До цветения фиников

Акра утопала в ночи. Воздух, прогретый за день безжалостным солнцем, даже с наступлением темноты не желал отдавать накопленный жар. Он был густым, словно сирийское вино, и насыщен ароматами порта: солью, гниющими водорослями, деревом, пропитанным смолой, и вездесущей пылью, поднимаемой редким бризом. Белоснежный капюшон, сливавшийся со стенами домов в дневном свете, сейчас, под луной, казался пятном сгустившегося тумана. Альтаир двигался бесшумно, перетекая с крыши на крышу словно тень. Мышцы, всё ещё ноющие после убийства сумасшедшего Джубаира и побега от стражи, даже не дрожали. Он уже не был тем заносчивым выскочкой, потерявшим всё в храме Соломона. Каждое убийство, каждая исповедь умирающего учили его. Но сейчас в его голове не было места для философских размышлений о природе Кредо, только цель — Сибранд, предпоследний в списке. Магистр Тевтонского ордена, которому Ричард Львиное Сердце доверил Акру, обосновался не в крепости, не в городском доме, а на огромной боевой когге, бросившей якорь в гавани. Словно крыса он добровольно заперся в плавучей клетке, окружив себя стражей, десятками других кораблей и, что было весьма проницательно, водой. Но вода, как и камень, не была препятствием для Орлиного зрения. Альтаир видел свою цель даже в кромешной ночной темноте, когда облака закрывали луну. Альтаир скользнул по якорной цепи вверх, взобравшись на борт, и, как только свет снова упал на порт, тут же растворился в тени грот-мачты. Стражники были на удивление рассеянными... или их что-то отвлекало. Прокладывая путь к корме, где располагалась капитанская каюта, временное укрытие магистра, Альтаир начал ощущать это. Сначала едва уловимая сладкая нота, вплетающаяся в вонь корабельной жизни, но чем ближе он подбирался к своей цели, тем сильнее она становилась, просачивалась сквозь щели в стенах, тяжелыми, влажными волнами выползала из-под двери. Это был запах не из здешних мест. Не привычная симфония восточного базара, составленная из аккордов шафрана, жасмина и пряностей. Нет, это был аромат густого, почти хмельного мёда, только что сорванных с ветки диких яблок и чего-то еще, неизведанно сладкого, от чего воздух, казалось, становился вязким. Запах врезался в ноздри, вызывая невольную дрожь в кончиках пальцев. Альтаир отмахнулся от этого чувства, списав его на усталость. Дверь в капитанскую каюту была не заперта. Он проник внутрь, бесшумно прикрыв ее за собой, и мгновенно очутился в ловушке. Здесь запах был не просто сильным, он заполнял собой всё помещения словно пар в хаммаме. Каждая щель деревянной обшивки, каждая складка на гобелене с грубо вытканным черным крестом, каждая страница разбросанных по столу пергаментов — всё было насквозь пропитано этим сладко-мускусным, сводящим с ума ароматом. В каюте царил полумрак, разгоняемый лишь одинокой, чадящей масляной лампой, висящей над массивной картой Святой Земли. На широкой кровати, застеленной сбившимися простынями, кто-то спал или по крайней мере пытался. Фигура на кровати зашевелилась, Сибранд вскочил с быстротой, не свойственной сонному человеку. Одеяло упало, обнажив мускулистый, но сейчас кажущийся неестественно хрупким, торс. Его лихорадочно блестевшие в полутьме глаза расширились от ужаса при виде белого капюшона. Но ужас этот был смешан с чем-то еще: с физическим отчаянием, с мукой, которая была куда гуда дольше с ним чем страх смерти. Магистра Тевтонского ордена трясло, крупная дрожь, бьющая изнутри, сотрясала все его тело. Это был не озноб от ночной прохлады. Альтаир всё понял в то же мгновение, как увидел эти расширенные зрачки, как вдохнул этот немыслимый, дурманящий аромат его кожи. Течка. У тевтонского рыцаря, магистра ордена, закованного в сталь и веру, была сейчас самая настоящая течка. Он был омегой. «Финики ещё даже не расцвели», — отстранена мысль пронеслась в голове Альтаира. Для него время гона приходилось на более поздний, весенний период. Но этот франк, приплывший с холодного севера, жил по иному, чуждому этой земле циклу. Его организм взбунтовался в самое неподходящее время. Сибранд заметался по каюте. Его поиски спасения были инстинктивными, бессмысленными. Он метнулся к окну, выходящему на узкую кормовую галерею, но лишь там плескалась черная вода порта. Единственная дверь была закрыта смертью в белом капюшоне. Альтаир шагнул вперед. Все чувства, которые он годами оттачивал, чтобы стать совершенным убийцей, сейчас смешались в какофонию. Долг, приказ Аль-Муалима, холодная логика — всё это отступало под натиском чего-то более древнего, животного. Этот запах... он манил, и игнорировать его было невозможно. Сибранд, осознав, что ловушка захлопнулась, сделал единственное, что