал он. — Идёт! С юго-востока. Военный, но не наш, не белорусский. Российский? Украинский? Не разберу. Но главное — идёт к стадиону. Бежим! Они выскочили из норы и побежали к полю. Дождь уже начинался — редкие, тяжёлые капли падали с неба, оставляя на бетоне тёмные пятна. Ветер усилился, гнал по полю сухую траву, заставлял берёзки клониться до земли. Вертолёт показался из-за облаков. Большой, чёрный, похожий на стрекозу. Он летел низко, почти над крышами, и его винты выбивали дробь, от которой закладывало уши. Арина узнала модель — Ми-8, транспортно-штурмовой. На борту были опознавательные знаки — красные звёзды? Нет, белые круги. Российский? Или просто отсутствие знаков. Вертолёт завис над стадионом, медленно опускаясь. Ветер от винтов прибил траву к земле, взметнул облако пыли и листьев. Арина зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Сквозь шум она услышала, как открывается дверь вертолёта, и кто-то кричит: — Быстрее! Залезай! Она побежала к вертолёту, пригибаясь, держа кейс обеими руками. Хорёк бежал рядом, что-то кричал, но слова уносило ветром. Они почти добежали, когда Арина заметила, что из двери вертолёта свешивается лестница, и по ней кто-то спускается. Человек в чёрной униформе, с автоматом. — Не тот! — вдруг заорал Хорёк, хватая её за плечо. — Это не спасатели! Это ловушка! Арина не успела остановиться. Человек в чёрном уже спрыгнул на землю, направил на неё автомат. За ним из вертолёта вышли ещё двое. Один из них — тот самый мужчина из кафе. Дорогой парфюм, часы, безразличное лицо. Он улыбался. — Арина, — сказал он, перекрикивая шум винтов. — Спасибо за работу. Теперь кейс отдай нам. И ты свободна. Она прижала кейс к груди, попятилась. Хорёк встал рядом, вытащил нож, но против автоматов нож — смешно. — Отдай, — повторил мужчина. — Не глупи. Деньги я переведу, как договаривались. Твоя сестра уже получила первую часть. Арина посмотрела на него. На вертолёт. На кейс. Она чувствовала себя загнанным зверем. Дождь усиливался, капли барабанили по капюшону, по респиратору, по рукам, сжимавшим кейс. — Что в ампулах? — спросила она. — Не ври. Мужчина помедлил, потом усмехнулся. — Там не лекарство. Там оружие. Биологическое. Но тебе знать не обязательно. Отдай. В этот момент где-то вдалеке раздался другой звук. Гул моторов, но не вертолётных — наземных. Бронетехника. Хорёк резко обернулся. — Патруль! — крикнул он. — Белорусский патруль! Они услышали вертолёт! Суета началась мгновенно. Мужчина выругался, махнул своим — залезайте обратно! Вертолёт начал подниматься, не дожидаясь, пока все зайдут. Один из чёрных упал, поскользнувшись на мокрой траве, и закричал, но его не стали поднимать. Хорёк схватил Арину за руку. — Бежим! В лес! Сейчас они свалят, но патруль нас заметит! Они рванули прочь от вертолёта, который уже набирал высоту, уходя на север. Сзади, на краю стадиона, взревели двигатели — два бронетранспортёра выкатились из-за деревьев, их фары залили поле жёлтым светом. Арина бежала, спотыкаясь, кейс бил по боку. Дождь хлестал по лицу, сквозь респиратор она задыхалась. Хорёк тянул её вперёд, к спасительной черноте леса. Сзади раздались выстрелы — короткими очередями, в воздух, предупредительные. - Стоять! — загремел голос из мегафона. — Бросить оружие! Лечь на землю! Но они уже нырнули под полог леса, где тьма и дождь скрыли их, как вода скрывает утопающих. Арина обернулась на бегу. Сквозь пелену дождя она увидела, как фигуры в камуфляже рассыпаются по полю, но в лес не заходят. У них есть свои тени. — Не останавливайся, — прохрипел Хорёк. — Им в лес нельзя. Там Зона. Она своих не отдаёт. Они бежали всё глубже, туда, где деревья становились выше, а тишина — плотнее, и только дождь шелестел по листьям, как миллион шёпотов. Арина знала: она перешла черту. Теперь её ищут все. И нанявшие, и патруль. И тени. Но у неё был кейс. И была цель. Она сжала его крепче и побежала дальше — в неизвестность, где даже Хорёк не знал, что их ждёт.

Глава 4.

Лес, который помнит

Лес встретил их тишиной. Не той ватной, мёртвой тишиной города, где каждый звук был неестественным и чужим. Здесь тишина была живой, плотной, она давила на уши, но не глушила, а наполняла миллионами микро-звуков: шелест дождя по листьям, треск мокрых веток под ногами, редкое уханье филина где-то глубоко в чаще, шорох собственного дыхания, которое никак не могло выровняться. Арина бежала, уже не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, царапали капюшон, одна, толстая, ударила по респиратору, сдвинув его набок. Она поправила его на бегу, не останавливаясь. Кейс она прижимала к груди обеими руками, и он мешал, цеплялся за сучья, заставлял её вилять между стволами, теряя скорость. Хорёк бежал впереди, ловко уклоняясь от препятствий, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что она не отстала. Его лицо в темноте казалось маской — белой, с провалами глаз. Дождь усиливался. Он шёл не просто сверху — он пронизывал всё пространство, превращая лес в душный, влажный кокон. Капли стекали по респиратору, собирались на губах, смешивались с потом и солёным привкусом крови из рассечённой губы — Арина не заметила, когда поранилась. Возможно, когда падала, споткнувшись о корень. Или когда ветка хлестнула по лицу. Она перестала чувствовать боль — всё тело превратилось в один сплошной ноющий комок напряжения. — Стой, — прохрипел Хорёк, выставив руку назад. — Стой, говорю. Она остановилась так резко, что чуть не упала, ухватившись за ствол молодой сосны. Ладони скользили по мокрой коре, оставляя грязные разводы. Она дышала часто, с присвистом, легкие горели, в горле першило — фильтры респиратора забивались влагой, пропускали воздух всё хуже. Хорёк приложил палец к губам — жест, понятный без слов. Затем медленно, бесшумно опустился на корточки, положив ухо на землю. Арина замерла, стараясь даже не дышать. Дождь барабанил по капюшону, по листьям, по рюкзаку — но она слышала сквозь этот шум что-то ещё. Гул. Далекий, вибрирующий, он шёл от земли через подошвы берцев, через кости, резонировал в позвоночнике. Бронетранспортёры. Они остались на стадионе, но их двигатели всё ещё работали — мощные, низкочастотные, похожие на сердцебиение гигантского зверя. Арина ждала, что сейчас послышатся выстрелы — длинные очереди, которые прочешут лес. Но нет. Патруль не стрелял. Может, они не хотели привлекать внимание. Может, у них были другие приказы. Хорёк поднялся, кивнул в сторону леса. — Они не пойдут за нами, — прошептал он так тихо, что Арина слышала его скорее губами, чем ушами. — В лес им нельзя. У них есть свои оперативники для леса. Но те не скоро. Мы ушли далеко. — Далеко? — переспросила Арина, оглядываясь. Вокруг были только сосны, берёзы, осины — все одинаковые, мокрые, серые. Она не представляла, где они находятся. Компас в голове сломался ещё на стадионе. — Километров пять от медсанчасти, — ответил Хорёк. — Может, шесть. Я веду нас к старой кордонной вышке. Там можно переночевать. Высоко, сухо, есть запас консервов и воды. И дозорный пункт — оттуда видно всю округу. — А вертолёт? — спросила Арина. — Тот, который улетел. Он вернётся? — Не скоро. Они ушли на север. Может, на аэродром в Кузьмичах. Может, в Россию. Не знаю. Но главное — они тебя не поймали. И кейс у тебя. — Он посмотрел на её руки, сжимавшие синий дипломат. — Ты его открывала? — Да. В твоей норе. Посмотрела бумаги. — И? — Там отчёты. А-12 испытывали на людях. Добровольцах. Выживаемость высокая, но побочные эффекты... страшные. Галлюцинации, потеря зрения, гипертрофия лимфоузлов. И ещё что-то, я не успела дочитать. Хорёк сплюнул на землю. Слюна была тёмной, с примесью крови — у него кровоточили дёсны, признак долгого пребывания в зоне с повышенным фоном. — «Добровольцах», — повторил он с горечью. — Добровольцами были заключённые. Я видел эти бумаги десять лет назад. Их приносил один сталкер, который работал в архиве в Киеве. А-12 — это не панацея. Это сыворотка, которая перестраивает клетки. Она делает организм устойчивым к радиации, но ценой... — Он помедлил, подбирая слова. — Ценой человечности. У тех, кто выжил, менялась психика. Они переставали чувствовать боль, страх, сострадание. Становились... пустыми. Как тени, но сохраняли разум. Арина похолодела. Она посмотрела на кейс, который держала в руках. Зелёные ампулы внутри казались безобидными — маленькие стеклянные колбочки с мутной жидкостью. Но за ними стояли десятки, а может, сотни сломанных судеб. — Зачем это оружие? — прошептала она. — Затем, что армия бессмертных солдат, которые не боятся радиации, — мечта любого генерала, — ответил Хорёк. — Представь: тактическое ядерное поле боя — и твои солдаты идут в атаку, даже не прикрывая лица. Они не болеют, не стареют, не боятся смерти. Потому что им всё равно. Это идеальное оружие. Он замолчал, прислушиваясь. Лес жил своей жизнью. Где-то слева, метрах в тридцати, хрустнула ветка — не от дождя, от тяжести. Оба замерли. Хорёк положил руку на нож. Арина сжала кейс так, что костяшки побелели. Из кустов вышел лось. Огромный, серый, с ветвистыми рогами, которые казались неестественно большими для этого леса. Он стоял, смотрел на них маслянистыми чёрными глазами, жевал что-то медленно, перетирая челюстями. На его боку, прямо на шкуре, росла странная шишка — розовая, мясистая, размером с кулак. Опухоль. Лось был болен. Но он не убегал. Он смотрел на людей без страха, как на часть пейзажа. — Святое животное, — прошептал Хорёк. — Их в Зоне не трогают. Они тоже мутируют, но не агрессивно. Просто живут и умирают. Как мы. Лось постоял ещё секунд десять, потом развернулся и медленно, величественно ушёл в чащу, ломая ветки. Арина выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание. — Пошли, — сказал Хорёк. — До вышки полчаса. Но сначала —перекусим. Он достал из кармана куртки два сухаря — чёрные, твёрдые как камень — и протянул один Арине. — Жуй медленно. Слюну вырабатывай. И запей водой. — Он протянул свою флягу. Они присели под огромной сосной, чьи ветви создавали подобие навеса. Дождь здесь был не таким сильным — только редкие капли пробивались сквозь хвою. Арина откусила сухарь — он был безвкусным, крошился, царапал нёбо. Но она жевала, чувствуя, как организм принимает хоть какую-то энергию. Голова перестала кружиться. — Хорёк, — спросила она, прожевав. — А почему ты не ушёл из Зоны? У тебя же есть документы, деньги? Ты мог бы вернуться к людям. Он долго молчал, глядя на дождь. Потом заговорил тихо, почти шёпотом: — Потому что люди — это самое страшное, что есть на свете. Я видел, что они делают друг с другом. За деньги, за власть, за территорию. А здесь — только я и Зона. Она не предаёт. Она убивает, да, но честно. Ты знаешь правила: не ходи туда, не дыши этим, не пей то. Нарушил — умер. Всё просто. А там... — Он махнул рукой в сторону, где, по его представлению, был «большой мир». — Там правила меняются каждый день. Сегодня ты друг, завтра враг. Сегодня закон один, завтра — другой. Я устал от этого. Лучше уж здесь, с лосями и тенями. Он доел свой сухарь, запил водой, встал. — Идём. Скоро стемнеет. В лесу ночью нечего делать. Они двинулись дальше. Лес постепенно менялся: сосны становились выше, берёзы — белее, подлесок — гуще. Под ногами хлюпала вода — дождь пропитал землю насквозь, и каждое наступание сопровождалось чавкающим звуком. Арина чувствовала, как влага просачивается сквозь берцы, носки промокли, ноги замёрзли. Кейс, пристёгнутый к поясу, тяжело раскачивался, ударяя по бедру, и каждый удар отзывался тупой болью в ушибленном месте. Она смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни, и почти не поднимала головы. Поэтому она не сразу заметила, что Хорёк остановился. Она подняла глаза. Перед ними, посреди леса, стояла вышка. Это была не простая вышка — не деревянная, не