🦢 Лебединая верность 🦢

***

      За высокими витражными окнами Малфой Мэнора остервенело хлестал холодный осенний дождь, ветер стенал заунывные песни и время от времени раздавались глухие раскаты грома. Весь особняк погрузился в мертвую тишину, словно каждый его обитатель боялся малейшим вздохом потревожить хозяина дома, разбитого печалью утраты. Люциус неустанно и безутешно горевал о единственной волшебнице, которая значила для него больше, чем все золотые горы ячеек Гринготтса, чистота крови и любые политические успехи в Министерстве вместе взятые. Его вечная любовь. Его смысл жизни. Его дражайшая супруга… Его Цисси.       Воздух в их спальне будто бы навсегда застыл, превратившись в вязкий тягучий туман, мешавший вдохнуть полной грудью. Полное отсутствие звуков давило на разум, вызывая ноющую боль в висках. На широкой двухместной кровати с огромным бархатным балдахином лежало хрупкое женское тело, настолько эфемерное в своей изящности, что казалось стоит лишь дунуть — и оно растворится, как недосягаемый мираж. Её прекрасные длинные волосы волнами разметались по подушке, обрамляя выточенное из мрамора лицо — обескровленные пухлые губы, густые смольно-черные ресницы, аккуратный аристократичный нос. Её нежная кожа была неестественно бледна, как у фарфоровой куклы, которую облачили в лучшее вечернее платье, но забыли вдохнуть в неё жизнь. Её голубые глаза были плотно закрыты, а тонкие руки безвольно лежали на шелковых простынях, придерживая неподвижными пальцами сиротливый полевой нарцисс. Кружевное ночное платье молочного оттенка лишь сильнее подчеркивало её белизну, ласково обволакивая женственную фигуру… Над спящей беспробудным сном сияли серебристые чары стазиса, сохранявшие её бессмертную красоту, словно она была хрупчайшим цветком, который к сожалению так и не удалось спасти. Будто бы единственное, что ещё можно было сделать — с почтением бережно положить его в картинную раму под защиту стекла, не давая ему завять окончательно.       Её теплая лучезарная улыбка больше не освещала его тусклый и бесцветный мир. Её тихий смех не звенел в опустевших коридорах. Её персиковые губы больше не шептали его имя, делясь под покровом ночи своими самыми сокровенными мыслями. Её мягкая грудь уже не вздымалась в томном кокетливом вздохе…

Её сердце не билось.

— Цисси?! — Что-то в глубине его холодного, жесткого и бесчувственного нутра с треском надломилось, рассыпаясь тысячами мелких острых осколков, которые вонзались в его душу, причиняя адскую боль, — Любовь моя, открой глаза… Дорогая, посмотри на меня! Я здесь, я рядом… Что с тобой?! Ответь мне, Цисси… — Его внутренности свернуло в один тугой узел разбитых надежд, бессмысленных сожалений и всесокрушающего горя, — Нет, нет, нет… Ты не можешь умереть!!! Ты не можешь оставить меня одного в этом чертовом опостылом фамильном склепе… Нарцисса, проснись… Открой свои прелестные очи, скажи мне, что ничего не произошло. Что это нелепая случайность. Что мне померещилось это в ночном кошмаре… Голубка моя, вернись обратно ко мне! Я прошу, нет, я умоляю тебя… — Мужчина с глухим стуком упал на колени, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек и в отчаянии прижимаясь лбом к пологу кровати, совершенно не в силах совладать с собой.        Малфои никогда не плачут — это слабость, вульгарное проявление чувств, плебейская блажь. А прозрачные как утренняя роса капли, брызнувшие из его глаз — это не слезы. Это его вековая печаль. Его бесконечная горечь и глубочайшая скорбь. Его единственная, незабвенная и неумирающая любовь. — Нарцисса, ангел мой… — его голос срывался, — Я хочу, чтобы ты знала… В самый первый день, когда мы с тобой только познакомились на благотворительном балу у Ноттов, я поклялся себе фамильным гобеленом, что ты будешь самой обеспеченной, самой избалованной и самой обожаемой женщиной во всей магической Британии. Что я неизменно уберегу тебя от любых невзгод и напастей. Всегда утешу своими объятиями в печали и в горе. Всегда буду твоей главной опорой и поддержкой. Всегда буду любить больше, чем кого-либо на этом свете…

В чём вообще смысл жить в мире, в котором тебя больше нет рядом со мной?