мог. Он бросился в бой. Это была не схватка двух воинов. Его кулак рассек воздух там, где только что была голова Альтаира. Движения магистра были рваными, он боролся с собственным телом, которое предавало его каждую секунду. Каждый взмах рукой был замедлен слабостью мышц, каждое резкое движение отдавалось волной жара в низу живота. Альтаир, напротив, был само хладнокровие. Он легко ушел от удара, нырнул под следующий, и, перехватив запястье магистра, вывернул его, заставляя охнуть от боли. Это была даже не борьба, скорее укрощение. Ассасин использовал инерцию его собственного рывка, чтобы толкнуть магистра к кровати. Сибранд, споткнувшись о край ковра, рухнул на нее, и Альтаир навалился сверху, прижимая его тело к сбитым простыням всей своей тяжестью. — Нет, отпусти! — голос Сибранда сорвался на хриплый, панический шепот. Он не мог кричать, любой громкий звук сейчас означал бы разоблачение, позор, конец. Он дергался под ассасином, словно пойманный зверь. Альтаир не слушал. Освободив одну руку, он грубо задрал его льняную сорочку до самых лопаток, обнажая широкую, бледную спину, перечеркнутую старыми шрамами от меча. Даже через грубую ткань штанов он ощущал исходящий от тела омеги жар. Тело магистра, обычно скрытое доспехами, было поджарым, воинским, но сейчас, в этом призрачном свете лампы, оно казалось невероятно уязвимым. Его трясло не переставая, с губ сорвались жалкие, униженный хныки. Течка и близость альфы, источающего такой мощный, подавляющий запах, превратили рыцаря в комок оголенных нервов. Страх, унижение, дикое, животное желание — всё смешалось в нем. Альтаир сместился ниже, его колени раздвинули ноги Сибранда. В нос ударил еще более концентрированный запах его муки. Он развел ягодицы в стороны, и взгляд его уперся в то, что было самой сокровенной тайной магистра. Там, где у обычного мужчины была лишь гладкая промежность, между анусом и яичками, розовела влажная, блестящая в свете лампы щель. Это не было женским лоном в полном смысле, не было ни выраженных половых губ, ни клитора. Это было идеально ровное, горячее отверстие, сейчас припухшее и истекающее естественной смазкой, которая блестела на внутренней стороне бедер. Сибранд всхлипнул, уткнувшись лицом в подушку, когда почувствовал на себе этот изучающий, жадный взгляд. — Прошу тебя, не надо... — прошептал он в подушку, голос был раздавленным, плоским. — Я всё расскажу... всё, что ты хочешь знать. Заговоры, планы, переписку с королем Филиппом... всё! Я дам тебе золото, столько, сколько ты весишь... Я... Я прикажу своим людям сложить оружие, вывести тебя из города. Только прошу... Смерть... Да, убей меня, если должен, но не так. Не отнимай и это. Убей меня как воина, а не как... — он не смог закончить. Слово «омега» застряло у него в горле, как кость. Это было бы последним, финальным унижением. Альтаир, чей рассудок был окутан густым туманом феромонов, услышал только «убей меня как воина». Он наклонился к самому уху Сибранда, его горячее дыхание обожгло влажную кожу. — Ты сам лишил себя права на смерть воина, когда решил прятаться за чужими жизнями, магистр, — его шепот был низким, вибрирующим, он разносился по телу Сибранда, заставляя его дрожать еще сильнее. — Мой долг — твоя смерть. Но сейчас... Сейчас я отниму у тебя другое. Он выпрямился, приспуская свои штаны ровно настолько, чтобы освободить плоть, уже давно болезненно твердую и готовую. Сибранд, краем глаза увидев это движение, вновь начал брыкаться с утроенной силой. — Нет! Я запрещаю! Я убью тебя! — он почти перешел на крик, забывшись. Его тело извивалось в панике, пытаясь сбросить ассасина. Но Альтаир лишь надавил коленом на поясницу, фиксируя его на месте. Протесты Сибранда были бессильны. Альтаир провел пальцами по горячей, мокрой щели, размазывая смазку. Прикосновение было словно удар молнии, Сибранд взвыл, прогнувшись в спине. Этот звук был полон такой беспомощности, что Альтаир сам того не ожидая усмехнулся. — Самый разгар течки... Ты еще и по этой причине решил спрятаться ото всех? — его голос был обманчиво спокоен. — Забиться в нору, чтобы никто не учуял, во что превращается великий магистр Тевтонского ордена раз в сезон? Сибранд ничего не ответил, лишь до побелевших костяшек вцепился в подушку. Ответом был лишь его прерывистый, лихорадочный стон. Альтаир больше не медлил. Он приставил головку члена к влажному входу и начал входить медленно и туго. Сибранд замер, вжавшись в матрас. Его тело, несмотря на обильную смазку, оказывало сопротивление. Это не было проникновение в подготовленное, жаждущее лоно, скорее грубое вторжение. Узкая, никогда не знавшая мужской ласки плоть растягивалась, подаваясь под натиском с болью. Он