металлическая, а бетонная, квадратная, напоминающая средневековую башню. Когда-то это был пост радиационного контроля — такие строили вдоль границы зоны отчуждения в конце восьмидесятых. Сейчас вышка выглядела как древний монумент: стены в трещинах, покрытые лишайником, окна без стёкол, на крыше — обрушенная антенна. Вокруг неё росла крапива — не высокая, как у медсанчасти, а низкая, плотная, с мелкими жгучими листьями. Арина инстинктивно обошла её подальше. — Вход сзади, — сказал Хорёк и повёл её вокруг вышки. С задней стороны была металлическая дверь, приваренная к петлям и закрытая на массивный висячий замок. Хорёк достал из кармана ключ — старый, ржавый, на проволоке — и открыл замок. Тот заскрежетал, но поддался. — Ты же говорил, что это дозорный пункт, — удивилась Арина. — У тебя есть ключ? — Я его нашёл. Пункт заброшен с 2005 года. Но я поддерживаю порядок. Там есть кровать, стол, печка. И радио — старый приёмник, ловит сигнал из Минска иногда. Они вошли внутрь. В вышке было темно и пахло сухой штукатуркой, мышами и ещё чем-то — можжевельником? Хорёк зажёг карманный фонарик (тусклый диодный, китайский). Луч выхватил из темноты винтовую лестницу, уходящую вверх. Стены были голые, бетонные, с отметинами от пуль — старых, уже затянутых паутиной. — Кто-то стрелял, — заметила Арина. — Пограничники, — кивнул Хорёк. — Лет десять назад они пытались выбить сталкеров с вышек. Но потом поняли, что это бессмысленно, и оставили. Мы поднимаемся на третий этаж. Там жилая комната. Они поднялись по лестнице. Ступени были бетонными, некоторые выщерблены, но в целом крепкими. На втором этаже виднелись пустые комнаты с разбитыми приборами — дозиметры, радиометры, какие-то шкафы с выдвинутыми ящиками. Всё разграблено, всё сломано. Третий этаж оказался единственным обитаемым. Здесь было небольшое помещение — метров пятнадцать, с одним окном, забранным решёткой. В углу стояла железная кровать с матрасом, покрытым брезентом. Рядом — стол, сколоченный из досок, на нём керосиновая лампа, кружки, ложки, старая хлебница. Под окном — печка-буржуйка, выкрашенная в чёрный, с трубой, уходящей в стену. На стенах висели карты, какие-то схемы, фотографии — чёрно-белые, выцветшие. Арина подошла рассмотреть. На одной фотографии был молодой человек в военной форме — лет двадцать пять, с правильными чертами лица, улыбающийся. Рядом с ним — девушка в белом халате, с косичкой, очень похожая на... на неё? Арина прищурилась. Точно. Не она, но похожа — та же форма лица, те же скулы. — Кто это? — спросила она. Хорёк подошёл, посмотрел. — А это старый хозяин вышки. Лейтенант Кравчук. Служил здесь в 1989-м. А это его невеста, медсестра. Они хотели пожениться, но... — Он помолчал. — Невеста попала под облучение, когда возила продукты в ликвидаторам. Умерла через три месяца. А Кравчук повесился вон на той балке, — он показал на потолок, где действительно виднелся старый крюк, вмурованный в бетон. Арина отшатнулась. — Не бойся, — сказал Хорёк. — Его призрак не ходит. Он давно ушёл. А вот его вещи остались. Пользоваться можно. Я всё равно не суеверный. Он разжёг печку. На это ушло несколько минут — щепки, сухая трава, немного угля из мешка в углу. Пламя вспыхнуло, осветило комнату тёплым, оранжевым светом. Стало тепло. Арина сняла рюкзак, отстегнула кейс, положила на кровать. Потом стащила респиратор — наконец-то! — и вдохнула полной грудью. Воздух здесь был сухим, пахло дымом, старым деревом, но не радиоактивным — дозиметр, который Хорёк достал из тумбочки (рабочий, со стрелкой), показывал фоновые 0.3 микрозиверта в час — выше нормы, но не смертельно. — Можно снять верхнюю одежду, — сказал Хорёк. — Здесь чисто. Я обработал стены специальной краской, она связывает радионуклиды. Арина сняла куртку, повесила на спинку стула. Берцы стянула с трудом — носки прилипли к ногам, пальцы были белыми, сморщенными. Она растёрла их, надевая сухие носки из рюкзака — запас был. Штаны оставила, но куртку расстегнула, оставшись в тонкой флиске. Хорёк поставил чайник на печку, достал из хлебницы что-то похожее на печенье — старые галеты, твёрдые, но съедобные. — Мы переночуем здесь, — сказал он. — Завтра утром решим, что делать. Вертолёт улетел, но мог оставить наблюдателей. Патруль, скорее всего, уже прочёсывает стадион и окрестности. Нам нужно уйти глубже в лес. К реке. Там есть лодка. — Куда мы поплывём? — спросила Арина, жуя галету. — На юг. К украинской границе. Там зона больше, там можно затеряться. И там есть люди, которые могут помочь. Не те, кто нанял тебя, а другие. Те, кто против этой вакцины. — Но у меня нет денег, — сказала Арина. — И мне нужно вернуться к сестре. Хорёк посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты не вернёшься, — сказал он тихо. — Теперь ты — носитель. Ты прикасалась к ампулам, дышала воздухом в процедурной, бегала по коридорам, где распылен препарат. Ты уже облучена. Не смертельно, но достаточно, чтобы тебя отследили. У них есть приборы, которые находят заражённых. Как только ты пересечёшь границу зоны — сработает сигнализация. Тебя поймают. И допросят. И узнают про кейс. Арина почувствовала, как внутри всё обрывается. — Значит, я не могу уйти? — Можешь. Но не сейчас. Сначала нужно найти способ очистить организм. Настоящий. Не эту фальшивку. — Он кивнул на кейс. — Говорят, в украинской зоне, в лабораториях, есть препарат, который выводит изотопы. «Чистильщик». Его разрабатывали для ликвидаторов, но бросили из-за дороговизны. Там, в глубине, есть люди, которые знают, где его достать. Арина смотрела на огонь в печке. Пламя плясало, отбрасывало тени на стены, и эти тени казались живыми, движущимися. Она думала о Вике, о матери, о том человеке с часами, который улыбался ей в вертолёте. О том, что её использовали. И что теперь она одна во всём мире, если не считать странного человека с ножом и шрамами, который почему-то решил её спасти. — Я не хочу в Украину, — сказала она. — Я хочу домой. — Дома нет, — жёстко ответил Хорёк. — Был, но ты его сожгла, когда согласилась на эту авантюру. Теперь у тебя только Зона. Привыкай. Он встал, подошёл к окну, выглянул в щель между решёткой и стеной. — Дождь стихает. К утру будет туман. Идеально для перехода. Спи. Я покараулю. Она легла на кровать, поджав колени к животу. Матрас был жёстким, пружины впивались в спину, но усталость была сильнее. Арина закрыла глаза. Мысли путались. Она слышала, как Хорёк возится у печки, подкладывает дрова, как трещит огонь. Пахло дымом и старыми вещами. Она представила свою комнату в общежитии — маленькую, заставленную книгами, с плакатом «The Cure» на стене. Там было уютно. Там была её жизнь. Теперь этой жизни не существовало. Слезы потекли сами собой. Тихие, беззвучные. Она не вытирала их, пусть текут. В темноте, когда никто не видит, можно позволить себе слабость. Хорёк не оборачивался — может, он знал, что она плачет, и давал ей это право. Она уснула мгновенно, как провалилась в чёрную яму. Ей снился город. Не Припять, не Гомель, а что-то среднее. Улицы были пусты, фонари горели, но свет был жёлтым, больничным. Она шла босиком по асфальту, и асфальт был горячим, обжигал ступни. За ней кто-то шёл — тяжёлые, мерные шаги. Арина оборачивалась — никого. Но шаги приближались. И свист. Тот самый свист. Тонкий, жалобный, детский плач. Она проснулась в холодном поту. Было ещё темно, но печка догорала, угли светились красным. Хорёк сидел на табурете у окна, держа нож на коленях. Он не спал — глаза его были открыты, он смотрел в темноту. — Тише, — сказал он, не оборачиваясь. — Слышишь? Арина прислушалась. Сначала ничего. Потом — далёкий, едва уловимый гул. Не мотор. Не вертолёт. Что-то другое. Низкий, вибрирующий звук, от которого слегка дрожали стёкла в окне. — Земля гудит, — прошептал Хорёк. — Это не к добру. — Что это значит? — спросила Арина, садясь на кровати. — Это значит, что глубоко под нами, в подземных коллекторах, что-то движется. Что-то большое. Возможно, тени. Они иногда собираются в стаи. Чуют живых. Арина вскочила, натянула берцы, схватила кейс. — Мы уходим? — Нет. На улице сейчас ещё темнее, чем здесь. Мы останемся, пока не рассветёт. Но будем тихими. Не разговаривать. Не шуметь. Дышать через ткань. Они сидели в темноте, слушая, как земля гудит. Гул нарастал, потом затихал, потом снова нарастал. Где-то рядом, под вышкой, хрустнула гравий — словно кто-то прошёлся по щебёнке. Хорёк замер с ножом в руке. Арина прижала к себе кейс, как талисман. Хруст повторился. Ближе. У самой стены. И затем — тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, даже дождь перестал идти. Они ждали. Минуту. Две. Пять. Ничего. — Ушло, — выдохнул Хорёк. — На запах твоей крови? Или на кейс? Не знаю. Но мы живы. Он подошёл к печке, зажёг лампу — тусклый, дрожащий свет наполнил комнату. — Не спи больше. До рассвета часа два. Собери вещи. Как только светло — уходим. Арина молча собрала рюкзак. Воды оставалось на полфляги. Галет — горсть. Дозиметр — разряжен. Хорошо, что у Хорька был свой. Она взяла кейс, открыла его в последний раз, посмотрела на ампулы. Зелёные стекляшки поблёскивали в свете лампы. — Хорёк, — сказала она. — А если мы их уничтожим? Он поднял бровь. — Как? — Не знаю. Разбить. Сжечь. — Не советую. Если их разбить здесь, в вышке, ты получишь дозу, от которой не спасут даже сухие носки. Они не просто жидкость. Они — аэрозоль при контакте с воздухом. Тот, кто их производил, предусмотрел защиту. — Значит, их нельзя уничтожить? — Можно. В специальной печи. При тысяче градусов. Такая есть в украинской лаборатории. Но до неё надо дойти. Она захлопнула кейс. Защёлки щёлкнули, как выстрелы в тишине. Рассвет наступил медленно, неохотно. Небо за окном стало серым, потом светло-серым, потом показался край солнца — бледный, размытый, похожий на больной глаз. Туман висел над лесом белой простынёй, скрывая всё на расстоянии вытянутой руки. — Пора, — сказал Хорёк. Они вышли из вышки. Туман обступил их сразу, холодный, влажный, он оседал на лице мелкими каплями. Арина надела респиратор, но Хорёк покачал головой. — Не надо. В тумане респиратор забивается через пять минут. Дыши через шарф. — Он достал из рюкзака чёрную бандану, намотал на лицо. Арина последовала его примеру, используя запасную футболку. Они двинулись на юг, ориентируясь по компасу, который Хорёк держал в руке. Лес был невидим — только тени деревьев, возникающие из тумана в двух метрах и снова исчезающие. Казалось, они идут по бесконечной белой пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас. Арина чувствовала себя призраком. Шаги её не слышались — туман глушил звуки. Собственное дыхание казалось далёким, чужим. Они прошли около часа, когда Хорёк остановился. — Слышишь? — спросил он. Арина прислушалась. Вода. Журчание. Река. — Припять, — сказал Хорёк. — Не та, большая, а протока. Здесь мы переправимся на тот берег. Там — украинская зона. Там другие порядки. И другие тени. Он свернул к воде, и туман расступился, открыв реку — чёрную, маслянистую, с медленным течением. На противоположном берегу, в туманной дымке, угадывались силуэты домов. Ещё один город-призрак. Хорёк вытащил из кустов старую лодку — резиновую, с заплатками, надувную. Положил её на воду, жестом пригласил Арину садиться. Она села на дно лодки, положив кейс на колени. Хорёк оттолкнулся веслом, и они поплыли по чёрной воде, погружаясь в туман, в неизвестность. Арина смотрела на берег, который медленно исчезал за спиной. Беларусь. Дом. Сестра. Мать. Всё осталось там, на том берегу, куда она уже не вернётся. Она сжала кейс крепче. Впереди была Украина. Другая Зона. Другие опасности. Но была и надежда. Туман сомкнулся над ними, скрыв и небо, и воду, и берега. Остались только они двое — девушка с кейсом и сталкер с ножом, — плывущие по реке, которой нет на картах.