***

      Люциус резко проснулся в бархатном кресле, глухо хрипя и совсем не по-аристократически жадно хватая ртом свежий воздух. Сердце бешено колотилось в его широкой груди, болезненно сжимаясь от одной только мысли о преждевременной кончине его драгоценной супруги. Нет. Это был всего лишь ночной кошмар. Его разум, измученный долгими неделями без сна и отдыха, играет с ним очень злую шутку. Пока что не всё потеряно. Она здесь. Она продолжает дышать. У них ещё есть время…       Их общая спальня в восточном крыле была залита бледными лучами осеннего солнца, едва-едва поднимавшегося над горизонтом. Они совершенно не согревали, но хотя бы даровали блеклый свет. А как известно, свет — это надежда. В воздухе висел приторный запах мяты с мелиссой, многочисленных целительских эликсиров и горьких травяных настоек, которые ежедневно приносил их старый друг. Северус лично проверял симптомы миссис Малфой, с каждым новым приходом все больше мрачнея, и молчаливо адаптировал зелья под её слабеющий иммунитет.       Эту ночь, как и многие другие, Люциус провел в кресле подле постели своей любимой жены. На мягкой перине, тщательно укутанная в согревающее одеяло из драконьей кожи и еще в три кашемировых пледа сверху, лежала его дражайшая Цисси. Её изможденное восково-белое лицо покрывала холодная испарина, на висках и тонких запястьях вздулись фиолетово-синие вены, а её аккуратный носик раскраснелся от постоянного чихания и отёков. Она была неизлечимо больна, но со свойственной всем Блэкам упрямостью наотрез отказывалась сдаваться. Её железная сила духа была намного крепче физического тела, которое, к сожалению, находилось в крайне плачевном состоянии.       Среброволосая ведьма никогда не отличалась особо крепким здоровьем, поэтому как только с приходом осени весь Лондон захлестнула эпидемия лихорадки и Драконьей оспы, она неизбежно заразилась и слегла на долгие недели. И хотя это заболевание было опаснее всего для немощных стариков, а не для молодых двадцатипятилетних девушек, его хрупкая Цисси чахла день за днем, несмотря на любые его попытки хоть немного отсрочить неминуемое. Будучи одним из самых богатых и самых влиятельных волшебников всей магической Британии, лорд Малфой без колебаний направил абсолютно все свои ресурсы на спасение жизни супруги — он единолично скупил половину больниц, клиник и фармацевтических компаний в каждом европейском государстве. Почтовые совы с письмами, адресованными самым уважаемым докторам, профессорам и светилам волшебной медицины бесперебойно кружили вокруг поместья, но все приезжавшие в Мэнор целители лишь разводили руками и качали головой. — «Который час?» — Патриарх медленно выпрямился, вглядываясь в старинные настенные часы, которые, кажется, показывали уже шесть утра, — «Я опять задремал при чтении. Мне нужно сосредоточиться на дорогостоящих поставках корня мандрагоры, если Северусу нужны новые ингредиенты, я обязательно…» — В этот момент из-под изумрудного бархатного балдахина раздался едва различимый стон, который тут же прервался сухим надрывным кашлем. Прежде, чем Нарцисса успела хотя бы попытаться открыть глаза, блондин уже подскочил к её изголовью с волшебной палочкой наизготове: — Дорогая, ты проснулась?.. — Его стальной баритон был непривычно мягок и тих, словно он боялся потревожить покой супруги слишком громким голосом. — Как ты себя чувствуешь? Снова головокружение? Озноб? Лихорадка? Не тревожит ли тебя горло? Я оставил на прикроватной тумбе мятные леденцы от температуры — подарок нашего мрачного друга. Тебе не стало хуже? — Люци… — С белых губ ведьмы сорвался слабый шепот, каждый раз разрывавший сердце лорда Малфоя на части от беспокойства и нежности. Её мутные голубые глаза медленно сфокусировались на его исхудавшем от постоянного стресса и недосыпа лице. — Ты опять всю ночь сидел в этом… Кха-кха… неудобном кресле? Твоя укладка… видала и лучшие времена. — Его шикарные длинные волосы сейчас действительно больше напоминали аристократическую мочалку, чем безупречную прическу чистокровного джентльмена, поскольку он почти ежеминутно проводил по ним правой рукой, успокаивая шалящие нервы. — Моя укладка — это ничто по сравнению с твоим благополучием, любовь моя. Лучше скажи мне, прекратились ли твои отвратительные полуночные мигрени? — Мужчина ласково провел кончиками пальцев по её тонкому запястью, успокаивая жену своим прикосновением и одновременно с этим проверяя её пульс. Слишком быстрый. Слишком слабый. Слишком… — Да, дорогой, они почти полностью прошли. Только вот… — Её тихий альт, утративший фирменную язвительность, принял те самые виноватые нотки, которых Люциус боялся больше всего. Потому что его Цисси никогда не извинялась без по-настоящему веской причины. — Что такое, свет очей моих? Тебе холодно? Или наоборот жарко? Может, приказать принести минеральной воды с лимоном из тосканских источников? Или твое любимое французское парфе с малиной? Ты же знаешь, для тебя я достану все что угодно. Хоть голову министра, ты только попроси. — Её пепельные губы изогнулись в малейшем намёке на улыбку и патриарх почти позволил себе ненадолго расслабиться, однако её следующие слова обрушились на него, как ушат ледяной воды: — Люциус, мне кажется, что мое зрение… ухудшается. — Её поблекшие лазурные глаза и правда с трудом фокусировались на его лице, щурясь от солнечных лучей, — И ещё… ещё… — Что еще, голубка? — Платиноволосый блондин затаил дыхание, мысленно моля всех известных и неизвестных ему богов о том, чтобы его подозрения не подтвердились. — Я вчера начала кашл… Кха-кха! — Девственно белые наволочки и шелковые простыни обагрила темная кровь, пятна которой женщина попыталась стыдливо прикрыть рукой, как неоспоримое доказательство своей слабости, но лишь сильнее закашлялась. Люциус моментально поднес к её испачканному рту носовой платок, бережно помогая вытереть алую жидкость с сухих потрескавшихся губ, и, прошептав очищающее заклинание, медленно уложил супругу обратно на гору подушек. Она прекрасно знала, что это значит. И всё равно скрывала от него до последнего, надеясь отгородить мужа от излишних волнений. Его глупая, милая Цисси…       Внутри него всё сжималось от леденящего душу ужаса, который беспощадно давил на горло, лишая доступа к кислороду. Постепенная потеря зрения и лёгочное кровотечение были основными симптомами последней стадии Драконьей оспы. Если верить многочисленным экспертам из инфекционного отделения Святого Мунго и паре сотен целительских трактатов, которые он успел досконально изучить за время болезни своей жены, то получалось, что… — «Ей осталось жить меньше месяца. В наихудшем исходе — всего лишь пару недель. Чёрт.» — Его побледневшее лицо сделалось абсолютно непроницаемым, но длинные пальцы, машинально поправлявшие одеяло уже вновь заснувшей волшебницы, мелко тряслись. За такой короткий срок джентльмен не успеет найти подходящее лекарство или создать новое, даже если он скупит каждый филиал Святого Мунго или будет лично угрожать министру здравоохранения… Все эти хваленые шарлатаны в белых халатах только пожимают плечами и рекомендуют ему принять неизбежное. Как будто перспектива потерять самого дорогого человека в его жизни из-за треклятой эпидемии — это всего лишь… досадная статистика. «О, Мерлин и Моргана мне свидетели, я не собираюсь сидеть сложа руки и 'морально готовиться' к тому, чтобы стать вдовцом! Или имя мне не Люциус Абраксас Малфой.»       