Глава 5.

Река, которая не возвращает

Лодка скользила по чёрной воде бесшумно, как призрак. Река была широкой — метров сорок, не меньше. В тумане противоположный берег казался миражом: дома, деревья, провода — всё расплывалось, теряло очертания, превращалось в акварельный рисунок, размытый дождём. Арина сидела на дне резиновой лодки, поджав колени к груди, и смотрела на воду. Она была чёрной, маслянистой, без единой ряби. Ни рыбы, ни насекомых, ни водорослей — мёртвая вода, которая текла из зоны отчуждения уже тридцать пять лет, вымывая из берегов цезий, стронций и плутоний. Хорёк стоял на корме, отталкиваясь длинным шестом — весло он не использовал, чтобы не шуметь. Шест погружался в воду с тихим, чавкающим звуком, потом вынимался, и капли падали обратно, нарушая тишину, но не разрушая её. Его лицо было скрыто под капюшоном и банданой, но Арина видела его глаза — они следили за берегом, за туманом, за каждым шорохом. — Не шевелись, — прошептал он. — Лодка неустойчивая. Арина и не шевелилась. Она боялась даже дышать слишком глубоко, чтобы не раскачивать утлое судёнышко. Резина под ней была холодной и влажной, кейс она прижала к животу, и его угол упирался в грудину, мешая дышать. Рюкзак стоял между ног, промокший снизу — вода просочилась через дно. Туман стал гуще. Теперь она не видела даже кормы — только силуэт Хорька, колышущийся в белой пелене. Где-то впереди, на невидимом берегу, раздался звук — хлопок. Одиночный, сухой, как выстрел. Или нет? Хорёк замер, шест застыл в воздухе. Они ждали. Тишина. — Птица, — прошептал он. — Большая. Цапля, наверное. Или журавль. В Зоне они тоже живут. Он снова опустил шест в воду, лодка двинулась дальше. Арина закрыла глаза. Голова кружилась от недосыпа, от холода, от голода. Галета, съеденная на вышке, давно переварилась, и желудок напоминал о себе тихим, нудным сосанием под ложечкой. Она попыталась вспомнить вкус нормальной еды — горячего супа, хлеба с маслом, сладкого чая с печеньем. Не получалось. Вкусы стирались, заменялись одним — металлическим привкусом Зоны, который сидел на языке, как монетка. — Доплыли, — сказал Хорёк. Лодка ткнулась в илистый берег. Арина открыла глаза — вокруг был всё тот же туман, но теперь под ногами, под резиновым дном, чувствовалась земля. Твёрдая, корявая, пахнущая гнилью и тиной. Она перевалилась через борт, ступив на берег. Берцы провалились в жижу по щиколотку. Она вытащила ногу — чавк. Другую — чавк. Позади Хорёк вытаскивал лодку на сушу, прятал её в кустах, маскируя ветками. — Добро пожаловать в Украину, — сказал он, когда закончил. — Зона отчуждения Чернобыльской АЭС. Территория радиационно-экологического заповедника. Вход воспрещён. Штраф — жизнь. Арина огляделась. Берег был пологим, заросшим камышом в человеческий рост. Камыш был сухим, жёлтым, шелестелпри малейшем ветерке. За ним начинался лес — сосны, берёзы, осины, такие же, как на белорусской стороне, но казавшиеся более дикими, более запущенными. Здесь не было тропинок, не было следов человека — только звериные тропы, примятая трава, помёт. — В Беларуси Зона — заповедник, — пояснил Хорёк, вытаскивая компас. — Там учёные, инспектора, патрули. А здесь — зона отчуждения в чистом виде. Военных меньше, но сталкеров больше. И мародёров. И теней. Здесь каждый сам за себя. Он определил направление и пошёл в лес, не оглядываясь. Арина — за ним, стараясь ступать след в след, чтобы не хрустеть ветками. Туман уже не был таким плотным — сквозь него проступали стволы деревьев, жёлтые пятна солнечного света, который пытался пробиться сквозь облака. Они шли молча. Время тянулось как резина. Арина потеряла счёт минутам, часам. Ноги болели, спина затекла, кейс казался тяжелее с каждым шагом. Она перекладывала его из руки в руку, потом примотала ремнём к рюкзаку, чтобы разгрузить руки. Лес постепенно менялся. Сосны стали выше, их кроны смыкались над головой, создавая тоннель. Под ногами вместо травы и мха была хвоя — толстым слоем, мягкая, пружинистая. Воздух здесь пах скипидаром и чем-то сладковатым, приторным — возможно, грибами. Арина заметила несколько опят, растущих прямо на стволах берёз, — неестественно крупных, с широкими шляпками, покрытыми белым налётом. — Не трогай, — сказал Хорёк, перехватив её взгляд. — Они накапливают радионуклиды. Одна шляпка — и твоя щитовидная железа скажет «до свидания». Она отвернулась. Они вышли на поляну. Посреди поляны стояло здание — одноэтажное, кирпичное, с обрушившейся крышей. Когда-то это был, наверное, кордон лесника или метеостанция. Сейчас — развалины, заросшие плющом. В углу, возле остатков двери, виднелась костровище — старое, засыпанное пеплом. Кто-то здесь ночевал недавно — неделю, две назад. Хорёк осмотрел поляну, обошёл здание, принюхался. — Чисто, — сказал он. — Передохнём пятнадцать минут. Я проверю карту. Они присели на поваленное дерево — ствол сосны, покрытый мхом. Арина стянула берцы, вытряхнула песок и мелкие камушки. Ноги гудели, пальцы были белыми, но отёка не было — хорошо. Она надела сухие носки из рюкзака (последняя пара) и снова обулась. Хорёк разложил на коленях карту — старую, советскую, с пометками. Водил пальцем, что-то бормотал. Арина смотрела на него, запоминая каждую морщину, каждый шрам. Всё, что у неё осталось в этом мире — этот странный человек, который приютил её, накормил, спас от патруля. Она не знала, зачем он это делал. Может, из жалости. Может, из чувства вины перед собственной дочерью. Но ей было всё равно. Главное — он был рядом. — Нам нужно пройти через старый посёлок, — сказал Хорёк, сворачивая карту. — Он называется Копачи. Там когда-то жили ликвидаторы, потом — сталкеры. Сейчас — никого. Но через Копачи короткий путь к лаборатории. — Лаборатория далеко? — Если повезёт — два дня. Если нет — неделя. Всё зависит от теней. И от погоды. И от того, кто ещё бродит по лесам. Он встал, подхватил свой рюкзак. — Пошли. Они снова двинулись в лес, но теперь Арина заметила, что Хорёк идёт быстрее обычного. Почти бежит. Она едва поспевала, спотыкаясь о корни и кочки. Кейс бил по спине, рюкзак съезжал на бок. — Хорёк, не так быстро! — крикнула она. Он не ответил. Шёл, не оборачиваясь. — Хорёк! Она увидела, что его спина напряжена, плечи подняты. Что-то было не так. Она прибавила шагу, почти бегом, догнала его, тронула за локоть. Он резко обернулся. Лицо его было белым, глаза расширены. — Нас ведут, — прошипел он. — Я чувствую. С полчаса уже. Кто-то идёт за нами по лесу. Не тень, не зверь. Человек. Или несколько. Арина похолодела. Она обернулась — лес был пуст. Только сосны, хвоя, туман. — Может, показалось? — прошептала она. — Нет. Я десять лет в Зоне. Я знаю, когда за мной следят. Слушай. Они замерли. Тишина. Потом — едва слышный хруст. Ветка. Метрах в тридцати позади. Снова тишина. Потом — ещё хруст. Приближался. — Бежим, — сказал Хорёк, и они рванули с места. Лес понёсся мимо. Арина бежала, не разбирая дороги, пригибаясь, уклоняясь от веток. Лёгкие горели, в ушах стучала кровь. Кейс тяжело прыгал на спине, больно ударяя по почкам. Она слышала за спиной топот — Хорёк бежал сзади, прикрывая её. — Налево! — крикнул он. Она свернула, едва не врезавшись в сосну. Под ногами захлюпало — болото. Маленькое, но глубокое. Она провалилась по колено, выдернула ногу, потеряла берц — чёрт! Остановилась, нагнулась, вытащила ботинок из жижи. — Бросай! — заорал Хорёк. — Не останавливайся! Она сунула ногу в мокрый берц, побежала дальше. Хлюпающая, чавкающая грязь замедляла бег. Позади — тоже хлюпанье. Тот, кто следил, не отставал. Они выскочили на сухое место — старую грунтовую дорогу, заросшую травой. Вдоль дороги стояли столбы ЛЭП, накренившиеся, с оборванными проводами. Хорёк остановился, оглянулся. — Вижу! — крикнул он. — Один. В камуфляже. С автоматом. Чёрный, как те, из вертолёта. — Он один? — спросила Арина, хватая ртом воздух. — Один. Но может, не один. Бежим к зданиям. Там укрытие. Впереди, метрах в двухстах, виднелись силуэты домов. Посёлок Копачи. Двухэтажные бараки, почерневшие от времени, с выбитыми окнами. Ржавые ангары. Водонапорная башня, проеденная ржавчиной, похожая на скелет. Они добежали до первого здания — длинного кирпичного корпуса с табличкой «Комендатура». Хорёк влетел внутрь, Арина за ним. Темно, пахло плесенью и мочой. Он прижал её к стене, выглянул в окно. — Идёт. Медленно. Уверенно. Знает, куда мы пошли. — Что ему нужно? — прошептала Арина. — Кейс. Или ты. Или оба. Хорёк достал нож. Арина смотрела на лезвие — оно блеснуло в тусклом свете, проникавшем через разбитое стекло. — Нож против автомата? — спросила она. — Лучше, чем ничего. — Он вдруг повернулся к ней, схватил за плечи. — Слушай меня внимательно. Ты пойдёшь через чёрный ход. Там коридор, потом лестница в подвал. В подвале есть лаз в коллектор. Иди по нему, не сворачивай. Через полкилометра выйдешь к колодцу, за ним — лес. Я задержу его здесь. — Нет! — воскликнула Арина. — Я не брошу тебя! — Ты не бросишь. Ты выполнишь задание. Кейс должен дойти до лаборатории. Если меня убьют, ты останешься одна. И ты должна быть готова. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты сильная. Ты выжила в медсанчасти. Ты выжила на стадионе. Теперь выживи здесь. Обещай мне. — Хорёк... — Обещай! — Обещаю, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Уходи. Сейчас. Она развернулась и побежала в темноту коридора, нащупывая стену. Сзади она услышала, как Хорёк вышел через главный вход, что-то крикнул — резко, вызывающе. Потом — выстрел. Одиночный. Потом — ещё один. Потом — крик. Не Хорька. Чужой. И — тишина. Арина не остановилась. Она бежала по коридору, споткнулась о ящик, упала, расцарапала ладонь, поднялась, побежала дальше. Лестница в подвал — ступени деревянные, прогнившие, проломились под ногой, она едва не улетела вниз. Подвал — сырой, холодный, пахнет землёй. Лаз — узкая труба, бетонная, вросшая в землю. Она вползла в неё на четвереньках, волоча за собой рюкзак и кейс. Тьма. Абсолютная. Она ползла, ощупывая стены, стуча коленями о бетон. Где-то далеко, сзади, раздался взрыв. Глухой, тяжёлый. Здание сотряслось, посыпалась штукатурка. — Хорёк, — прошептала она. — Прости. Она ползла дальше, оставляя на бетоне следы от мокрых коленей. В трубе было тесно, кейс застревал, приходилось подталкивать его головой. Воздух был спёртый, пахло сыростью и чем-то кислым. Арина потеряла счёт времени. Ей казалось, что она ползёт вечность. Наконец труба кончилась. Она вывалилась в колодец — круглый, бетонный, с ржавыми скобами, ведущими наверх. Над головой был виден кусочек серого неба — люк открыт. Она ухватилась за скобу, подтянулась, поставила ногу на следующую. Скобы скрипели, но держали. Она выбралась на поверхность. Лес. Колодец стоял на краю оврага, заросшего кустами. Она отползла в сторону, спряталась за стволом старого дуба. Сердце колотилось. Она ждала, что сейчас из трубы вылезет тот человек, что стрелял. Но никто не вылез. Она сидела, обхватив кейс, и слушала. Где-то вдалеке, в стороне посёлка, раздавались звуки — треск, грохот, потом выстрелы. Потом — тишина. Долгая, пугающая. — Хорёк, — прошептала она. — Пожалуйста. Живи. Но ответа не было. Только ветер в кронах сосен. И туман, который медленно рассеивался, открывая серое, безжалостное небо. Она поняла, что он не придёт. Арина осталась одна. С кейсом. В чужой Зоне. Без карты. Без нормального оружия. Без воды — фляга опустела. Без еды — галеты кончились. Она посмотрела на кейс. Синий, потертый, с серебристой накладкой. Ради этих стекляшек погибли люди. И ещё погибнут. — Ну что ж, — сказала она вслух. — Сама так сама. Она встала, отряхнула колени. Определила по мху на деревьях, где юг (мох растёт с северной стороны, учили в школе), и двинулась в сторону, где, по словам Хорька, должна быть лаборатория. Шаг за шагом. Лес расступался перед ней, пропуская, но не приветствуя. Он был равнодушен. Как и вся Зона. Арина шла, сжимая в руке перочинный нож — единственное оружие. Шла туда, где её никто не ждал, где не было ни помощи, ни надежды, кроме той, которую она сама создаст. Впереди, сквозь деревья, показалось здание. Не жилое — техническое. Ангар с надписью «Осторожно! Радиация!». Дверь была приоткрыта. Она подошла, заглянула внутрь. Пусто. Только ржавые стеллажи и лужи на бетонном полу. Но в углу — рюкзак. Чужой. Она открыла его — консервы, вода, бинты, аптечка, нож-мачете. И карта. Чья-то заначка. — Спасибо, Зона, — прошептала она. Она взяла всё, что могла унести. Присела на корточки, развернула карту. На ней была отмечена красным точка — «Лаборатория № 7. Институт проблем экологии». Километрах в тридцати отсюда. Тридцать километров по лесу, по болотам, через посёлки-призраки, мимо теней и патрулей. Тридцать километров, за которые никто не заплатит, никто не похвалит, никто даже не узнает, если она не дойдёт. — Вика, — сказала Арина тихо. — Я дойду. Я обещаю. Она сложила карту, сунула в карман, затянула лямки рюкзака и вышла из ангара. Впереди был лес. А за лесом — неизвестность. И никого, кто подал бы руку.