Широкие дубовые двери, ведущие в тайное отделение его фамильной библиотеки, распахнулись с тяжелым скрипом оловянных петель. Мужчина быстрым шагом направился к самому дальнему шкафу, заполненному старыми скучными томами по садоводству и фолиантами для ведения бухгалтерии, которые уже давно покрылись вековой пылью. Быстрый щелчок волшебной палочки, короткое заклинание на латыни и вот стеллаж, заискрившись изумрудно-серыми всполохами, начал преображаться прямо у него на глазах. Исчезла паутина, обложки иссохлись и почернели, а названия книг с невинных «Уход за полевыми нарциссами» и «Учет акционерной доли в рынке драконьей крови за 1951 год» сменились на что-то более мрачное и незаконное. «Любовь моя, у меня не остается иного выбора… Я знаю, однажды ты простишь меня за это.» — Ещё с юности Люциус увлекался коллекционированием редких трактатов, не все из которых нынче считались одобренными Министерством как безопасные для чтения. Что уж говорить о его семейной библиотеке, где каждый второй том скрывал в себе описания древних кровавых обрядов или жертвоприношений… — «Основы Легилименции и Окклюменции… Искусство непростительных заклинаний… Сборник с самыми ядовитыми растениями северной Шотландии… Ах, вот оно.» — Его рука на секунду замерла на зеленом книжном корешке, выдавая его внутреннюю борьбу с самим собой. После женитьбы патриарх честно поклялся Нарциссе больше никоим образом не возвращаться к темной магии и не собирался нарушать данное обещание в ближайшем времени, но… — «Это не вопрос этики или нашего имиджа. Сейчас на кону жизнь моей супруги. У меня нет иного выбора.»       Самым страшным симптомом Драконьей оспы, из-за которой в далёком средневековье вымирал каждый второй европейский город, являлось медленное и неотвратимое разложение магического ядра. Как только его стенки истончались до такой степени, что оно было не в состоянии больше удерживать в себе жизненную энергию, больной погибал в мучительных страданиях. Нарцисса Блэк, младшая дочь одной из древнейших чистокровных семей, обладала огромным волшебным резервом и это единственное, что позволило ей продержаться так долго, пока её физическое тело постепенно таяло от слабости и лихорадки. Если не предпринять никаких действий, вскоре её магия начнет отравлять саму себя — лекарство от такого недуга в природе не существовало. «Темные ритуалы по извлечению душ… Связь с потусторонним миром через зеркала… Основы предсказаний и гадания на человеческих останках… Ну же, о Мерлин, должны же эти ветхие заветы моих предков хотя бы раз в жизни послужить мне верную службу», — мужчина в отчаянии закусил нижнюю губу до крови, листая практически рассыпавшиеся в труху страницы пожелтевшего от времени пергамента, — «Вот оно! Родовая магия…»       Старинный манускрипт утверждал, что наследники чистокровных семей, вступившие в традиционный брак, имеют возможность делиться жизненной энергией друг с другом в особо критических ситуациях. Среди аристократов это считалось большой редкостью, поскольку при подобном венчании молодожены добровольно связывали свои магические ядра клятвой вечной верности, не позволявшей выйти замуж или жениться повторно. Его Цисси когда-то настояла именно на такой древней церемонии, найдя её крайне романтичной. Слава Мерлину, он тогда безо всяких колебаний с ней согласился.       «Для проведения ритуала требуется фамильная волшебная палочка, чистейшая слеза феникса и наличие духовной связи между партнерами… Согласия волшебника, принимающего энергический поток, не требуется. Обряд может оказаться губителен для самого иницииатора, среди прочих рисков — серьезное магическое истощение и летальный исход…» — Люциус прекрасно понимал, что его драгоценная супруга ни за что не захочет подвергать его потенциальной опасности, даже когда на кону стоит её собственная жизнь. Однако одна лишь мысль о возможной потере своей голубки заставляла его внутренне содрогаться от ужаса, — «Дорогая, прости меня за то, что я такой отвратительный эгоист. Я готов встретиться со смертью лицом к лицу, если это будет означать, что ты получишь возможность прожить ещё хотя бы пару десятилетий. Даже будучи вдовой… Потому что я просто не вынесу боль от твоей утраты, любовь моя. А ты… ты справишься. Ведь ты самая сильная женщина на всем белом свете. В конце концов, ты же прекрасно знаешь, что Малфои всегда в первую очередь думают исключительно о себе, не так ли?»       Когда солнце поднялось высоко над особняком, достигая зенита, дверь в господскую спальню тихо отворилась. Ритуал следовало проводить либо в полдень либо в полночь, когда небесные тела находились в благоприятном расположении относительно звезд — Люциус не мог больше ждать. Платиноволосый мужчина беззвучно приблизился к дремавшей Нарциссе, жадно впитывая её хрупкий образ и запоминая абсолютно каждую, даже самую маленькую деталь её внешности. В его личном кабинете, в тайнике, ключ от которого принадлежал только хозяину и хозяйке Малфой Мэнора, давно уже хранилась тугая стопка пергаментов, перевязанная черной лентой. Его завещание, составленное на случай непредвиденных обстоятельств. Сегодня к нему добавился один почтовый конверт с изумрудным сургучем. Патриарх не был сентиментальным человеком, однако ощущал явственную потребность оставить жене послание, если ему все-таки придется с достоинством отдать свою жизнь ради её исцеления. — Ангел мой, — его пальцы ласково скользнули по бледной скуле, будто заранее прощаясь с родным лицом, — Вернись ко мне из объятий Морфея, сейчас время принять дневную дозу лекарства… — Темные ресницы медленно разомкнулись, приоткрывая лазурные радужки, в которых плескалась смертельная усталость вперемешку с нежностью. Женщина слегка повернула голову, оглядывая мужа с ног до головы. Он определенно был взбудоражен, хотя старался не подавать виду. Это было странно. — Люциус?.. — Его рука мягко легла ей на спину, помогая принять полулежачее положение, — Ты хотел… что-то мне рассказать? — От тебя ничего не скроешь, Цисси. Ты как всегда меня раскусила. — Его баритон был чересчур бодр для человека, не спавшего три недели подряд. — Северус прислал новую рецептуру эликсира против лихорадки на основе арники, но это может подождать. Сейчас — твое полуденное зелье от дурноты. — Лорд Малфой выудил из нагрудного кармана сюртука крошечный флакон с прозрачной жидкостью без всяких этикеток и, откупорив его, бережно поднес к её губам. Волшебница лишь слегка прищурилась, смерив незнакомую склянку подозрительным взглядом, но доверчиво приняла лекарство. Оно отличалось от всех предыдущих, заставляя её грудь наполниться давно забытым ощущением легкости. Такой эффект вызывали лишь… — Люциус, где ты смог купить столько слез феникса? Они же стоят как целое состояние и… — Её голос прервался на полуслове, поскольку джентльмен, сбросив маску напускного оптимизма, сделался как никогда серьезным. В его правой руке сверкнуло древко фамильной палочки, которую Нарцисса видела лишь однажды, на их свадебной церемонии. Он собирался сделать что-то непоправимое. — Дорогой, что ты… — Цисси, я люблю тебя больше всего на свете. Будь счастлива. Прощай. — Воздух в спальне резко сгустился, тонко звеня от огромной концентрации волшебной энергии, и прежде чем посеревшая от осознания происходящего ведьма успела вымолвить хоть слово, мужчина наотмашь хлестнул палочкой, решительно направляя её прямо на супругу. — Per potestatem mihi datam, Lucio Abraxae Malfoy, haeredi antiquae familiae Malfoy sanguine puro, tibi impero ut ultimum meum donum magicum curationis accipias.       