Глава 6.

Хранители порога

Она шла уже третий час, когда лес кончился. Не резко, не обрывом — он просто стал редеть, уступая место открытому пространству. Сосны расступались, между ними появлялись прогалины, заросшие высокой, по пояс, травой, а затем и вовсе остались позади — только редкие кусты да кривые берёзы, словно пытающиеся удержаться на границе. Впереди расстилалось поле. Серое, мёртвое, усеянное воронками от старых бомбёжек или, может, от взрывов на складах боеприпасов — Арина не знала. Трава здесь была не зелёной, а бурой, пожухлой, и стелилась по земле, как шкура больного животного. Она остановилась на опушке, перевела дыхание. Респиратор она сняла ещё час назад — фильтры забились намертво, дышать стало невозможно. Вместо него она использовала самодельную маску из футболки, намоченной водой из последней фляги. Вода кончилась. Горло саднило, язык распух и не помещался во рту. Она пила из лужи на краю болота, рискуя поймать дизентерию или что похуже, но выбирать не приходилось. Кейс она перевесила на грудь — так было удобнее, спина болела от рюкзака, и она понимала, что скоро ей придётся что-то оставить. Либо консервы, либо лишние тряпки. Либо кейс. Но кейс — нет. Кейс был смыслом всего этого ада. Она вытащила карту, развернула на ветру. Карта была старая, ещё советская, с пометками Хорька, которые она теперь читала как свои пять пальцев: «Лаб. №7 — 30 км к югу. Осторожно — тени в коллекторах. Вода в колодцах не пить (стронций). Проход через Копачи — опасность, лучше в обход через лес». Но она уже миновала Копачи, слышала взрывы и выстрелы, и не знала, жив ли Хорёк. Не думать. Думать о следующем шаге. Следующим шагом было поле. Она сделала глубокий вдох — животом, как учил инструктор — и шагнула в траву. Трава оказалась выше, чем казалось: скрывала колени, а в некоторых местах доходила до пояса. Она шла, раздвигая стебли руками, и каждый шаг сопровождался сухим треском. Словно она шла по костям. Ветер стих. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Арина чувствовала её кожей — она давила, заставляла уши закладывать, как перед грозой. Но гроза не собиралась. Небо было чистым, бледно-голубым, с редкими перистыми облаками, похожими на расчёсанную вату. Она прошла примерно полкилометра, когда заметила аномалию. Нет, не ту, о которых рассказывали сталкеры — искривление пространства, гравитационные воронки. Другую. Посреди поля, прямо на её пути, стоял столб. Обычный деревянный столб, вкопанный в землю. На столбе — табличка. Синяя, эмалированная, с выцветшими буквами. Арина приблизилась, прочитала: «Уважаемые посетители зоны отчуждения! Вы находитесь на территории радиоактивного загрязнения. Дальнейшее пребывание опасно для вашей жизни. Пожалуйста, немедленно покиньте зону через ближайший контрольно-пропускной пункт. Спасибо за понимание». Табличка была советской, образца конца восьмидесятых. Кто-то прибил её сюда тридцать пять лет назад, когда ещё верил, что зону можно покинуть. Теперь она висела криво, одна скоба выпала, и табличка покачивалась на ветру, издавая тонкий, жалобный скрип. Арина усмехнулась — горько, безрадостно. — Спасибо за понимание, — повторила она вслух. Голос был хриплым, чужим. — У меня другие планы. Она обошла столб и пошла дальше. Поле кончилось так же внезапно, как началось. За ним снова был лес, но другой — лиственный, с густым подлеском, с орешником и дикой малиной. Ягоды на малине были чёрными, не красными, и висели гроздьями, приторно сладко пахли. Арина сорвала одну, понюхала — запах был нормальным. Она положила ягоду на язык, подержала, потом выплюнула. Инструктор говорил: «Если сомневаешься — не ешь. Лучше голод, чем кишки выпадают». Она послушалась. Лес привёл её к дороге. Не к асфальтированной — к грунтовой, разбитой, с глубокими колеями, в которых стояла чёрная вода. Когда-то здесь ездили грузовики, возили стройматериалы для саркофага, или, может быть, эвакуировали людей. Сейчас дорога была пуста, только вдалеке, у поворота, стоял брошенный ЗИЛ-131, весь проржавевший, с открытыми дверцами, похожий на скелет доисторического животного. Арина пошла вдоль дороги, держась обочины, чтобы в случае опасности нырнуть в лес. Карта подсказывала, что до лаборатории остаётся около двадцати километров. Если идти без остановок — часов пять-шесть. Если с остановками — весь день и ночь. Она решила не останавливаться. Она прошла мимо ЗИЛа, заглянула в кабину — пусто, только ржавый рычаг коробки передач да выцветшая фотография девушки на приборной панели. Кто-то её оставил. Кто-то, кто уже, наверное, умер. Арина взяла фотографию — чёрно-белую, с неровными краями — и сунула в карман. Не из суеверия. Из памяти. За поворотом дороги открылась деревня. Не посёлок, не город — именно деревня. Дома — деревянные, почерневшие, с провалившимися крышами. Колодец посреди улицы, качели во дворе одного из домов, ржавая «Волга» на колёсных дисках без шин. Деревня была мертва, но не полностью. В одном из окон Арина заметила занавеску. Целую, не истлевшую, с вышитыми петухами. Кто-то здесь был. Недавно. Она замедлила шаг, вытащила нож — перочинный бесполезный нож, который теперь казался игрушкой. Но выбора не было. Она подошла к дому с занавеской, заглянула в окно. Внутри было темно, но она разглядела стол, лавку, икону в углу. На столе — кружка. Глиняная, с отбитым краем. И в кружке — вода. Чистая, прозрачная. Арина облизала губы. Жажда была нестерпимой. Она уже хотела залезть в окно, как вдруг услышала голос. — Не пей. Она резко обернулась. На крыльце соседнего дома стоял человек. Старик. Лет семидесяти, с длинной седой бородой, в телогрейке и резиновых сапогах, которые, казалось, были на три размера больше. Он опирался на палку — не на клюку, а на настоящий шест, заострённый снизу. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, глаза — светлые, выцветшие, но цепкие. Он не улыбался. — Вода там стоячая, — сказал он, кивнув на кружку. — Неделю стоит. Напилась бы — живот скрутило. Я тебя уже давно вижу. Как ты из лесу вышла. Арина замерла. Оружия у старика не было, только палка. Но в Зоне палка могла быть опаснее ножа. — Кто вы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он был. — Местный, — ответил старик. — Зовут меня Фёдором. Не путайся. Я тут живу. Один. — Вы — сталкер? Старик усмехнулся. Зубов у него было мало, и усмешка получилась беззубой, почти детской. — Какой сталкер? Я — хозяин. Этой земли. Семьи. — Он обвёл рукой деревню. — Тридцать пять лет здесь живу. С восемьдесят шестого. Меня не эвакуировали. Я отказался. Арина смотрела на него, не веря. Человек, проживший в зоне отчуждения тридцать пять лет. Один. Без защиты. Без лекарств. Как он выжил? — Вы не болеете? — спросила она. — Болею, — ответил Фёдор. — Но привык. Организм перестроился. Я теперь не как люди. Я как деревья. Медленно расту, медленно умираю. Он спустился с крыльца, подошёл ближе. Арина инстинктивно отступила на шаг, сжимая нож. — Не бойся, — сказал Фёдор. — Я не трону. Я старый, слабый. А ты молодая, сильная. И пришла ты... зачем? — Он посмотрел на кейс на её груди. — Это то, что я думаю? — Что вы думаете? — спросила Арина. — Панацея, — сказал Фёдор. — Или оружие. Восемьдесят шестой год, лаборатория. — Я помню. Я там работал. Сторожем. Видел, как вывозили ящики. С зелёными ампулами. Думали, что спасут мир. А спасли... вот это. Он указал палкой в сторону леса, на серое небо, на брошенный ЗИЛ. — Вы знаете, где лаборатория? — спросила Арина, почувствовав надежду. — Знаю, — кивнул Фёдор. — Но не скажу. — Почему?! — Потому что ты не должна туда идти. Там ничего нет. Там пусто. Там только смерть. — Мне нужен «Чистильщик», — сказала Арина, решив не врать. — Препарат, который выводит радиацию. Я облучена. Я хочу вернуться домой. Фёдор посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой. — «Чистильщик» — это сказка, — сказал он глухо. — Я видел все препараты. Видел, что они делают с людьми. Одного очистили — он через месяц умер от рака крови. Другому ввели — у него кости стали хрупкими, как стекло. Третьего — он сошёл с ума и повесился. Нет никакого «Чистильщика». Есть только яды, которые убивают медленнее, чем радиация. Арина почувствовала, как внутри всё рушится. Она искала надежду, а нашла только подтверждение худших страхов. — Тогда зачем Хорёк послал меня туда? — спросила она, скорее себя, чем старика. — Хорёк? — Фёдор нахмурился. — Это который? Худой, с лицом порезанным? — Вы его знаете? — Знаю. Он приходил сюда два года назад. Искал ту же лабораторию. Я ему сказал то же, что и тебе — не ходи. Не послушал. Ушёл. Вернулся через месяц — другой. Глаза пустые, ничего не помнит. Я его выходил. Он снова стал человеком. Но потом опять ушёл. И больше я его не видел. Арина вспомнила Хорька — его спокойный голос, его шрамы, его привычку жевать сухари. Он был другим. Он что-то знал. Может, он нашёл лабораторию и потерял память? Может, он хотел, чтобы она пошла туда, потому что сам боялся? — Где лаборатория? — спросила она твёрдо. — Не скажу, — повторил Фёдор. — Скажете, — сказала Арина. Она подошла к нему вплотную, глядя в его выцветшие глаза. — Вы не хотите, чтобы я туда шла. Значит, там что-то есть. Что-то, что вы скрываете. Я всё равно найду. Но если вы скажете, я, может быть, останусь жива. Фёдор молчал долго. Потом вздохнул — тяжело, как старая кузница. — К югу отсюда, через болото. Будет холм. На холме — бетонное здание, без окон, с одной дверью. Дверь заварена. Но есть лаз под землёй, с северной стороны. Там коллектор. Иди по нему. Придёшь в подвал. Там... — Он запнулся. — Там ты всё увидишь сама. — Что «там»? — спросила Арина. — Там то, что не должно было быть создано, — ответил Фёдор и отвернулся. — Иди. Но запомни: ты можешь войти, но не факт, что выйдешь. Это не моё предупреждение. Это Зона говорит через меня. Арина посмотрела на него, потом на дорогу, уходящую на юг. Болото. Холм. Лаборатория. — Спасибо, — сказала она и пошла. Она не обернулась. Но услышала, как Фёдор крикнул ей вдогонку: — Воды возьми в колодце за домом! Чистая! И не пей из луж! Она взяла воды. Напилась, наполнила флягу. Потом двинулась дальше, оставляя деревню за спиной, со стариком, который смотрел ей вслед, опираясь на палку, как часовой на посту. Болото началось через час. Сначала просто сырая земля, лужи, кочки. Потом вода по щиколотку, потом по колено. Арина шла, выбирая места, где трава была выше — там под ней была твёрдая почва. Берцы промокли насквозь, вода хлюпала внутри, и каждый шаг сопровождался противным чавканьем. Кейс она подняла выше, привязав к шее, чтобы не замочить. Болото пахло сероводородом и гнилью. Иногда из воды высовывались пузыри — большие, лопающиеся с маслянистым звуком. Арина старалась обходить их подальше. Где газ — там может быть провал. Она шла долго, уже начинало темнеть, когда впереди показался холм. Невысокий, поросший кустарником, с плоской вершиной. На вершине — бетонное здание. Серое, квадратное, без единого окна, с дверью, заваренной железными листами. Крыши не было — вместо неё торчали арматурные прутья, похожие на рёбра. Лаборатория №7. Арина подошла к холму, обошла здание с северной стороны. И нашла лаз. Коллектор — бетонная труба диаметром метр, наполовину засыпанная землёй. Внутри — темнота, пахнущая сыростью и чем-то ещё. Химическим. Кислым. Она включила фонарик — тот самый, найденный в реанимобиле, батарейки ещё держались. Свет выхватил из темноты стены, покрытые белым налётом. Соль? Плесень? Арина не стала думать. Она вползла в трубу, таща за собой кейс. Метр, два, три. Труба шла под уклон, вниз. Влага сочилась сверху, капала на лицо, на руки. Холодно. Темно. Тесно. Через десять метров труба расширилась, и Арина смогла встать на четвереньки, потом на ноги. Она оказалась в подвале. Помещение было большим, с бетонными колоннами, с разбитыми приборами на стенах. Пол был залит водой по щиколотку — той же чёрной, маслянистой, что и в реке. Она двинулась вперёд, подсвечивая себе фонариком. Везде были следы деятельности: сломанные стулья, ржавые шкафы, бумаги, рассыпанные по полу, пожелтевшие, истлевшие. На стенах — плакаты: «Соблюдай технику безопасности!», «Радиационный контроль», портрет Ленина, с которого краска слезла, оставив бледное пятно вместо лица. В конце подвала была дверь. Тяжёлая, металлическая, с массивной ручкой-штурвалом. На двери — табличка: «Лаборатория № 7. Вход только по пропускам. Смертельная опасность!». Рядом — биометрический замок, с выцветшим сканером сетчатки. Арина дёрнула ручку. Дверь не поддалась. Она дёрнула сильнее — бесполезно. Тогда она заметила щель между дверью и косяком — достаточно широкую, чтобы просунуть руку. Она засунула пальцы, нащупала внутренний рычаг, нажала. Дверь со скрежетом открылась, выпустив облако спёртого, тяжёлого воздуха. Она вошла внутрь. Лаборатория была огромной. Бывший операционный зал, переделанный под что-то другое. Вдоль стен — стеклянные шкафы с пробирками, колбами, ретортами. В центре — длинный стол, накрытый белой простыней, под которой угадывались очертания. Человеческое тело? Арина подошла, дрожащей рукой откинула простыню. Муляж. Анатомический манекен, раскрашенный под человека, с вскрытой грудной клеткой, где вместо органов были стеклянные трубки и провода. Надпись на груди: «Проект А-12. Испытание № 47. Трансформация клеточного метаболизма». Арина выдохнула. Не труп. Просто модель. Она пошла дальше, осматривая лабораторию. В углу стоял сейф — огромный, как в банке, с электронной панелью. Панель не работала, но дверца сейфа была приоткрыта. Арина открыла её. Внутри — пусто. Только пыль и старый, пожелтевший конверт. Она взяла конверт, открыла. Внутри была фотография. Чёрно-белая, сделанная, видимо, в этой же лаборатории. На фото — группа людей в белых халатах, стоящих вокруг операционного стола. На столе — человек. С открытой грудной клеткой, с трубками. Лицо человека было замазано чёрной краской — кто-то пытался скрыть личность. Под фото — подпись: «Добровольцы. Группа 7. 15.04.86». За день до аварии. Арина перевернула фотографию. На обороте — текст, написанный от руки, каллиграфическим почерком: «Если вы читаете это, значит, я мёртв или пропал. Я — профессор Кравченко, руководитель проекта А-12. Я хочу, чтобы вы знали: то, что вы ищете, не спасает людей. Оно их меняет. Ампулы, которые вы, возможно, нашли, содержат не лекарство, а вирус. Он перестраивает клетки, делая организм устойчивым к радиации, но лишает его человеческих качеств. Через месяц после инъекции пациент перестаёт чувствовать боль, страх, привязанность. Через три месяца — теряет память. Через год — превращается в биоробота, который выполняет только базовые функции: еда, сон, агрессия. Мы создали не лекарство. Мы создали чудовищ. Заклинаю вас: уничтожьте ампулы. Не дайте им выйти в мир. Единственный способ — сжечь при температуре 1200 градусов. Такая печь есть в бункере, этажом ниже. Код от двери: 260486 — дата последнего испытания. Спасите мир от нас. Кравченко». Арина опустила фотографию. Руки дрожали. Она смотрела на кейс, висящий на груди, и понимала, что носила на себе не спасение, а проклятие. — Дура, — прошептала она. — Какая же я дура. Она нашла лестницу вниз, ведущую в бункер. Спустилась. Там была печь — промышленная, огромная, с круглой дверцей и температурным датчиком. Печь не работала — не было электричества. Но рядом стоял генератор, старый, дизельный, с надписью «Заправка соляркой». Рядом — три канистры. Арина проверила — две полные, одна наполовину. Она стала заправлять генератор, когда услышала шаги. Сверху. Кто-то спускался по лестнице. Тяжело, мерно, не торопясь. Арина замерла, прижавшись к стене. Фонарик она выключила. В темноте она слышала только дыхание — своё, частое, и чужое — ровное, спокойное. Шаги приближались. Металлические ступени скрипели под весом. — Арина, — раздался голос. Спокойный, мужской, с лёгкой хрипотцой. — Не прячься. Я знаю, что ты здесь. Она узнала этот голос. Мужчина из кафе. Тот, кто нанял её. С дорогими часами и безразличным лицом. Он спустился в бункер, включил свой фонарь — мощный, тактический, заливший комнату белым светом. Он был один. В чёрном камуфляже, с пистолетом в руке. Но пистолет он держал стволом вниз — не угрожал. — Ты нашла письмо, — сказал он, кивнув на конверт, который Арина выронила. — Значит, знаешь правду. — Зачем вам ампулы, если они превращают людей в чудовищ? — спросила Арина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Затем, что чудовища не боятся смерти, — ответил он. — Их можно использовать. Как оружие. Как солдат. Как рабов. Мы уже создали несколько десятков. Они работают на заводах, где другие не выживают. Они патрулируют территории, где другие получают смертельные дозы. Они идеальны. — Вы — псих, — сказала Арина. — Я — бизнесмен, — поправил он. — Рынок не терпит сантиментов. Теперь отдай кейс. По-хорошему. — Нет, — сказала Арина. Она сжала кейс и попятилась к печи. — Не глупи. Я не хочу тебя убивать. Твой Хорёк жив, кстати. С двумя переломами и контузией, но жив. Если ты отдашь кейс, я скажу, где он. Вы уйдёте оба. На все четыре стороны. — Врёте, — выдохнула Арина. — Не вру. Мне не нужны лишние трупы. Мне нужен товар. Он сделал шаг вперёд. Арина — шаг назад, к печи. Она судорожно искала выход. Генератор, канистры, печь. Если включить генератор, печь разогреется. Но на это нужно время. А его нет. — Последний раз, — сказал мужчина, поднимая пистолет. — Отдай. Арина посмотрела на кейс, на печь, на пистолет. Она вдруг поняла, что это её единственный шанс. Не спастись — остановить его. Она резко рванула к генератору, дёрнула рычаг запуска. Генератор чихнул, закашлялся, но завёлся. Печь загудела, нагреваясь. Мужчина выстрелил — пуля прожужжала мимо уха, ударив в бетонную стену. Арина упала на пол, откатилась к печи, открыла дверцу. Жар хлынул в лицо, обжигая кожу даже сквозь маску. — Стой! — закричал мужчина, бросаясь к ней. Она выдернула кейс с пояса, размахнулась и швырнула его в печь. Кейс ударился о стенку, открылся, и ампулы высыпались внутрь, разбиваясь о раскалённый металл. Зелёная жидкость зашипела, испаряясь, и бункер наполнился едким, сладковатым дымом. Мужчина закричал — не от боли, от ярости. Он бросился к печи, сунул руку внутрь, вытащил обгоревший кейс, но было поздно. Ампулы превратились в чёрную массу. — Ты... — прошипел он, поворачиваясь к Арине. Лицо его исказилось. — Ты пожалеешь. Он поднял пистолет, но в этот момент из печи вырвалось облако дыма — густого, ядовитого, наполненного испарившимся препаратом. Арина закашлялась, закрывая лицо руками. Мужчина тоже закашлялся, выронил пистолет, схватился за горло. Арина, не помня себя, рванула к лестнице. Она взбежала наверх, через лабораторию, через подвал, в коллектор, на поверхность. Лёгкие горели, в глазах темнело. Она вывалилась из лаза, упала на траву, и её вырвало. Жёлчью, водой, чем-то чёрным. Она лежала на земле, глядя в небо, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не тело — сознание. Она начинала видеть странные образы: лица умерших, тени, которые двигались, не касаясь земли. Галлюцинации. Побочный эффект. — Я отравилась, — прошептала она. — Я вдохнула эту дрянь. Она попыталась встать — не смогла. Тело не слушалось. Глаза закрывались. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту, — лицо Хорька. Он стоял над ней, живой, но израненный, с перевязанной головой, и что-то говорил. Она не слышала слов. Только чувствовала, как он поднимает её на руки и несёт куда-то в лес. — Не умирай, — сказал он отчётливо. — Слышишь? Не смей умирать. Арина хотела ответить, но не смогла. Тьма поглотила её.

Глава 7.

Стеклянная девушка

Провал был не просто темнотой — он был густым, вязким киселём, в котором тонули мысли. Арина слышала собственное сердцебиение — не внутри груди, а снаружи, как будто кто-то стоял рядом и стучал в барабан. Глухо, ритмично. Потом сердцебиение совпало с чьими-то шагами. Тук-тук-тук — и шаг. Тук-тук-тук — и шаг. Она попыталась открыть глаза — веки были свинцовыми, как после самой тяжёлой бессонницы. Всё тело ломило, но не привычной болью ушибленных мышц. Изнутри. Как будто кто-то выскребал её кости ложкой, вынимал суставы, промывал их кислотой, а потом вставлял обратно, но не на те места. — Она приходит в себя, — сказал голос. Хорёк. Живой. Хриплый, но твёрдый. Арина заставила глаза открыться. Потолок был низким, каменным, с нависающими складками. Пещера? Грот? Слева горел костёр — маленький, аккуратный, без дыма. Его свет плясал на стенах, выхватывая из темноты корни деревьев, проросшие сквозь камень. Вокруг пахло сыростью, дымом и ещё чем-то резким, лекарственным — можжевельником, что ли. Она лежала на спальнике, укрытая чьей-то курткой. Голова покоилась на рюкзаке. Тело было чужим, неслушающимся. Она попробовала пошевелить пальцами — получилось, но с трудом, как будто каждый палец весил по килограмму. Хорёк сидел рядом на корточках, подбрасывая в костёр мелкие сухие ветки. Лицо его было перевязано свежим бинтом — он обматывал голову, закрывая левый глаз и часть щеки. Бинт был белым только в одном месте, остальное — в бурых, уже засохших пятнах. Кровь. Много крови. — Не дёргайся, — сказал он, не глядя на неё. — Ты была без сознания шесть часов. Я думал, не очнёшься. — Где мы? — спросила Арина. Голос был чужим, сиплым, как у старой пластинки. — Пещера под холмом. Метрах в трехстах от лаборатории. Я нашёл тебя у лаза. Ты была синяя, как чернила. Думал, конец. — А тот человек? — Она вдруг вспомнила выстрелы, дым, печь. — Он выжил? Хорёк помолчал, потом кивнул. — Выжил. Вылез из бункера через пять минут после тебя. Он надышался этой дрянью не меньше твоего. Но у него был противогаз — военный, с закрытым контуром. Он сорвал его, когда полез в печь, но успел надеть обратно. Так что он отделался ожогами руки и лёгким отравлением. — А ты… — Он посмотрел на неё наконец. — Ты дышала этим открытыми лёгкими минут пять, пока я тебя тащил. — Я умру? — спросила Арина без страха. Спросила, как спрашивают время — нейтрально, без эмоций. — Не знаю, — честно ответил Хорёк. — Я не врач. Но я дал тебе активированный уголь, промыл желудок водой с марганцовкой. Должно помочь. Теперь всё зависит от твоего организма. Арина медленно села. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, она ухватилась за стену, подождала. Никто не спешил. Зона учила терпению. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками, сжала, чтобы унять дрожь. Дрожь была не от холода — от слабости. — Он придёт за нами, — сказала она. — Он знает, что ампул больше нет. Но у него могут быть другие козыри. — Придёт, — согласился Хорёк. — Но не сразу. Он ранен, ему нужно время. У нас есть форы — может быть, сутки. — Тогда нужно уходить как можно дальше. — Куда? — спросил Хорёк. — В Беларусь? Там патруль, он нас уже ищет. Вглубь зоны? Там тени и аномалии, и никто не поможет. Украинская сторона — дикая, беззаконная. Там сталкеры стреляют на поражение, если увидят кейс. А кейса у тебя больше нет. — Я уничтожила его, — сказала Арина. — И правильно сделала. — Согласен. Но теперь ты не выполнила задание. Тот человек не получил товар. Он будет мстить. Это вопрос не денег — это вопрос репутации. Он не остановится. — Значит, его нужно остановить первой, — спокойно сказала Арина. Хорёк поднял бровь — единственную, которая виднелась из-под бинта. — Ты хочешь убить его? — Я хочу выжить. Если для этого придётся убить — я готова. — Она посмотрела на свои руки, всё ещё дрожащие. — Я уже не та девушка, которая пила кофе в кафе и мечтала о Париже. Та Арина умерла в медсанчасти, когда увидела скелет под окном. Сейчас здесь другая. Которая понимает, что доброта и наивность — это роскошь, которую она не может себе позволить. Хорёк усмехнулся — скупо, но с уважением. — Растешь, птичка. — Он подбросил ещё веток в костёр. — Тогда слушай. Я знаю одно место. Не лабораторию, не бункер. Подземный комплекс, который строили для правительства. Глубоко, на трёхстах метрах под землёй. Там есть связь, еда, оружие и — самое главное — убежище от радиации. И от людей. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что туда трудно попасть. Нужен код и биометрия. У меня нет кода. Но есть тот, кто может его достать. — Кто? — Один сталкер в украинской зоне. Его зовут Шаман. Он живёт на старом кладбище, в склепе. Знает всё о бункерах и подземельях. Если кто и может открыть дверь — то он. — Ты ему доверяешь? — В Зоне никому нельзя доверять, — жёстко ответил Хорёк. — Но Шаман — не из тех, кто продаёт. Он из тех, кто меняет. Услуга за услугу. — Что ему нужно? — Дневник профессора Кравченко. Тот, который лежал в сейфе вместе с ампулами. Ты его не взяла? Арина замерла. Она вспомнила конверт, письмо, но дневника — толстой тетради или папки — в сейфе не было. Только фото и одно письмо. — В сейфе был только конверт с письмом и фотография, — сказала она. — Никакого дневника. Хорёк нахмурился. — Значит, его забрали раньше. Тот человек? Или кто-то другой? — Он потёр переносицу. — Плохо. Без дневника Шаман не станет помогать. Дневник — это его навязчивая идея. Он считает, что там записаны координаты подземных лабораторий, где разрабатывали «Чистильщик». — Ты сам говорил, что «Чистильщик» — это сказка, — напомнила Арина. — Я говорил то, что слышал от Фёдора. А Фёдор — старый дурак, который боится правды. Может, «Чистильщик» и существует. Но он не в ампулах. Это процесс. Очищение организма от радиации — это не укол, это многодневная процедура. И для неё нужно специальное оборудование. Там, глубоко под землёй. Арина задумалась. Она медленно, системно анализировала всё, что произошло. Мужчина из кафе знал о кейсе. Знал о лаборатории. Знал о письме Кравченко, возможно, даже о дневнике. Он был богат, циничен и жесток. Но он тоже надышался дымом — и теперь, возможно, болен. Его люди либо погибли, либо рассеяны. У неё и Хорька есть временное преимущество — они на своей территории, в зоне, которую он не знает так хорошо, как они. — Хорёк, — сказала она. — А если мы не пойдём к Шаману, а заманим его сюда? — Кого? — Того человека. Пусть он придёт к нам. Мы устроим засаду. Возьмём его в плен, вытрясем информацию о дневнике. А потом… — А потом что? — Хорёк смотрел на неё с интересом, как на опасный, но ценный механизм, который наконец-то запустился. — А потом решим, жить ему или умирать, — закончила Арина. — Он использовал меня как расходный материал. Настала моя очередь использовать его. — Ты соображаешь, что говоришь? Плен, допрос, убийство — это не твоё. — Моё, — отрезала Арина. — С тех пор, как я увидела надпись «Острая лучевая болезнь. Степень IV». Или труп медсестры Федорчук, которая умерла на рабочем месте. Или скелет на клумбе. Я не хочу быть жертвой. Я хочу быть охотником. Хорёк долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Но для этого нам нужно подготовить место. Выбрать позицию. И оружие. У меня только нож, у тебя — перочинный. Нам нужно что-то серьёзнее. — Вертолёт, — сказала Арина. — Тот, военный. Он улетел на север, но, может, его сбили? Или он разбился? Если мы найдём обломки, там могут быть автоматы, боеприпасы. — Ты предлагаешь искать иголку в стоге сена? — Я предлагаю использовать логику. Вертолёт уходил от патруля. Если патруль его засёк, то должен был открыть огонь на поражение. Вертолёт гражданский? Нет, военный. Но без опознавательных знаков. Значит, контрабандисты. Патруль их не ждал, но мог преследовать. Если они ушли на север — там болота, леса. Идеальное место для падения. Хорёк задумался. Его глаза сквозь прорези бинта сузились. — Восемь километров отсюда, на северо-восток, есть болото «Чёрная топь». Там действительно иногда падают вертолёты — радиация сбивает компасы, пилоты теряют ориентацию. Но туда никто не ходит — фон зашкаливает, и тени там живут стаями. — Тогда пойдём мы, — сказала Арина. — Если я и так уже облучена, то терять мне нечего. А тебе есть что терять? Хорёк помолчал. Потом усмехнулся: — Ты меня убедила. Но сначала — поешь. Вон консервы в рюкзаке, я притащил из той заначки. Открывай, ешь. Силы нужны. Арина поела. Тушёнка была жирной, солёной, пахла чем-то чужим, но она жевала, почти не чувствуя вкуса. Организм требовал энергии, и она давала ему то, что было. Запила водой из фляги — той самой, из колодца Фёдора. Чистая. Холодная. Животворная. После еды голова прояснилась, дрожь прошла, осталась только тупая, ноющая тяжесть в костях. Она встала, проверила снаряжение. Рюкзак, фляга, пустой кейс (она всё ещё несла его — на всякий случай, как доказательство), перочинный нож, карта. И — новое: Хорёк протянул ей что-то тяжёлое, металлическое. — Возьми, — сказал он. Это был пистолет. Макарова, старенький, с потёртой рукояткой. Арина взяла, ощутив холод стали. Пистолет был тяжелее, чем она думала. — Умеешь пользоваться? — Нет. — Она не стала врать. Инструктор показывал, но в руках она держала оружие впервые. — Научишься по дороге. Правило первое: палец на спусковой крючок только когда целишься. Второе: магазин на восемь патронов, один в стволе — предохранитель вверх. Третье: после выстрела ствол дёргается вверх, так что целись чуть ниже, чем нужно. Четвёртое: стреляй только если собираешься убить. Поняла? — Поняла. — Тогда идём. До Чёрной топи — три часа. Они вышли из пещеры. Лес встретил их сумраком — близился закат, но солнце ещё не село. Тени удлинялись, лес становился враждебным, но Арина не боялась. Она чувствовала странное спокойствие. Будто Зона приняла её. Или пометила. Она шла за Хорьком, сжимая в правой руке пистолет, прижав его к бедру, как учил инструктор — стволом вниз. В левой — карта. Она сверялась с ней каждые двести метров, запоминая ориентиры: три сосны в ряд, поваленный дуб, ржавая бочка на опушке. Зона учила её быть внимательной. — Расскажи о Шамане, — попросила она, когда они остановились перевести дух. — Шаман — это кличка, — начал Хорёк, присаживаясь на корточки. — Настоящего имени никто не знает. Лет ему за пятьдесят. Раньше был офицером в войсках химзащиты. После аварии — ликвидатор. Видел четвёртый блок своими глазами, когда там стены плавились. Говорят, он мог подойти к реактору без скафандра и не получить острой лучевой — у него какая-то врождённая устойчивость. Или приобретённая. — Он живёт на кладбище? — В склепе. Говорит, что мёртвые не мешают спать, в отличие от живых. У него есть радиостанция, он ловит сигналы со всего мира. Знает всё о Зоне — где какая аномалия, где лежат трупы сталкеров, где зарыты схроны. И он действительно умеет лечить — травами, настоями, странными ритуалами. Отсюда и прозвище. — Он поможет нам, если мы принесём дневник? — Дневник для него — как библия для священника. Он верит, что Кравченко зашифровал в нём формулу настоящего очищения. Не химического, а биофизического. Изменение клеточного метаболизма без потери человечности. Шаман много лет ищет этот дневник. — А если дневника нет? Если его уничтожили или вывезли? Хорёк пожал плечами. — Тогда у нас нет козыря. Но мы не знаем этого наверняка. Пока не проверим. Они двинулись дальше. Лес стал реже, начались кочки, лужи, открытые участки воды. Запахло болотом — кислым, гнилостным, но не отвратительным, а каким-то древним, первородным. Арина ступала осторожно, перепрыгивая с кочки на кочку. Берцы промокли снова, но она уже не обращала внимания. — Хорёк, — спросила она. — А если тот человек не один? Если у него есть подкрепление? — Думаешь, он пошёл бы в бункер один, если бы мог позвать помощь? — ответил Хорёк вопросом на вопрос. — У него были люди на вертолёте, но вертолёт улетел. Патруль их спугнул. Сейчас он отрезан от своих. Он ранен, он зол, он один. Как и мы. — Значит, мы равны. — Почти. У него оружие лучше, опыта больше, и он ничего не боится. А ты боишься. — Да, — призналась Арина. — Боюсь. Но не так, как раньше. Раньше я боялась смерти. Теперь я боюсь не успеть. — Не успеть что? — Завершить это. Чтобы всё было не зря. Хорёк не ответил. Только ускорил шаг. Чёрная топь открылась перед ними внезапно. Болото было огромным, чёрным, маслянистым, с редкими чахлыми деревьями, торчащими из воды, как пальцы утопленников. В центре, на небольшом островке суши, лежал вертолёт. Ми-8, чёрный, с белыми кругами на борту. Он лежал на боку, винт был сломан, хвостовая балка оторвана и валялась в двадцати метрах. Из разбитой кабины торчали провода, стёкла брызнули осколками, фюзеляж был пробит в нескольких местах — следы от пуль крупного калибра. Патруль достал его. — Тихо, — прошептал Хорёк, пригибаясь. — Сначала осмотримся. Арина тоже пригнулась. Они двинулись к вертолёту, перебежками, скрываясь за кочками. Вокруг было пусто, только ветер шевелил чёрную воду, создавая рябь. У вертолёта пахло керосином, горелой проводкой и кровью. Кровь была свежей — тёмные пятна на мху, капли на обшивке. Пилоты не выжили? Или ушли? Хорёк заглянул в кабину, высунулся, кивнул — чисто. — Два тела, — сказал он. — Пилот и штурман. Оба мёртвы. Оружие — в салоне, вижу автомат и разгрузку. Арина полезла в салон. Внутри было тесно, всё перевёрнуто, в воздухе висела пыль и дым. Она нашла автомат — Калашников, укороченный, с коллиматорным прицелом. Тяжёлый. Рядом — два магазина, граната (Хорёк забрал её быстро и сунул в карман), бронежилет (слишком большой, она не стала брать), аптечка (взяла, бинты и жгут). Хорёк обыскал трупы. У пилота на поясе нашёлся пистолет — ещё один Макаров, с глушителем. И рация. Маленькая, армейская, с гарнитурой. — Это нам пригодится, — сказал он, включая рацию. Та зашипела, но голосов не было — только помехи. — Работает. — Если тот человек использует ту же частоту, мы сможем его слушать, — поняла Арина. — Умница, — кивнул Хорёк. Они собрали всё, что могли унести, и отошли от вертолёта, оставив его догорать — где-то внутри что-то зашипело, пошёл дым, но пожара не случилось. На обратном пути Арина заметила движение на краю болота. Тень. Не человеческая, не звериная. Она была плоской, как отпечаток, скользила по поверхности воды, не оставляя следов. Хорёк тоже увидел. — Уходим, — прошептал он. — Не бегом, не создавать вибрацию. Шагом, но быстро. Тень двигалась параллельно, не приближаясь, но и не отставая. Она как будто провожала их, наблюдала. Арина сжала автомат. Впервые в руках был не бесполезный нож, а настоящее оружие. Но стрелять в тень бесполезно — у неё нет тела. Они вышли из болота, и тень растворилась в сумерках. Вечером они устроили привал в заброшенном бункере для хранения овощей — бетонное углубление, заросшее травой. Хорёк выставил наблюдение, Арина разобрала автомат и собрала обратно по памяти — инструктор показывал, теперь пригодилось. — Я поняла, что нам нужно, — сказала она, когда они сидели у маленькой свечи (свет костра мог выдать). — Мы не будем ждать, пока он нападёт. Мы нападём первыми. — Как? Он не дурак, он не пойдёт в засаду. — А если ему создать ситуацию, в которой он будет вынужден прийти? — Например? — Рация, — сказала Арина. — Мы выйдем на его частоту и сообщим, что дневник у нас. И что мы готовы обменять его на безопасный выход из зоны. Он придёт. — Он придёт с подкреплением, если сможет. — Не сможет. Он один. Мы проверим. Хорёк смотрел на неё с восхищением, смешанным с тревогой. — Ты серьёзно собираешься это сделать? — Я серьёзно собираюсь выжить, — поправила она. — И помочь тебе выжить. Ты спас меня, Хорёк. Теперь моя очередь. Она настроила рацию на поиск частот. Медленно, диапазон за диапазоном. Наконец, на одной из волн, забитых шипением, пробился голос. Тот самый. Холодный, спокойный, с хрипотцой от ожогов. — …Говорит Куратор. Всем, кто меня слышит. Цель ликвидирована? Повторяю, цель ликвидирована? Арина замерла. Она поднесла рацию ко рту, нажала тангенту. — Это Арина, — сказала она. — Цель жива. И дневник у меня. В эфире повисла тишина. Потом: — Ты врёшь. Дневник пропал десять лет назад. — А ты проверь, — ответила Арина. — Встретимся завтра на старом кладбище, у склепа Шамана. В полдень. Будешь один — отдам дневник. Приведёшь кого-то — я его уничтожу. — Откуда у тебя дневник? — Голос стал напряжённым. — Оттуда же, откуда и ампулы, — Арина говорила спокойно, уверенно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Я всё нашла в бункере. Кравченко спрятал дневник в другом месте, не в сейфе. А я нашарила тайник под полом. Он у меня. Хочешь — получишь. Пауза. Долгая. Затем: — Хорошо. Завтра в полдень. Но если ты меня обманешь, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. — Взаимно, — сказала Арина и отключила рацию. Она посмотрела на Хорька. Тот сидел, открыв рот. — Какой тайник? Какой дневник? — спросил он. — Никакого, — усмехнулась Арина. — Но он не знает. Он проверил сейф, не проверил пол. Бункер огромный, он не мог обыскать всё за те пять минут, пока вылезал. Он поверил. — Он убьёт тебя, когда узнает, что дневника нет. — Не узнает. Потому что мы его перехватим до того, как он дойдёт до склепа. Устроим засаду на подходе. Я буду приманкой, ты — стрелком. Оглушим, свяжем, допросим. Если дневник действительно существует — он знает, где он. Если нет — он скажет, кто его нанял. И почему он так одержим. Хорёк покачал головой. — Ты безумна. — Я — ученица Зоны, — ответила Арина. — Зона учит: либо ты охотник, либо добыча. Я выбираю первое. Они разработали план до утра. Каждую деталь, каждый шаг. Арина не спала — она прокручивала в голове варианты, отступления, ловушки. Она думала о Вике, о матери, но эти мысли больше не парализовали её. Они стали топливом. На рассвете они вышли к кладбищу — старому, заброшенному ещё до аварии. Кресты накренились, надгробия поросли мхом, склепы зияли чёрными провалами. В центре, на небольшом холме, стоял самый большой склеп — с железной дверью и выбитым окном. Это и была берлога Шамана. Арина заняла позицию за надгробием в ста метрах от входа. Автомат она положила на камень, направив на тропу. Хорёк спрятался за склепом, с пистолетом и гранатой на всякий случай. Они ждали. Солнце поднялось к зениту. Полдень. Тишина. Птицы не пели — даже они чуяли опасность. И тогда он пришёл. Из леса вышел человек в чёрном камуфляже, с перевязанной рукой. Лицо его было бледным, обгоревшим — правая щека и лоб покрыты волдырями. Он шёл медленно, но уверенно, сжимая в здоровой руке пистолет с глушителем. За спиной — рюкзак. Он был один. Арина прильнула к автомату, взяв его на прицел. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Она ждала, когда он пройдёт мимо её укрытия. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Всё шло по плану. Но в последний момент он остановился. Повернул голову, посмотрел прямо в её сторону. И улыбнулся — криво, болезненно. — Я знал, что ты обманешь, — сказал он громко. — Дневника у тебя нет. Но ты пришла. И это главное. Он не стал ждать. Он выстрелил. Пуля ударила в надгробие, выбив фонтанчик крошки. Арина нырнула вниз, перекатилась, вскочила и побежала к склепу, стреляя на ходу. Автомат бил ей в плечо, отдача сбивала прицел — она не попала ни разу. Но ей не нужно было попасть. Ей нужно было отвлечь. Хорёк выскочил из-за склепа, выстрелил. Его пуля попала мужчине в ногу — тот вскрикнул, упал на колено, но выстрелил в ответ. Хорёк упал за склеп — не ранен, просто спрятался. Арина добежала до угла склепа, прижалась к стене. Сердце стучало в горле. Она перезарядила автомат — неуклюже, с третьей попытки. Мужчина хромал к склепу, стреляя по укрытиям. Пули визжали, отскакивая от камней. — Выходи! — крикнул он. — Всё равно никуда не денешься! Арина посмотрела на Хорька. Тот кивнул — граната. Она вынула гранату из кармана Хорька (он передал ей заранее), выдернула кольцо, сосчитала до двух и бросила за угол, в сторону мужчины. Граната взорвалась. Не убила — мужчина упал, но успел закрыться рюкзаком. Взрывной волной его отбросило, он потерял пистолет. Арина выскочила из-за угла, бросилась к нему, наставила автомат. — Не двигаться! — закричала она. Он лежал на земле, смотря на неё выцветшими, но всё ещё живыми глазами. Кровь текла из ноги, из рассечённой брови. — Убей, — сказал он спокойно. — Всё равно ты уже труп. Ты дышала парами. Через месяц у тебя начнутся судороги, через три — сойдёшь с ума. Через год — ты станешь одной из них. Тенью. — Врёшь, — сказала Арина, но голос дрогнул. — Нет. Я читал отчёты. Те, кто выжил после вдыхания, превращались. Медленно, но верно. Ты уже чувствуешь — твои кости болят, ты видишь странные вещи, слышишь голоса. Это начало. Арина сжала автомат. В голове зашумело. — Где дневник? — спросила она. — Настоящий дневник. — В надёжном месте, — усмехнулся он. — Там, где ты никогда не найдёшь. И без него Шаман тебе не поможет. — Я не прошу помощи у Шамана. Я спрашиваю, где дневник. — А ты убей меня — и никогда не узнаешь. Арина опустила автомат. Взяла пистолет Хорька, подошла вплотную. Посмотрела в его глаза. В них не было страха. Только любопытство — что она сделает. Она выстрелила. Не в него. Рядом. Пуля вошла в землю в сантиметре от его уха. — В последний раз спрашиваю, — сказала она ледяным голосом. — Где дневник? Он вздрогнул. Впервые она увидела в его глазах страх. — В… в вертолёте, — прошептал он. — Который разбился. В тайнике под сиденьем пилота. Я не успел его забрать, когда патруль открыл огонь. Арина посмотрела на Хорька. Тот кивнул. — Свяжи его, — сказала она. — Мы идём к вертолёту. Если он врёт — вернёмся и пристрелим. Хорёк связал мужчину, заткнул рот кляпом. Арина взяла его рацию, отключила питание. Потом они пошли к Чёрной топи — втроём: охотник и двое зверей, один из которых был ещё не понял, кто он на самом деле. По пути Арина не сказала ни слова. Она думала о том, что ей остался год, прежде чем она превратится в тень. Или меньше. Или больше — если дневник Кравченко действительно содержит формулу спасения. Она не была готова умирать. И не была готова становиться монстром. Она будет бороться. До последнего. И Зона это знала.