Прямо из его широкой груди хлынул поток ослепляющего золотого света, мягко обволакивая хрупкую фигуру застывшей в шоке Нарциссы и стремясь просочиться в самое сердце. Её магическое ядро завибрировало, вступая в резонанс с его собственным. Люциуса пронзила острая боль, волнами растекавшаяся по всему телу, однако он ни разу не шелохнулся, продолжая переливать энергию из своего волшебного резерва. Кровь яростно стучала в его висках, на сморщенном от концентрации лбу выступила испарина, а где-то далеко, как будто уже в другой жизни, раздавались истерические крики его жены с требованием немедленно остановиться. «Ты будешь здорова, любовь моя. Я позаботился об этом.» — Что-то глубоко внутри него болезненно надломилось, парализуя всё тело. А затем наступила кромешная темнота… — ЛЮЦИУС АБРАКСАС МАЛФОЙ! — Рыдающая блондинка, не помня себя от страха, рухнула на колени рядом с безвольно обмякшим на полу мужем. — Что с тобой?! Люциус, что ты натворил?! Зачем… — Она с хрипом завалилась на бок, с замиранием сердца ощущая, как её организм медленно перестраивается изнутри. Это было мучительно больно и одновременно с этим освобождающе легко. Её собственное магическое ядро теперь пульсировало непривычным теплом, постепенно прогонявшим жуткую слабость и головокружение. Края зрения перестали тонуть в размытой дымке, ноющая ломота в каждой клеточке её тела отступила, а туман в голове прояснился. Её лазурные глаза расширились в ужасе от осознания того, что он только пожертвовал собой ради неё. Горячие слезы гнева тонкими ручейками потекли по впалым щекам, на которых впервые за долгие месяцы проступил здоровый румянец. — «Этого не может быть. Это немыслимо. Вылечить больного Драконьей оспой на последней стадии физически невозможно… Но ты всё равно нашел способ. О, Мерлин и святая Моргана… Люци, ты же обещал мне никогда больше не возвращаться к темной магии! Я не хочу быть исцеленной такой страшной ценой…» — Подавив судорожные всхлипы огромным усилием воли, она дрожащей рукой вытащила свою волшебную палочку и осторожно дотронулась до слегка поседевшего виска волшебника, читая диагностическое заклинание. — За что, Люциус?.. Как ты мог оставить меня одну? Зачем ты так жестоко поступил со мной… — Внезапно из его горла вырвался хриплый стон, больше напоминавший скрип несмазанных ворот, чем человеческий голос. Неестественно белый оттенок его кожи медленно сменялся на более розовый, плотно сжатые в кулаки пальцы едва заметно расслабились, а закатившиеся серые глаза постепенно начали приобретать былой фокус. — Люци?! — Нарцисса со вскриком уткнулась лицом в его грудь, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Он был жив. Слава Мерлину. Этот несносный, совершенно ненормальный мужчина, почти продавший свою душу дьяволу ради неё, остался жив. — Если ты посмеешь сейчас умереть, я достану тебя даже с того света и прокляну ещё раз лично! — Цисси… — Он медленно перевернулся на бок, с трудом сдерживая гримасу адской боли, и вытянул руки в её сторону. Теплые ладони крепко легли на осиную талию, прижимая девушку к себе. Он улыбался. — Люциус! — Его супруга, тотчас позабыв об обещанных угрозах, прильнула к нему всем телом.       