Глава 8.

Кличка на ветру

Тропа к Чёрной топи никогда не была прямой. Лес изгибался, петлял, прятал в своих складках старые окопы и воронки, заросшие кипреем. Арина шла за Хорьком, механически переставляя ноги, и чувствовала, как земля под берцами то твёрдая, то вдруг проваливается, засасывая ступню по щиколотку в чёрный, пахнущий торфом кисель. Она давно перестала обращать внимание на влагу — носки промокли насквозь ещё утром, кожа на пальцах стала белой, сморщенной, похожей на пергамент. Где-то внутри, в костях, жила та самая боль, о которой говорил Куратор. Не острая — ноющая, глубокая, как зубная, только не в одном месте, а везде. В рёбрах, в позвоночнике, в черепе. Куратора тащили на себе. Не буквально — он шёл сам, хромая, опираясь на импровизированный костыль из сухой ветки. Хорёк связал ему руки за спиной пластиковым хомутом — стяжка была такой тугой, что кисти посинели. На голову натянули мешок — старый, из-под комбикорма, с дыркой для рта, чтобы не задохнулся. Куратор дышал тяжело, всхлипывал иногда — то ли от боли в простреленной ноге, то ли от унижения. Арине не было его жалко. Жалость умерла там, в бункере, когда она увидела письмо профессора Кравченко. Лес постепенно редел, сменяясь открытыми пространствами. Небо было серым, низким, давило на горизонт, сливаясь с такой же серой, выцветшей травой. Где-то слева, за полосой кустарника, слышался монотонный гул — вода. Не река, не ручей — болотная топь, которая дышит, выпуская из глубин пузыри метана. Гул этот был ровным, гипнотическим, он вползал в уши и оставался там, вызывая лёгкую тошноту. Хорёк остановился, поднял руку. Арина замерла, прислушиваясь. Ветра не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как бьётся собственное сердце — но не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. И ещё — пульсация в глазах. Мелькание тёмных точек на периферии. Побочный эффект отравления? Или начало конца? — Вертолёт рядом, — тихо сказал Хорёк. — Я вижу обломки. Они вышли на край болота. Чёрная топь лежала перед ними, как гигантская блестящая лужа, отражающая серое небо. Вода была неподвижной, маслянистой, с радужными разводами — следы горючего. Вертолёт лежал на боку в центре, на небольшом клочке суши, который удерживал его на плаву. За ночь он не утонул — болото не отпускало своих. Подход к вертолёту был опасен. Арина видела, как вокруг, в нескольких метрах от обломков, вздымаются пузыри — не метан, а что-то другое, более плотное, чёрное. Аномалии. Места, где земля дышала ядом. Хорёк достал старый советский дозиметр — тот самый, который показывал фон ещё на вышке. Стрелка дрожала в жёлтой зоне, иногда заскакивая в красную. Фоновое облучение здесь было выше, чем у медсанчасти. Идти туда без защиты — самоубийство. — Ты остаёшься здесь с ним, — сказал Хорёк, кивнув на Куратора. — Я пойду один. Знаю, как обходить трясину. — Нет, — твёрдо сказала Арина. — Я иду с тобой. Мне уже нечего терять. Она посмотрела на свои руки — они слегка дрожали, но не от страха. Какая-то новая, незнакомая дрожь, похожая на вибрацию. Она провела пальцем по тыльной стороне ладони — кожа была горячей, как после ожога, хотя она ничего не трогала. Хорёк прищурился, всмотрелся в её лицо. Долго, изучающе. — Знаешь, — сказал он негромко, — я много лет в Зоне. Видел много людей. Храбрых, глупых, отчаянных. Но таких, как ты... — Он помолчал. — Ты не боишься не потому, что смелая. Ты боишься по-другому. Страх сидит в тебе глубоко, но ты его кормишь своей злостью. Это редкое качество. — У него есть название? — спросила Арина. — В Зоне всё имеет кличку, — усмехнулся Хорёк. — Ты не Арина теперь. Ты — Стрекоза. — Почему Стрекоза? — Потому что ты хрупкая на вид, но летаешь там, где другие падают. И потому что у стрекозы глаза — на полголовы. Они видят всё. И ты видишь. Ты заметила то, что не заметили другие — про тайник, про дневник. Ты переиграла этого, — он кивнул на мешок, за которым хрипел Куратор. — Стрекоза. Подходит. Арина повторила про себя: «Стрекоза». Слово было лёгким, почти невесомым, но оно легло на плечи, как второй рюкзак. Теперь у неё было имя для Зоны. Имя, которое не стыдно носить. — Ладно, Стрекоза, — сказал Хорёк, — идём. Но смотри под ноги. Топь помнит каждого, кто ступил на неё. Они оставили Куратора привязанным к корявой сосне — у него не было шансов освободиться. Теперь уже Стрекоза двинулась за Хорьком, ступая след в след. Трава под ногами была скользкой, как лёд, но каждый шаг она делала уверенно, проверяя опору, прежде чем перенести вес. Дыхание сбивалось, но она держала его под контролем — вдох на четыре шага, выдох на шесть. Учил инструктор. Инструктора уже нет, но уроки остались. Болото жило своей жизнью. Вокруг, в чёрной воде, что-то двигалось — не рыба, не змея, а нечто бесформенное, коричневое, медленно перетекающее с места на место. Корни деревьев свисали в воду, как щупальца, и на них висела тина — длинная, зелёная, похожая на волосы утопленниц. Воздух был плотным, влажным, и каждый вдох давался с трудом, как будто вместо лёгких у неё работали два ветхих меха. Вертолёт приближался медленно, но неумолимо. Чем ближе они подходили, тем сильнее Стрекоза ощущала странный запах — не горелого керосина, не крови, а чего-то сладкого, приторного, похожего на перезревшие фрукты. Запах шёл изнутри вертолёта. Или из-под него. Хорёк первым достиг обломков. Он обошёл хвостовую балку, заглянул в разбитую кабину, высунулся и кивнул — чисто. Стрекоза подошла ближе. Теперь она видела тела. Пилот и штурман лежали там, где их оставила смерть — скрюченные, неестественно вывернутые. Лица их были синими, опухшими, с открытыми ртами. Стёкла кабины разбились вдребезги, и осколки смешались с кровью, засохшей чёрными потёками на панели приборов. Кто-то из них — штурман, кажется — был ещё в шлеме, и из-под шлема торчала прядь седых волос. Стрекоза смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме усталости. Зона сделала своё дело — она приучила её к смерти, как к погоде. — Тайник под сиденьем пилота, — напомнил Хорёк, забираясь внутрь. — Держи фонарь. Стрекоза встала сбоку, направив луч света на искореженное кресло. Хорёк отодвинул тело — оно было тяжёлым, одеревеневшим — и нащупал под обшивкой металлическую пластину. Подковырнул ножом, отогнул. Под ней была полость. И в полости — рюкзак. Маленький, чёрный, с системой креплений, как у парашютистов. Хорёк вытащил его, вылез наружу. — Тяжёлый, — сказал он, взвешивая на руке. — Не похоже на бумагу. Он расстегнул молнию. Внутри, в пластиковом кейсе, лежали не бумаги. Ампулы. Другие — не зелёные, а жёлтые, с чёрной маркировкой. «А-13. Экспериментальный. Нестабильный». И под ними — флешка. Старая, ёмкостью, наверное, мегабайт, с защитным резиновым чехлом. Хорёк присвистнул. — Он не врал про дневник, — сказал он. — Но дневник не бумажный. Он цифровой. На флешке. Стрекоза взяла флешку. Пластик был тёплым, как будто её только что вынули из кармана. Она повертела её в пальцах, рассматривая. На корпусе была выцарапана надпись: «Кравченко. Не вскрывать без спецоборудования». — Что в ампулах? — спросила она. — Понятия не имею. Но раз они здесь, а не в лаборатории, значит, Кравченко спрятал их отдельно. Возможно, это и есть настоящий «Чистильщик». Или что-то более опасное, чем А-12. Стрекоза посмотрела на вертолёт, на тела, на чёрное болото вокруг. Время поджимало. Нужно было уходить — тени могли вернуться. Она уже видела их на краю топи, когда они шли сюда — плоские, скользящие, безликие. Они ждали. Терпеливо. Как кошки у мышиной норы. — Хорёк, — сказала она, — зачем этому человеку был нужен дневник, если он знал про ампулы на вертолёте? — Ампулы — это вещество, — ответил Хорёк, упаковывая рюкзак обратно. — А дневник — это инструкция. Как их применять. В каких дозах, на каких стадиях. Без дневника ампулы — просто опасный яд. С дневником — оружие. — Или лекарство. — Или лекарство, — согласился он. Они двинулись обратно, к сосне, где оставили Куратора. Теперь Стрекоза несла рюкзак с находкой — на плече, прижав к боку, ощущая, как пластик кейса греется о тело. Идти стало тяжелее. Ноги вязли в болоте, каждое движение требовало усилия. Дрожь в руках усилилась, и она заметила, что кончики пальцев побелели, как у мёртвого. Не от холода — здесь было градусов десять, не больше, но холод она не чувствовала. Кожа немела. Куратор был на месте. Он сидел, прислонившись к сосне, и через дыру в мешке тяжело дышал. Когда они подошли, он зашевелился, что-то промычал. Стрекоза стянула мешок. Его лицо было мокрым от пота и крови. Глаза — бешеными, с расширенными зрачками. Он смотрел на рюкзак в её руках и улыбался — криво, болезненно, показывая жёлтые зубы. — Нашли, — прохрипел он. — Молодцы. И что теперь? Убьёте меня? — Зачем? — спросила Стрекоза спокойно. — Ты нам больше не нужен. Она подошла к нему, вынула нож — не перочинный, а тот, что забрала у Хорька, охотничий. Перерезала хомут на его руках. Тот лопнул с треском. Куратор потёр запястья, на которых остались глубокие красные полосы. — Ты меня отпускаешь? — не поверил он. — Ты не представляешь угрозы, — ответила Стрекоза. — Ты ранен, болен, у тебя нет оружия. У нас есть ампулы и дневник. Ты проиграл. Иди. Он смотрел на неё, не двигаясь. — Иди, пока я не передумала, — повторила она. Куратор медленно поднялся, опираясь на сосну. Нога болела, он хромал, но стоял. Посмотрел на Хорька, на Стрекозу. Потом развернулся и побрёл в лес, туда, откуда они пришли. Шаги его были тяжёлыми, хлюпающими. Он не обернулся. Хорёк проводил его взглядом, потом повернулся к Стрекозе. — Зачем? — спросил он. — Он найдёт своих, вернётся с подкреплением. — Не найдёт, — сказала Стрекоза. — Он идёт не туда. Та тропа ведёт в болото. Он заблудится и утонет. Я специально привязала его к той сосне, которая стоит на краю трясины. Когда он пойдёт в лес по своим следам, он попадёт в зыбучие пески. Это не я его убила. Это Зона. Хорёк посмотрел на неё долгим, новым взглядом. Теперь в нём не было восхищения — было что-то другое. Уважение, смешанное с опаской. — Ты стала опасной, Стрекоза, — сказал он. — Зона сделала меня такой, — ответила она. Они вышли из болота к вечеру. Небо стало багровым — редкое явление для Зоны, где солнце всегда было бледным, размытым. Багровый цвет ложился на траву, на деревья, на лица, делая их призрачно-красными, как на старой цветной фотографии, выцветшей на солнце. Остановились на краю леса, у небольшого ручья. Вода была чистой — Хорёк проверил дозиметром, фон нормальный. Стрекоза напилась, умылась, смыла с лица кровь, грязь, пот. В отражении она увидела себя — бледную, с красными глазами, с впалыми щеками. Чужое лицо. Лицо Стрекозы. Хорёк развёл маленький костёр — не для тепла, а чтобы вскипятить воду. Достал сухари, консервы. Ели молча. Стрекоза жевала без аппетита, но заставляла себя. Организм требовал энергии, а она требовала от организма послушания. Когда стемнело, они сидели у костра, глядя на огонь. Тени от деревьев плясали на земле, и Стрекозе казалось, что среди них есть те самые, плоские, скользящие. Но это была только игра света. — Нам нужно расстаться, — сказал Хорёк негромко. Стрекоза не удивилась. Она знала, что этот момент настанет. Их пути — её путь — были разными. — Куда ты? — спросила она. — У меня здесь дела. Люди, которым я должен помочь. А ты иди к Шаману. Он ждёт дневник. Может, он сможет расшифровать флешку. Найдёт способ вылечить тебя. — А если не сможет? — Тогда ищи дальше. Зона большая. В ней есть ещё места, о которых никто не знает. Лаборатории, бункеры, секретные станции. Советские учёные были параноиками — они дублировали всё. Если Кравченко создал лекарство, то его копия где-то есть. Хорёк встал, подошёл к ней, протянул руку. Стрекоза взяла. Пожатие было крепким, сухим, тёплым. — Спасибо, Хорёк, — сказала она. — Ты спас мне жизнь. — А ты спасла мне душу, — ответил он. — Я думал, что уже ничего не чувствую. А когда увидел, как ты швырнула кейс в печь... я понял, что ещё жив. Не забывай, кто ты есть. Даже когда Зона попытается забрать твою человечность — помни. Ты Стрекоза. Ты летаешь там, где другие падают. Он повернулся и пошёл в лес. Быстро, бесшумно, как тень. Через несколько шагов его фигура растворилась в темноте, и только треск веток под ногами слышался ещё несколько секунд. Потом и он затих. Стрекоза осталась одна. Костер догорал, угли светились красным, как раскалённые глаза. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь. В правой руке — флешка. В левой — рюкзак с ампулами. В голове — карта, ведущая к Шаману. В груди — боль, ноющая, глубокая, которая говорила, что время уходит. Она не спала эту ночь. Она слушала лес, звёзды, шёпот Зоны. И думала. О том, что Хорёк ушёл. О том, что Куратор, вероятно, утонул. О том, что Вика и мать остались там, за колючей проволокой, и не знают, жива она или нет. Она достала фотографию сестры —маленькую, заламинированную, которую носила в нагрудном кармане. Вика улыбалась, щурясь на солнце. Ей было тринадцать тогда. Сейчас — четырнадцать. Или уже пятнадцать? Стрекоза потеряла счёт времени. — Я вернусь, — сказала она вслух. — Или не вернусь. Но ты будешь знать, что я боролась. До конца. Она спрятала фотографию, подбросила веток в костёр, и стала ждать рассвета. На востоке забрезжил серый свет. Зона просыпалась — птицы ещё не пели, но лес уже дышал, выпуская из стволов влагу, которая оседала на листьях каплями, похожими на слёзы. Стрекоза встала, закинула рюкзак за спину, проверила автомат. Патронов было мало — два магазина. Но ей не нужны были патроны. Ей нужен был Шаман. Она пошла на юг, ориентируясь по компасу, в сторону кладбища, где в склепе жил тот, кто мог прочитать мёртвые записи живого мёртвого учёного. Час шла. Два. Три. Лес становился гуще, темнее. Деревья здесь были старыми, с искривлёнными стволами, покрытыми лишайником, похожим на проказу. Воздух пах грибами и прелью. Стрекоза ступала осторожно, но уверенно. Она уже не боялась споткнуться — её тело привыкло к этой земле, к этой грязи, к этой жизни. Тело становилось её частью. Она не заметила, как вышла на старую дорогу. Дорога была бетонной, узкой, с трещинами, в которых росла трава. Вдоль дороги — столбы ЛЭП, накренившиеся, с проводами, которые свисали до земли, как плети. Кто-то проходил здесь недавно — трава была примята. Сталкеры? Патруль? Звери? Стрекоза достала пистолет — Макаров с глушителем, тот, что взяла у Куратора — и пошла вдоль дороги, держась обочины. С правой стороны тянулся лес, с левой — поле, заросшее бурьяном. Вдали, на горизонте, виднелись силуэты зданий. Посёлок. Не тот, где жил Фёдор — другой, больше. Возможно, там и было кладбище. Дорога привела её к мосту. Мост через пересохшую реку — бетонный, с обрушившимися перилами, над чёрным, маслянистым руслом, где вместо воды была жижа. Мост был цел, но шаткий — плиты двигались под ногами, издавая глухой стук. Стрекоза перешла на другую сторону, не глядя вниз. Внизу что-то шевелилось. Она не стала смотреть. За мостом дорога раздваивалась. Налево — к посёлку, направо — в лес, к холмам. Карта подсказывала: кладбище за холмами, в полукилометре от посёлка. Она повернула направо. Лес здесь был другим — не болотистым, не влажным, а сухим, как старая кость. Под ногами хрустели листья, но не зелёные — бурые, ломкие, превращающиеся в труху. Деревья стояли голые, без коры, и на их стволах были вырезаны знаки — не человеческие, не понятные. Аномальные знаки. Кто-то предупреждал. Или наоборот — привлекал. Холмы оказались невысокими, пологими, поросшими сухой травой. Между ними, в ложбине, темнел частокол — старые, чугунные ограды, покосившиеся кресты, обрушенные надгробия. Кладбище было огромным, древним — намного старше аварии. Его не тронули ни эвакуация, ни время. Могилы уходили вглубь леса, теряясь в сумерках. В центре, на возвышении, стоял склеп. Кирпичный, с железной дверью, покрытой ржавчиной. Из выбитого окна сочился тусклый жёлтый свет — керосиновая лампа. Кто-то был внутри. Стрекоза подошла к двери, постучала — три раза, длинно, как учил Хорёк. — Шаман, — сказала она. — Это Стрекоза. Хорёк прислал. У меня есть то, что ты ищешь. Дверь открылась с визгливым скрипом. На пороге стоял человек. Он был невысоким, коренастым, в чёрном, засаленном плаще, из-под которого виднелись резиновые сапоги. Голову покрывала вязаная шапка, на лицо спускалась седая борода, такая густая, что из-за неё были видны только глаза — тёмные, глубокие, с красными белками. В руке он держал посох — деревянный, с набалдашником из оленьего рога. На шее — медальон в форме солнца. — Входи, — сказал он низким, гортанным голосом. — Только оставь оружие снаружи. В моём доме не стреляют. Стрекоза положила автомат и пистолет у порога. Вошла. Внутри склеп оказался больше, чем казалось снаружи. Стены были обложены старыми книгами, картами, чучелами птиц и зверей. В углу стояла печка-буржуйка, на ней — чайник. На столе — ноутбук (старый, толстый, но работающий — от него тянулся провод к генератору). В другом углу — радиостанция, мощная, военная, с верёвкой антенны, уходящей в потолок. Пахло здесь травой, дымом, старым деревом и ещё чем-то — ладаном или можжевельником. — Садись, — Шаман указал на табурет. — Рассказывай. Стрекоза села. Руки дрожали сильнее, чем утром. Она достала из рюкзака кейс с ампулами и флешку, положила на стол. — Это дневник Кравченко, — сказала она, показывая на флешку. — И это его последняя разработка — А-13. Я отравилась парами А-12 в бункере. Хорёк сказал, что ты можешь мне помочь. Шаман взял флешку, повертел в пальцах. Потом положил на стол. — Помочь? — переспросил он. — Ты хочешь, чтобы я вылечил тебя? Или чтобы я сказал тебе, как превратить яд в лекарство? — И то, и другое, — ответила Стрекоза. — Я не хочу умирать и не хочу становиться тенью. Шаман посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты знаешь, — сказал он, — что плата за мою помощь — не деньги? — Хорёк говорил. Дневник. Я его принесла. — Дневник — это плата за дверь. А за жизнь — другая плата. — Какая? Шаман встал, подошёл к печке, подбросил дров. Пламя взметнулось, осветило его лицо, и Стрекоза увидела шрамы — не такие, как у Хорька, а более старые, белые, похожие на следы от ожогов кислотой. — Ты останешься здесь, — сказал он. — На семь дней. Семь дней ты будешь пить мои настои, делать то, что я скажу, не задавая вопросов. Твоё тело очистится. Но есть условие. — Какое? — Ты должна забыть имя «Арина». Ты — Стрекоза. И когда ты выйдешь отсюда, ты пойдёшь туда, куда я скажу. Сделаешь то, что я скажу. Потому что я спасу тебя не бесплатно. Ты будешь должна мне жизнь. Стрекоза молчала, глядя на огонь. Она думала о матери, о сестре, о Хорьке, ушедшем в лес. О Кураторе, утонувшем в болоте. О докторе Кравченко, который создал чудовищ, а потом пытался их остановить. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Шаман кивнул, налил из чайника в глиняную кружку какую-то тёмную жидкость, пахнущую горечью и мятой. — Пей, — велел он. — Медленно. До дна. Стрекоза взяла кружку. Жидкость была горячей, обжигала губы. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, желудку, как поднимается к голове, заволакивая сознание пеленой. Через минуту глаза её закрылись. Тело обмякло. Она не упала — Шаман подхватил её, уложил на лежанку в углу, накрыл овечьей шкурой. — Спи, Стрекоза, — сказал он. — Завтра начнётся самое трудное. Стрекоза провалилась в сон — глубокий, без сновидений. Впервые за много дней её лицо было спокойным, без страха, без боли. Только тонкая морщина между бровями осталась — след от всего, что она пережила. Навсегда.

Глава 9.

Семь ночей под землёй

Пробуждение было похоже на рождение. Первое, что вернулось, — звук. Не голос, не шаги, а низкое, ровное гудение, похожее на пение проводов зимой. Гудение шло отовсюду — из стен, из пола, из собственной груди, где что-то вибрировало в такт этому звуку. Стрекоза открыла глаза, но не различила ничего, кроме темноты. Темнота была не полной — в ней жили тени, перетекающие из одного угла в другой, как стайки рыбок. Она моргнула несколько раз, и тени исчезли. Вместо них — сводчатый потолок из старого кирпича, покрытый копотью. Слева — пламя свечи в железном подсвечнике. Огонь не колыхался — воздух был неподвижен, тяжёл. Тело было чужим. Не болело — оно было ватным, невесомым, как будто кости заменили пустыми трубочками. Стрекоза попробовала пошевелить пальцами руки — получилось, но движение передалось в плечо с задержкой, словно сигнал шёл по повреждённым проводам. Она лежала на лежанке, укрытая овечьей шкурой, которая пахла дымом и потом. Под головой — кожаный мешок, набитый, кажется, сухой травой. Где-то глубоко внутри, в желудке, ворочалась тупая, ноющая тяжесть — всё, что она съела вчера, или не вчера, или когда это было. Она не знала, сколько проспала. Часы остановились. Солнце не проникало в склеп — единственное окно было завешено плотной тканью. Только свеча отсчитывала время своим ровным горением. Шамана не было. Арина села. Голова закружилась, но не сильно — скорее, как на качелях, мерно и привычно. Она осмотрелась. Склеп жил своей жизнью: в углу тихо потрескивала печка, на плите стоял закопчённый чайник. На столе, рядом с ноутбуком, лежала флешка. Рядом — кейс с ампулами. Шаман не тронул их. Или уже изучил и оставил. На стене, прямо над столом, висела карта. Не похожая на те, что Стрекоза видела раньше. Это была не карта Зоны — это была карта подземелий. Тоннели, бункеры, коллекторы, подземные реки, отмеченные синим, и красные точки — «аномалии», «опасность», «запечатано». Карта была старой, чертёжной, с пометками карандашом, сделанными разными почерками. Один из почерков был размашистым, с нажимом — возможно, сам Шаман водил по этим линиям своей корявой рукой. Дверь скрипнула. Шаман вошёл, неся в руках охапку дров. Он не поздоровался, не посмотрел на неё, а прошёл к печке, закинул дрова, поправил заслонку. Потом выпрямился, повернулся к Стрекозе. — Вставай, — сказал он. — Семь дней начинаются сегодня. Мне нужно, чтобы ты была готова. Арина встала. Ноги держали — шатко, но держали. Она сделала два шага к столу, опираясь на край. — Что со мной происходит? — спросила она. Голос был глухим, осипшим. — Очищение, — ответил Шаман. — Ты вдохнула испарения А-12. Это не радиация, не яд в обычном понимании. Это вирус, который перестраивает клетки. Он уже начал работу. Твоя дрожь, боль в костях, бледность — первые признаки. Если не остановить процесс, через месяц ты потеряешь чувствительность. Через два — начнёшь забывать, кто ты. Через три — станешь тенью. — Ты можешь это остановить? — Могу. Но не так, как ты думаешь. Я не дам тебе таблетку или укол. Я буду выводить вирус через кожу, через пот, через дыхание. Семь дней ты будешь пить отвары, париться в травах, спать на особой постели. И ты будешь видеть сны. Не пугайся их. Сны — это вирус покидает тебя, забирая с собой кусочки того, что ты считаешь реальностью. — Какие сны? — Твои страхи. Твои воспоминания. Твои самые тёмные углы. Вирус живёт в них. Чтобы выгнать его, ты должна пережить эти углы заново. Без защиты. Без отрицания. Принять их как часть себя и отпустить. Шаман подошёл к печке, снял чайник, налил в кружку густую, почти чёрную жидкость. Протянул Стрекозе. — Пей. И раздевайся. — Что? — переспросила она. — Тебе нужно снять всё. Одежда — это память о прошлом. О том, кем ты была. Теперь ты Стрекоза. Новая. Чистая. Одежда будет ждать тебя через семь дней. Если захочешь в неё вернуться. Стрекоза колебалась секунду. Потом поставила кружку на стол, сняла куртку, флиску, майку. Стянула штаны, берцы, носки. Осталась в одном белье — старом, выцветшем, которое носила ещё в общежитии. Шаман не смотрел на неё. Он разворачивал на полу что-то вроде брезента, расстилал поверх него овечьи шкуры и мешки с травами, от которых пахло мятой, полынью и чем-то горьким, незнакомым. — Ложись, — сказал он. Она легла на спину, чувствуя, как сухие листья царапают кожу через тонкую ткань белья. Свод потолка нависал над ней, и кирпичи казались лицами — старыми, морщинистыми, с трещинами вместо глаз. Она закрыла глаза. Шаман накрыл её второй простынёй — грубой, шершавой, пахнущей дымом. Потом запел. Это не было пением в привычном смысле. Это был монотонный, низкий горловой звук, похожий на гудение пчелиного роя. Он шёл из глубины его груди, проходил через горло, выходил наружу и оседал на коже Стрекозы, как мелкая вибрация. Гудение заполнило пространство склепа, заставило воздух дрожать. Стрекоза почувствовала, как тепло разливается по телу. Не от печки — изнутри. Как будто её кровь стала горячей, потекла быстрее, застучала в висках. Дрожь усилилась, но теперь это была не нервная дрожь — ритмичная, похожая на озноб при высокой температуре. Она закусила губу, чтобы не застонать. Шаман пел, не останавливаясь, и в его голосе появились новые ноты — скрип, треск, шёпот. Стрекозе показалось, что она слышит несколько голосов. Или один голос, разделившийся на много потоков. Потом пришёл сон. Она стояла в коридоре. Длинном, бесконечном, выложенном белой кафельной плиткой. Коридор был больничным, но не таким, как в медсанчасти — здесь было чисто, стерильно, пахло хлоркой и лекарствами. Где-то впереди горела лампа дневного света, мерно жужжала. Стрекоза пошла вперёд, ступая босыми ногами по холодному кафелю. Пол был влажным, скользким. Из дверей справа и слева доносились звуки — чьи-то стоны, кашель, всхлипывания. Она не сворачивала, шла прямо. Сердце колотилось, но не от страха — от предчувствия. Она знала, что увидит в конце. В конце коридора была палата. Стеклянная стена, за которой стояла кровать. На кровати лежала женщина — худая, бледная, с капельницей в руке. Мать. Мать Арины. Она смотрела в потолок, и глаза её были пустыми, как у куклы. Рядом сидела девочка — лет тринадцати, в больничном халате, который был ей велик. Вика. Сестра. — Почему ты не пришла? — спросила Вика, не оборачиваясь. — Мы ждали. — Я не могла, — ответила Арина, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты могла, — сказала Вика. — Ты просто испугалась. Испугалась, что мать умрёт. Испугалась, что придётся заботиться обо мне. Испугалась, что твоя жизнь кончится. А теперь она кончилась по-настоящему. Стеклянная стена треснула. Из трещины потянулся чёрный дым — не густой, жидкий, похожий на нефть. Он полз по полу, по стенам, по потолку, закручиваясь в спирали. Арина попятилась, но дым обогнал её, окружил, сжался в кокон. Она проснулась с криком. Шаман сидел рядом, держа в руке глиняную чашку. Лицо его было спокойным, без эмоций. — Пей, — сказал он. Она выпила. Жидкость была горькой, с привкусом дёгтя. Горечь обожгла горло, но после неё дрожь утихла, пульс выровнялся. — Что это было? — спросила она, вытирая слёзы. Она не заметила, когда заплакала. — Первая ночь, — ответил Шаман. — Самая лёгкая. Тебе приснилась твоя вина. То, что ты носишь в себе годами. Вирус питается этим. Мы вытянули часть. — Сколько ещё? — Шесть ночей. Каждая тяжелее предыдущей. Если ты выдержишь — станешь чистой. Если нет — я не смогу тебе помочь. Она не спросила, что будет, если не выдержит. Ответ был очевиден. Второй день начался с омовения. Шаман принёс деревянную бадью — старую, дубовую, окованную железом — наполнил её водой, нагретой в печке. Вода была мутной, зеленоватой, пахла хвоей и чем-то камфорным. Стрекоза погрузилась в неё с головой, и жар обхватил тело, как живое существо. Она сидела в бадье, согнув колени, пока Шаман читал что-то монотонно — не молитву, не заклинание, а, скорее, перечисление названий трав: зверобой, чистотел, полынь, корень лопуха, тысячелистник... Вода постепенно холодела. Стрекоза чувствовала, как вместе с теплом уходит что-то ещё — тяжесть, осевшая в суставах, пульсация в затылке, металлический привкус во рту. Кожа покраснела, стала горячей, но не болела. На третий день она не могла есть. Шаман давал ей только отвары — горькие, терпкие, от которых сводило скулы. Она пила их, потому что он приказывал, но каждый глоток был пыткой. Тело требовало пищи, но желудок отвергал её. Вместо голода пришла слабость — такая, что она не могла встать с лежанки. Лежала и смотрела в потолок, считая кирпичи. Их было двести сорок три. Она пересчитала несколько раз, чтобы не сойти с ума. Ночью пришёл третий сон. Теперь она была на стадионе. Том самом, где вертолёт, где патруль, где Куратор с пистолетом. Но стадион был пуст, трибуны покрыты инеем, поле засыпано снегом. Холодно. Она стояла в центре поля босиком, и снег обжигал ступни. Из тоннеля, ведущего в раздевалки, вышел человек. Высокий, в чёрном камуфляже, с часами на руке. Куратор. Он улыбался. — Ты думала, я утонул? — спросил он. — Нет. Я выжил. Как и ты. Мы с тобой похожи, Стрекоза. Оба загнанные. Оба больные. Только я выбрал быть хищником, а ты — жертвой. — Я не жертва, — сказала Стрекоза. — Посмотри на себя. Ты лежишь в склепе у сумасшедшего старика, пьёшь его отраву, видишь кошмары. Ты бежишь от себя. Я же принял себя. Я — чудовище. И мне это нравится. Он подошёл ближе, протянул руку. На ладони лежала флешка — та самая, с дневником Кравченко. — Отдай, — сказал он. — Всё равно ты не сможешь её использовать. Ты даже не знаешь, где у ноутбука кнопка включения. — Вру, — ответила Стрекоза. — Я не отдам. — А я и не прошу. Я просто констатирую факт. Ты уже мертва. Просто ещё не знаешь об этом. Он рассыпался в прах. Поле стадиона треснуло, из трещины вырвалось пламя. Арина побежала, но ноги примерзали к снегу, и она падала, падала, падала... Проснулась она от того, что Шаман растирал ей спину жёсткой щёткой из конского волоса. Кожа горела, но боль была живой, настоящей, она вытесняла страх. — Третий сон, — сказал Шаман, не прерывая растирания. — Твой страх перед врагом. Он силён, но он — только тень. У тебя есть то, чего нет у него. — Что? — Совесть. И цель. Он служит деньгам. Ты служишь жизни. Это разные весовые категории. На четвёртый день Стрекоза начала видеть странные вещи наяву. Не галлюцинации — скорее, смещение реальности. Она смотрела на стену, и кирпичи начинали двигаться, складываться в узоры, в лица, в сцены. Она видела, как на кирпиче проступает фигура женщины с ребёнком — чёрная, как сажа, но отчётливая. Женщина плакала. Ребёнок был мёртв. Стрекоза протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы прошли сквозь кирпич, не встретив сопротивления. Женщина исчезла. Шаман объяснил: это очищение зрительных центров. Вирус поражал не только тело, но и восприятие. Когда он уходит, остаются следы — старые образы, запечатлённые в памяти места. Зона помнит всё. Стрекоза видела то, что Зона видела когда-то — смерть, отчаяние, надежду. Она перестала пугаться. Научилась смотреть на эти образы как на кино — грустное, страшное, но чужое. Где-то на краю сознания она понимала, что это не её воспоминания. Это воспоминания места. Склеп был свидетелем многих смертей. Пятая ночь стала самой долгой. Арине приснился отец. Она не видела его десять лет — с тех пор, как он ушёл из семьи, оставив мать с двумя детьми и долгами. Во сне он был молодым, почти юным, в старой куртке и кепке. Он сидел на кухне их гомельской квартиры, пил чай из гранёного стакана и смотрел на неё без всякого выражения. — Ты меня ненавидишь, — сказал он. Это не был вопрос. — Нет, — ответила Арина. — Я тебя презираю. Это хуже. — Правильно, — кивнул он. — Я заслужил. Но ты не лучше. Ты бросила их так же, как и я. Ушла в Зону за деньгами. Оставила мать умирать, сестру — гнить в интернате. Какая разница между нами? Арина хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Частично прав. Она ушла. Она могла отказаться, найти другую работу, занять деньги у знакомых. Но она выбрала лёгкий путь — преступный, опасный, но быстрый. И теперь расплачивалась. — Я исправлюсь, — сказала она. — Не исправишься, — ответил отец и исчез. Арина проснулась с ощущением, что её вырвали изнутри. Она лежала, глядя в потолок, и плакала — тихо, без всхлипов, только слёзы текли по вискам в уши. Шаман не подошёл. Он дал ей выплакаться. На шестой день она почувствовала изменения. Дрожь прошла. Кости перестали ныть. Металлический привкус во рту исчез. Она могла встать и ходить по склепу без головокружения. В зеркале — маленьком, осколочном — она увидела другое лицо. Не Арину. Стрекозу. Те же глаза, но взгляд глубже, спокойнее. Губы сжаты в тонкую линию. В уголках губ — застывшая решимость. Шаман в этот день не давал ей отваров. Он сидел за столом, вставив флешку в ноутбук, и читал. Дневник Кравченко был защищён паролем, но Шаман, видимо, взломал его — или знал код. — Что там? — спросила Стрекоза. — Формулы, — ответил Шаман, не отрываясь от экрана. — Расчёты. Описание сотен экспериментов. Кравченко был гением и безумцем одновременно. Он создал А-12 как оружие, но потом понял, что создал. И всю оставшуюся жизнь пытался найти противоядие. — Нашёл? — Частично. А-13 — это не «Чистильщик». Это сыворотка, которая блокирует действие А-12, но не выводит его. Она замораживает процесс трансформации на той стадии, на которой ты находишься. Ты больше не умрёшь и не станешь тенью. Но ты и не будешь прежней. Твоя нервная система изменилась. Навсегда. — Как? Шаман повернулся к ней. В его глазах — тёмных, красных — она увидела не жалость, а понимание. — Ты будешь чувствовать Зону. Радиацию, аномалии, даже настроение этого места. Ты станешь частью неё. Как я. Как Хорёк. Но в отличие от нас, ты сохранила способность любить. Вирус не успел уничтожить это. Стрекоза молчала. Она смотрела на свои руки — они больше не дрожали. На коже не было волдырей, бледность ушла, сменившись лёгким загаром — следствием долгого пребывания под открытым небом? Или действием отваров? — А что с ампулами А-13? — спросила она. — Они твои, — ответил Шаман. — Я не возьму их. Это оружие, которое может спасти или убить. Решать тебе. — Ты не хочешь их использовать? — Я хочу только одного — чтобы Зона осталась Зоной. Не лабораторией, не полигоном, не свалкой. Чтобы люди не лезли туда, где им не место. А-13 может стать приманкой. Большой. Те, кто хочет власти, не успокоятся, пока не получат его. Ты должна спрятать ампулы так, чтобы никто не нашёл. Или уничтожить. — Как уничтожить? В печи, как А-12? — Нет. А-13 стабильнее. Нужна температура выше двух тысяч градусов. В Зоне нет таких печей. Есть только в институтах на большой земле. Но нести их туда — значит, рисковать. Стрекоза взяла кейс, открыла. Жёлтые ампулы лежали в гнёздах, поблёскивая в свете свечи. Они казались безобидными, но она знала, что внутри — будущее. Чьё-то спасение или чья-то гибель. Она закрыла кейс. — Я спрячу, — сказала она. — Потом решу. Седьмая ночь была последней. Шаман сказал, что эта ночь будет без снов. Только полная темнота и тишина. Вирус уходит окончательно, и организм должен привыкнуть к пустоте внутри. Он загасил свечу. Завесил окно плотнее. Склеп погрузился в абсолютную, первозданную тьму — такую, что Арина не видела собственных рук, даже поднесённых к лицу. Она лежала на лежанке, укрытая шкурой, и слушала своё сердце. Оно билось ровно, спокойно, без прежних сбоев. Тьма не пугала. Она была тёплой, живой. Стрекозе казалось, что она плавает в чём-то густом, но не вязком — вроде бы в жидком воздухе, который поддерживал её со всех сторон. Она закрыла глаза — разницы не было. Открыла — тоже. В какой-то момент она перестала чувствовать границы своего тела. Она была везде и нигде. Склеп, лес, болото, небо — всё это было ею. Она слышала, как под землёй текут подземные реки, как в норе спит лиса, как на ветке качается паук, плетущий сеть. Она чувствовала радиационный фон — не приборами, а кожей, нёбом, кончиками пальцев. Где-то далеко, на юге, фон был выше — там, где стояли саркофаг и старые реакторы. Где-то рядом, в лесу, фон был почти нормальным — там жили звери и птицы. Она не спала и не бодрствовала. Она была. А когда тьма начала рассеиваться — сначала серой дымкой, потом молочным светом, который просочился сквозь ткань на окне, — Стрекоза поняла, что семь дней прошли. Она села. Тело было лёгким, сильным, послушным. Она встала, подошла к столу, где лежала её одежда — чистая, выстиранная Шаманом, без пятен крови и грязи. Оделась. Берцы, носки, штаны, майка, флиска, куртка. Всё село идеально, хотя она похудела — ремень пришлось затянуть на две дырки. Шаман сидел на табурете, сложив руки на посохе. Он выглядел старше, чем семь дней назад — или просто устал. — Ты готова? — спросил он. — Да, — ответила Стрекоза. — Тогда слушай. Я открою тебе карту. Там, где ты должна пойти. Не спорь, не задавай вопросов. Ты обещала. Он развернул на столе ту самую карту подземелий. — Здесь, — он ткнул пальцем в красную точку на юго-востоке, — находится бункер, который не отмечен ни в одном документе. Его строили для себя те, кто создавал А-12. Они знали, что однажды им придётся прятаться. В бункере есть архив. Все бумаги, все записи, все формулы. Если ты хочешь понять, как окончательно вылечить себя и других, — тебе нужно туда. — А ампулы? — Возьми с собой. Там есть оборудование, чтобы их исследовать. Арина посмотрела на карту, потом на Шамана. — А ты? Ты не пойдёшь со мной? — Моё место здесь, — ответил он. — Мёртвые нуждаются в присмотре. А ты — живая. Иди. Она собрала рюкзак. Кейс с ампулами, флешка, пистолет, автомат (Шаман вернул оружие, протерев и смазав), фляга с водой, сухари. Нож — охотничий, Хорька, который она не вернула, потому что Хорёк ушёл, не попрощавшись. На пороге склепа она остановилась. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. Ты заплатила. Теперь иди. Она вышла наружу. Утро было серым, без солнца, но свет казался ей ослепительным после семи дней в полумраке. Лес шумел — не угрожающе, а приветственно, как старый знакомый, который рад тебя видеть. Птицы пели. Над кладбищем кружил коршун, высматривая добычу. Стрекоза глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились воздухом — свежим, холодным, пахнущим мхом и свободой. Она чувствовала вкус Зоны на языке — не металлический, не горький, а какой-то живой, настоящий. Она посмотрела на карту, определила направление. Юго-восток. Лес. Болота. Заброшенные посёлки. Бункер, скрытый от всех. Она сделала первый шаг. И второй. И третий. Склеп остался позади. Шаман — в нём. Хорёк — где-то в лесу, возможно, живой, возможно, нет. Стрекоза — шла одна. Не по своей воле, но по своему выбору. Зона принимала её. Или готовила новое испытание. Она улыбнулась — впервые за много дней. Не от радости, не от облегчения. От того, что поняла: страх больше не управляет ею. Теперь она управляла страхом.

Глава 10.