На протяжении нескольких минут они лежали молча, слушая гулкое сердцебиение друг друга и тихое тиканье настенных фамильных часов. Вскоре однако Нарцисса, отойдя от шока и нахмурившись, аккуратно приподнялась на локтях, чтобы строго заглянуть ему в глаза. — Как ты себя чувствуешь? Что это только что было?! Как ты мог… — Лорд Малфой бережно притянул её лицо к своему и нежно прикоснулся губами к её лбу, вкладывая в этот поцелуй всё свое облегчение, радость и бесконечную любовь, которая оказалась сильнее самой смерти. — Со мной всё будет в порядке, ангел мой. — Он изможденно откинулся на спину, не выпуская жену из объятий. — Теперь всё будет хорошо. — Но… твое магическое ядро… Оно же? — Чудом не раскололось и истощено до предела. Возможно, я не смогу колдовать ещё пару лет… — в его баритоне проскользнуло мимолетное сожаление, которое тут же сменилось твердой уверенностью в правильности своего поступка, — …но это не имеет никакого значения. Лучше скажи мне, как твое самочувствие? — Никакого значения?! — Тонкий кулачок вонзился в его грудную клетку, не причиняя особого вреда, но весьма наглядно демонстрируя праведную ярость волшебницы. — Люциус, ты… Ты просто чудовище! — Твое чудовище, которое между прочим недавно совершило невозможное. Я считаю, мне заслуженно полагается награда… — Нарцисса звонко фыркнула и сама потянулась за поцелуем, продолжая время от времени тихо всхлипывать от облегчения. Патриарх лишь сильнее прижал её к себе, наслаждаясь каждой секундой, проведенной рядом с ней. У него получилось. Она будет жить. А остальное неважно. — Люциус, тебе правда не больно? — На самом деле, каждая клеточка его тела ныла от перенапряжения и острого недостатка магической энергии, но его голубке это знать было необязательно. — Совсем немного, любовь моя. До свадьбы нашего сына заживет. — …что? — Ничего, Цисси, ничего…       Платиноволосый мужчина позволил себе широкую хитрую улыбку, лишь глубже зарываясь носом в копну её шелковых локонов и вдыхая полной грудью сладкий аромат травяных настоек и венгерских роз. Пока его сознание плавало на границе между жизнью и смертью, к нему пришло видение о будущем. Слишком расплывчатое, чтобы утверждать наверняка, но такое многообещающее и счастливое… Впрочем, этот маленький секрет он пока что оставит при себе, чтобы ни в коем случае не сглазить. Ведь теперь у них с Нарциссой впереди ещё много-много времени, чтобы воплотить эту некогда несбыточную мечту в реальность…

***

      В саду Малфой Мэнора ярко светило солнце, весело играя солнечными зайчиками на изумрудных кронах могучих деревьев, по лазурному небу медленно плыли пушистые облака, а где-то вдалеке важно ухали королевские белые павлины. Конец весны выдался в этом году необычайно жарким и погожим, что было совершенно нехарактерно для Лондона и Уилтшира, в частности. В глубине цветущих садов, с комфортом расположившись на мягком шелковом пледе и прислонившись спиной к многовековому дубу, дремал высокий мужчина лет тридцати с длинным хвостом пепельного цвета. На его плече доверчиво покоилась среброволосая голова спящей женщины, облаченной в легкое лавандовое платье, которое уже никак не могло скрыть её интересного положения. Иногда она недовольно хмурилась во сне, словно вспоминая что-то далекое и не особо приятное, и ещё сильнее прижималась к шее мужа, бессознательно ища тепло его дыхания. В какой-то момент с её персиковых губ едва слышно сорвалось сонное «Люци» и крепкая рука супруга тут же благоговейно опустилась на её округлившийся живот, словно защищая их с сыном от дурных сновидений: — Тише, любовь моя. Всё в порядке. Я рядом…