Бункер, которого нет

Она шла уже четвертый час, когда лес начал меняться.Сосны, привычные, смоляные, уступили место осинам — бледным, дрожащим, с корой, покрытой вертикальными трещинами, похожими на старые шрамы. Листья осин дрожали даже в полный штиль, и этот бесконечный, сухой шёпот сопровождал каждый шаг Стрекозы. Она остановилась, прислушиваясь к себе. Дыхание было ровным, ноги не болели — семь дней в склепе Шамана сделали своё дело. Тело больше не напоминало о вирусе. Только иногда, на краю зрения, мелькали тени — те самые, плоские, скользящие. Но они держались на расстоянии, не приближались, словно чуяли, что эта девушка теперь не добыча. Карта, которую начертил Шаман, вела на юго-восток. Красная точка, отмеченная крестом, пряталась в гуще леса, где по всем советским картам была лишь болотистая низина. Но Шаман предупредил: те, кто строил бункер, замаскировали его в геологических отчётах как «непригодную для строительства зону». Никто не должен был искать там ничего. Никто, кроме тех, кто знал правду. Стрекоза свернула с едва заметной тропы, углубляясь в чащу. Подлесок здесь был густым — орешник, дикая смородина, папоротник в человеческий рост. Она раздвигала ветки руками, и они пружинили, возвращаясь на место, заметая следы. Хорошо. Не нужно будет заметать за собой — лес сам сотрёт её проход. На фоне карты она заметила ориентир — старую водонапорную башню. Ржавую, накренившуюся, с обрушившейся лестницей. Башня стояла на краю поляны, поросшей высоким кипреем. Стебли кипрея были багровыми — неестественно яркими, как будто впитали кровь земли. Стрекоза обошла поляну по дуге, держась опушки. На открытом месте она была бы видна любому, кто смотрел с воздуха. Вертолёты больше не летали — по крайней мере, она не слышала гула уже несколько дней. Но привычка прятаться стала второй натурой. За башней начинался овраг. Глубокий, с крутыми склонами, поросшими мхом и папоротником. На дне оврага текла узкая, чёрная речка — не вода, а скорее жидкая грязь, медленно ползущая между глинистыми берегами. Стрекоза спустилась в овраг, цепляясь за корни деревьев, и пошла вдоль речки вверх по течению. Карта указывала, что вход в бункер находится там, где речка делает петлю — там, где русло огибает невысокий холм, покрытый старыми дубами. Дубы были огромными, с раскидистыми кронами, их корни выступали из земли, образуя причудливые арки и гроты. Стрекоза заметила, что под одним из таких корней земля провалилась, открывая чёрный, бетонный лаз. Он был полу засыпан, но не полностью — кто-то расчищал его недавно. Свежие следы лопаты на глине, сломанная ветка, брошенная рядом. — Не одна я здесь, — прошептала Стрекоза, вынимая пистолет. Она ждала несколько минут, прислушиваясь. Тишина. Только речка журчит где-то внизу, и ветер шумит в кронах. Лаз был пуст. Она присела на корточки, заглянула внутрь. Темнота. Пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то ещё — дымом. Недавний костёр. Она достала фонарик — тот самый, старенький, но с новыми батарейками, которые дал Шаман. Луч выхватил из темноты бетонные стены, покрытые белым налётом, и лестницу, уходящую вниз. Ступеньки были металлическими, ржавыми, но крепкими. Стрекоза включила режим красного света — так меньше шансов выдать себя — и начала спуск. Лестница уходила глубоко. Она насчитала пятьдесят ступеней, потом шестьдесят, потом потеряла счёт. Воздух становился плотнее, холоднее, пахло теперь не бетоном, а мазутом и старым железом. Где-то внизу слышалось монотонное гудение — генератор? Вентиляция? Стрекоза замедлила шаг, держа пистолет перед собой. Наконец лестница кончилась. Она оказалась в коридоре — широком, бетонном, с лампочками под потолком. Лампочки не горели, но где-то в конце коридора мерцал тусклый, желтоватый свет. Аварийное освещение — или кто-то включил свой фонарь. Стрекоза двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Берцы на бетоне всё равно издавали лёгкий шелест, но она минимизировала его, ставя ногу с носка. Стены были голыми, без дверей, без табличек. Только в конце — тяжёлая, герметичная дверь, похожая на банковский сейф. Дверь была приоткрыта. Из щели сочился свет. Она подошла, заглянула внутрь. Помещение за дверью было огромным — бывший операционный зал или центр управления. Стены были увешаны мониторами (большинство тёмные, разбитые), в центре стоял длинный стол, на котором лежали карты, схемы, какие-то приборы. Генератор — небольшой, дизельный — урчал в углу, питая одну единственную лампу, подвешенную к потолку на проводе. Под лампой сидел человек. Он сидел спиной к ней, наклонившись над столом, и что-то писал в тетради. На нём был военный бушлат — старый, советский, с выцветшими погонами. Рядом стояла кружка, из которой шёл пар. Чай. Свежий. Значит, он здесь недавно. Стрекоза подняла пистолет, направив на него. — Не двигайся, — сказала она. Человек замер. Потом медленно поднял руки. — Не стреляй, — ответил он. Голос был молодым, спокойным, без страха. — Я не враг. — Повернись. Он повернулся. Это был парень. Лет двадцати пяти, не больше. Высокий, даже сидя, чувствовалась его рослость. Короткие тёмные волосы, чуть взлохмаченные. И глаза — зелёные, яркие, как молодая хвоя, которые смотрели на неё без испуга, но с напряжённым интересом. Лицо было бледным, с острыми скулами и тонкими губами. На левой щеке — свежий порез, присыпанный землёй. Он был одет не как сталкер — не в камуфляж, не в рвань. На нём были тёмные джинсы, свитер грубой вязки, армейские ботинки. На поясе — нож в кожаных ножнах, но не пистолета. И рюкзак — новый, городской, лежал у его ног. — Ты кто? — спросила Стрекоза, не опуская оружия. — Я ищу то же, что и ты, — ответил он. — Бункер Кравченко. Архив. — Откуда ты знаешь про архив? Парень улыбнулся — не насмешливо, а как-то грустно, краешками губ. — Мой отец работал здесь. В восемьдесят шестом. Он был техником. Я нашёл его дневники после смерти. — И ты пришёл в Зону один? — А у меня не было выбора. Те, кто узнал про дневники, начали охоту. На меня. Я ушёл в лес, пересёк границу, шёл две недели. Стрекоза опустила пистолет, но не убрала. Она подошла ближе, разглядывая его. В его глазах не было лжи — или она разучилась её видеть. Зелёные, глубокие, с тонким ободком золотистого вокруг зрачка. Он смотрел на неё так, будто ждал долго и наконец дождался. — Ты что-нибудь нашёл? — спросила она. — Нашёл. — Он кивнул на стол. — Архив здесь. Бумаги, микрофильмы, схемы. Всё, что нужно, чтобы понять, как лечить А-12. — Ты знаешь про А-12? — Знаю. Знаю и про тебя. Ты пахнешь ею. Вирус ещё в крови, но дремлет. Кто-то хорошо поработал — вывел острую фазу. Шаман? Стрекоза не ответила. Вместо этого она села на стул напротив, положив пистолет на стол. — Показывай, — сказала она. Парень развернул к себе одну из схем — сложную, с формулами, с пометками на русском и немецком. — Кравченко работал с немецкими учёными из ГДР. В восемьдесят пятом они объединили усилия. А-12 — это их совместная разработка. А-13 — попытка антидота. Но ни то, ни другое не было завершено. После аварии все материалы спрятали здесь, в бункере. — А почему ты ищешь это? — Потому что я болен, — спокойно ответил он. — Как и ты. Мой отец испытывал препарат на себе. Добровольно. Через год он превратился в тень. Но перед этим он зашифровал свои записи и спрятал их. Я расшифровал. И понял, что единственный шанс для меня — найти бункер. Стрекоза смотрела на него, и что-то внутри неё дрогнуло. Не жалость. Сочувствие. Понимание. Он был таким же, как она — загнанным, больным, но не сломленным. — Как тебя зовут? — спросила она. — Меня зовут... — он помедлил, усмехнулся. — Зови меня Ворон. Кличка прилипла ещё до Зоны. Теперь тем более. Тебя? Ворон. Стрекоза повторила про себя. Птица, которая питается падалью. Не лучшее имя для спасителя. — Стрекоза, — сказала она, и впервые это имя прозвучало не как кличка, а как имя. Ворон кивнул, как будто ожидал услышать именно это. — Теперь нас двое, — сказал он. — Это хорошо. В архиве много работы. А времени мало. Он указал на кипу бумаг, лежащих на столе. Стрекоза взяла верхнюю, начала читать. Почерк был мелким, торопливым, но разборчивым. «Эксперимент 84-Б. Инъекция А-12 подопытному № 7. На 3-й день — потеря тактильной чувствительности. На 7-й день — агрессия без провокации. На 14-й день — полная потеря человеческой идентичности. Вывод: А-12 необратим. Антидот А-13 на стадии разработки требует in vivo тестирования…» Стрекоза отложила бумагу. Её руки не дрожали. Она чувствовала странное спокойствие — то, которое приходит, когда наконец находишь ответы после долгих поисков. — Мы расшифруем всё, — сказала она. — Найдём способ. — А потом? — спросил Ворон. — А потом — выйдем отсюда. И расскажем миру. Или не расскажем. Решим. Она посмотрела на карту, висящую на стене бункера — такую же, как у Шамана, но более подробную. Красные точки, синие линии, чёрные зоны. Бункер был лишь одной из многих точек. Значит, это не конец. Это только начало. — Сколько нам нужно времени? — спросила она. — Неделя. Может, две, — ответил Ворон. — Я принёс еду. Генератор работает. Вода есть. — Хорошо. Тогда начинаем. Они работали молча, каждый со своей стопкой документов. Генератор урчал, лампа мерцала. Где-то наверху, над бетонными сводами, шумел лес. Зона жила своей жизнью, не зная, что под землёй двое больных детей советской науки пытаются расшифровать её самую страшную тайну. Стрекоза читала, переводила, сопоставляла. Иногда она поднимала глаза и смотрела на Ворона — его острый профиль, напряжённые плечи, быстрые пальцы, перебирающие бумаги. Он чувствовал её взгляд, поднимал голову, и их глаза встречались. Зелёный и серый. Чужой и свой. — Ты долго был один? — спросил он однажды. — В Зоне — да, — ответила она. — До этого были люди. Они помогали. А потом ушли. — Все уходят. Или умирают. — Ты тоже уйдёшь? — Если найду лекарство — да. Если нет — останусь здесь. Там, наверху, меня ждёт только смерть. От пули или от вируса. Стрекоза промолчала. Она думала о Вике, о матери, о Хорьке, который ушёл в лес неизвестно куда. О том, что даже если она найдёт лекарство, обратной дороги не будет. Зона оставляет след — на коже, в крови, в душе. Он никогда не исчезает. Прошли дни. Счёт времени потерялся. Генератор работал, часы показывали одно и то же — то ли день, то ли ночь. Они спали урывками, на старых матрасах, которые нашли в подсобке. Ели консервы, пили воду из подземного колодца. В одну из ночей — или дней, Стрекоза не знала — она проснулась от странного звука. Свист. Тот самый, из медсанчасти. Тонкий, жалобный. Она вскочила, схватив пистолет. Ворон уже стоял у двери, с ножом в руке. — Тени, — сказал он. — Они нашли нас. — Откуда? — прошептала Стрекоза. — Они чуют живых. И больных. Мы — и те, и другие. Свист приближался. Теперь он доносился из коридора, с лестницы. — У нас есть выход? — спросила она. — Запасной. Через систему вентиляции. Но нужно успеть. Ворон схватил рюкзак, забросил туда самые важные бумаги. Стрекоза — свой кейс с ампулами. Они побежали к дальней стене, где за шкафом скрывался вентиляционный лаз. Лев отодвинул шкаф, открыл решётку. Лаз был узким, едва протиснуться. — Ты первая, — сказал он. — Я за тобой. Она вползла в лаз, волоча за собой рюкзак. Кейс цеплялся за стенки, но она проталкивала его вперёд головой. Сталь холодила щёки, пыль лезла в глаза. Сзади слышно было, как Ворон закрывает решётку, лезет следом. Свист стал громче. Тени были в бункере. Они ползли молча, не оглядываясь. Лаз петлял, поднимался вверх, и через несколько минут они оказались в лесной чаще, метрах в пятистах от входа в бункер. Стрекоза вывалилась наружу, уткнувшись лицом в мох. Ночь была тёмной, безлунной. Звезды над головой — яркие, холодные. Лев выбрался следом, тяжело дыша. — Ушли, — сказал он. — Пока. Они сидели на мху, глядя на вход в бункер, откуда не доносилось ни звука. Тени не вышли за ними — может, потеряли след, может, остались внутри. — Теперь нам нужно другое место, — сказал Ворон. — Я знаю одно. Заброшенный пионерлагерь на берегу Припяти. Там есть здание, где можно спрятаться. — Далеко? — Полдня ходьбы. Они поднялись. Стрекоза посмотрела на карту, которую взяла из бункера. Красная точка пионерлагеря была отмечена чуть выше, в стороне от их маршрута. — Веди, — сказала она. Они шли по лесу всю ночь. Стрекоза не чувствовала усталости. Вирус дремал, но давал странную энергию — как будто тело работало на пределе, не требуя отдыха. Ворон шёл рядом, иногда подавая руку, чтобы помочь перебраться через упавшие деревья. На рассвете они вышли к реке. Припять была широкой, серебристой, туман стелился над водой, скрывая противоположный берег. Где-то там, за туманом, стоял город-призрак. А здесь, на этом берегу, виднелись остовы зданий — пионерлагерь. Разрушенные корпуса, ржавые качели, пустые флагштоки. — Здесь, — сказал Ворон, указывая на двухэтажное здание с обрушившейся крышей. — Там, внутри, сохранился подвал. Тепло, сухо. Они спустились в подвал. Он был меньше, чем бункер, но сухим и чистым — кто-то уже бывал здесь, оставил пустые банки, потухший костёр. Стрекоза села на ящик, положив кейс на колени. Лев зажёг свечу, достал бумаги. — Продолжим, — сказал он. Они работали весь день. Солнце поднималось над лесом, туман рассеялся, открывая вид на реку и на противоположный берег, где среди деревьев угадывались крыши домов. Стрекоза иногда отрывалась от бумаг и смотрела туда, чувствуя странную, тянущую тоску. Где-то там была жизнь. Люди. Но не её. К вечеру Ворон сложил бумаги, посмотрел на неё. — Стрекоза, — сказал он. — Я нашёл кое-что. Она подняла голову. — Что? — Формулу. Полную. Не А-13, а настоящий антидот. Он называется «Регенерат-86». Кравченко разработал его за месяц до аварии, но не успел испытать. Формула здесь. Всё, что нужно — это компоненты и лаборатория. — Где взять компоненты? — В бункере. Не в том, из которого мы сбежали, а в другом. Главном. Глубоко под землёй, под четвёртым энергоблоком. Стрекоза похолодела. — Под саркофагом? — Да. — Ворон смотрел на неё серьёзно. — Туда никто не ходит. Фон там такой, что дозиметры зашкаливают. Но нам не нужен долгий срок. Час. Максимум два. Мы спустимся, возьмём компоненты и уйдём. — Мы умрём от облучения. — А мы уже больны, — напомнил он. — Нам терять нечего. Но если мы не сделаем этого — умрём всё равно. Только медленнее. Стрекоза смотрела в его зелёные глаза. В них не было страха. Была решимость — такая же, как у неё. — Хорошо, — сказала она. — Идём. Они собрали вещи, потушили свечу и вышли из подвала. Ночь опустилась на лес, звёзды горели ярко. Впереди, за рекой, чернел силуэт саркофага — бетонной глыбы, похожей на присевшего зверя. Туда, к сердцу Зоны, лежал их путь. Они подошли к берегу. Лодки не было, пришлось переходить реку вброд. Вода была ледяной, доходила до пояса. Стрекоза шла медленно, держа кейс над головой, чувствуя, как ноги вязнут в илистом дне. Ворон шёл рядом, поддерживая её за локоть. На середине реки она поскользнулась, едва не упав, но он подхватил её, прижал к себе на секунду — сильный, тёплый, живой. Их лица оказались близко-близко. Она видела каждую ресницу, каждый блик звёзд в его глазах. — Идём, — сказал он тихо и отпустил её. Они вышли на противоположный берег. Здесь, в тени саркофага, воздух был другим — тяжёлым, электростатическим. Волоски на руках встали дыбом. Фоновое излучение было высоким — дозиметр, который Лев достал из рюкзака, трещал как пулемёт. — Быстро, — сказал он. — У нас мало времени. Они двинулись к объекту «Укрытие» — так официально назывался саркофаг. Перед ними возвышалась серая, бетонная стена, в которую было вмуровано несколько входов. Один из них — технический, для обслуживания — был открыт, завален мусором, но проходим. Стрекоза полезла внутрь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в бетонных коридорах. Внутри пахло озоном, мазутом и чем-то ещё — тем самым, железным, что она почувствовала в первый день. Зона дышала. Дышала тяжело, больно, напоминая о своей ране, которая не заживёт никогда. Ворон вёл её по узким проходам, мимо ржавых труб, мимо табличек с надписями «Опасно», «Радиация», «Проход запрещён». Они спустились по лестнице на два уровня вниз, потом ещё на один. Здесь было темно, и только фонари выхватывали из темноты стены, покрытые какой-то маслянистой жидкостью. — Здесь, — сказал Ворон, останавливаясь перед массивной дверью. — Лаборатория. Дверь была заварена, но рядом — вентиляционная шахта, достаточно широкая, чтобы пролезть. Они влезли внутрь, спрыгнули в помещение. Лаборатория была маленькой, заваленной приборами, шкафами, столами. На стеллажах, в пыльных пробирках, лежали реактивы — потускневшие, но, возможно, всё ещё годные. Ворон принялся перебирать их, сверяясь со списком. Стрекоза держала фонарь, освещая ему. — Есть, — сказал он через несколько минут, выпрямляясь. — Все компоненты. Формула требует синтеза в стерильных условиях, но это можно сделать в бункере Шамана. Он упаковал пробирки в специальный контейнер, залил их парафином (зачем-то — может, для защиты от света) и положил в рюкзак. — Уходим. Они вылезли из лаборатории и побежали обратно — по коридорам, по лестницам, к выходу. Дозиметр трещал как бешеный, но Стрекоза не обращала внимания. Внутри неё жила надежда — маленькая, хрупкая, но жаркая, как уголёк в пепле. Они выскочили наружу, когда небо на востоке уже серело. Рассвет. Новый день. — Мы сделали это, — выдохнул Ворон, опираясь на колени. Стрекоза подняла голову. Всё тело ломило от усталости и облучения, но она улыбнулась. — Теперь — к Шаману. Синтезировать «Регенерат». Они двинулись обратно, вдоль реки, лесом. Шли быстро, почти бегом, боясь, что тени догонят. Но тени молчали. Зона отпускала. Им оставалось пройти около двух километров до леса, где начиналась тропа к кладбищу, когда Стрекоза услышала звук. Не свист. Шаги. Легкие, почти неслышные. Она остановилась, подняла руку. Ворон замер рядом. Из-за сосны вышел человек. Высокий. Очень высокий, под два метра. Короткие тёмные волосы, влажные от росы. И глаза — серые, яркие, светящиеся в предрассветных сумерках. Он был одет в чёрный плащ с капюшоном, на поясе — нож и пистолет. Лицо — молодое, лет двадцати, с резкими чертами, но не жестокое. Скорее — уставшее. И спокойное. Стрекоза узнала его. Но откуда — не помнила. Может, он стоял на перроне, когда её везли в Зону? Может, сидел в кафе в Минске, когда к ней подошёл Куратор? Может, она видела его во сне — в те семь ночей, когда вирус выходил из неё? Он смотрел на неё. Не на Льва, не на оружие — только на неё. — Стрекоза, — сказал он. Голос был низким, но мягким. — Я ждал тебя. — Ты кто? — спросила она, поднимая пистолет. — Тот, кто знает, как закончить эту историю. И тот, кто знает, как её продолжить. — Он сделал шаг вперёд. — Меня зовут Ян. Ворон шагнул между ними, закрывая Стрекозу. — Не подходи, — сказал он. Ян остановился. Его серые глаза смотрели поверх Ворона, прямо в душу Стрекозы. — У тебя есть то, что им нужно, — сказал он. — Регенерат. Формула. И ты думаешь, что это лекарство. Но это не так. Это — приманка. И ты — приманка. Тот, кто нанял тебя, не умер. Он выполз из болота. И теперь он знает, где ты. Стрекоза похолодела. — Куратор жив? — Жив, — кивнул Ян. — И он уже собрал новую команду. Они идут сюда. У тебя есть час, чтобы уйти. Может, два. — Зачем ты предупреждаешь нас? Ян усмехнулся — уголком губ, безрадостно. — Потому что ты мне нужна живой. Для того, что будет дальше. Он повернулся и шагнул в туман, который стелился между деревьями. — Ян! — крикнула Стрекоза. — Постой! Но он уже исчез. Растворился в белой пелене, как будто его и не было. Только примятая трава на том месте, где он стоял, доказывала, что встреча была реальной. Ворон повернулся к Стрекозе. Лицо его было бледным. — Ты знаешь его? — Нет. — Она покачала головой. — Но он знает меня. Она посмотрела в ту сторону, куда ушёл Ян. Лес молчал. Только ветер гнал туман, закрывая следы. — У нас час, — сказала она. — Может, два. Нужно уходить. — К Шаману? — Не знаю. — Стрекоза сжала кейс. — Куда-нибудь, где можно спрятаться. Подумать. Они побежали. Лес принял их в свои объятия, скрыл от неба, от глаз, от того, кто смотрел из тумана серыми глазами и ждал. Стрекоза — чувствовала, что это не конец. И даже не начало конца. Это был только первый шаг по дороге, которая вела неизвестно куда.

Конец первой части.