тихо, на одной ноте, заскулил, когда член проходил первые, самые неприятные мгновения. Каждый дюйм отдавался распиранием изнутри, болезненно приятным чувством наполненности. Альтаир двигался плавно, не останавливаясь на на миг, наблюдая за тем, как его плоть скрывается в чужом теле. Это завораживало. Когда вошел самый широкий участок, Сибранд не выдержал. Из его горла вырвался короткий, сдавленный вскрик, и по его щекам потекли первые слезы, тут же впитавшиеся в грубую ткань подушки. Его тело сотрясла крупная дрожь. Альтаир, повинуясь интуиции, чуть выпрямился и опустил взгляд вниз. Там, где их тела соединялись, по бледной коже бедра Сибранда стекала тонкая, алая струйка, смешиваясь с прозрачной смазкой. Кровь. Ассасин замер, заворожённый таким контрастом: алое на светлой коже. Он видел кровь сотню раз, но не в такой обстановке. Невинность, которую он у него забрал — вот чем была эта алая струйка. Он убрал колено с поясницы магистра и склонился над ним, почти касаясь губами его виска. Его голос, когда он заговорил, был нарочито ласковым, почти мурлыкающим, что было в тысячу раз страшнее любой угрозы. — Ох, так это твой первый раз? Прости, котёнок. От этого слова, от этой уничтожающей нежности, Сибранда пробила новая волна дрожи и слез. Котёнок. Его, воина, магистра, назвали котёнком. Альтаир же, верный своему слову, начал двигаться более осторожно, короткими, неглубокими толчками, давая телу омеги привыкнуть к насилию, которое для него же и было единственным спасением. Боль постепенно уступала место чему-то иному — тянучему, томительному давлению, которое заставляло Сибранда непроизвольно подаваться тазом назад, насаживаясь глубже. Его всхлипы стали тише, превращаясь в сбитое дыхание. Тишину каюты нарушали только влажные, непристойные звуки их соития и скрип корабельных снастей. И в этот момент, в самый разгар этого действа, раздался громкий стук в дверь. Три тяжелых удара, от которых содрогнулось дерево каюты. Сибранд замер, широко распахнув заплаканные глаза, Альтаир тоже остановился, внутри него всё напряглось. Пальцы ассасина инстинктивно скользнули к механизму скрытого клинка. — Магистр! — раздался грубый голос стражника снаружи. — Я услышал шум. У вас всё хорошо? Вам нездоровится? Отпереть дверь? Секунды растянулись в вечность. Сибранд лежал под Альтаиром, нанизанный на его член, голый, растерзанный, с заплаканным лицом и кровью, смешанной со смазкой, на бедрах. Если он сейчас позовет на помощь, стражники ворвутся. Да, они убьют ассасина, он надеялся на это. Но что они увидят? Своего магистра, грозу сарацинов, в образе жалкой течной шлюхи, лежащей под врагом? Он будет мертв морально, даже если останется жив. Его авторитет, его власть, его имя — всё будет уничтожено в тот же миг. Это было хуже смерти. Сибранд сжал челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь обуздать свой срывающийся голос. Подушка, в которую он уткнулся, когда говорил, приглушила его интонацию, придав ей более ровный, сонный оттенок. — Всё нормально! — крикнул он. Его голос предательски дрогнул на последнем слове, и он быстро добавил, почти прорычал: — Просто морская болезнь. Корабль качает на волнах... прибоя. Сильно. Не смейте меня беспокоить. За дверью повисла пауза. Слышно было, как стражник переминается с ноги на ногу. — Слушаюсь, магистр. Принести вам вина? — Убирайся! — взвизгнул Сибранд, и этот истеричный вопль был настолько не похож на его обычный командный рык, что стражника поспешно удалился. Как только звук шагов стих, Альтаир, не говоря ни слова, продолжил, но теперь его толчки изменились, не было больше той ритмичности и сдержиности. Ассасин двигался с новой силой, вколачиваясь в податливое тело. Кровать жалобно заскрипела, вторя ритму. С каждым движением Сибранд терял самообладание, все его попытки сохранить остатки гордости разбивались вдребезги. Всхлипы перешли в ритмичные, хриплые стоны, которые он пытался гасить, до боли в зубах прикусывая край подушки. Его спина выгнулась, ягодицы сами поднимались навстречу каждому удару, пальцы судорожно мяли и скручивали простыни. Его собственный член, до этого безвольно качающийся между ног, теперь стоял колом, прижатый к животу, с набухшей, болезненно-багровой головкой, по которой стекала капелька смазки. Заметив это, Альтаир сжалился, он обхватил возбужденную плоть магистра рукой и принялся поглаживать, медленно, в такт своим глубоким толчкам. Сибранд захлебнулся новым стоном и всхлипами, уже не стараясь их заглушать подушкой. Это ощущение стало невыносимым слишком много, слишком хорошо. Его тело, измученное многодневной течкой, наконец-то получало то, чего требовала его природа, и реагировало на это с безудержной, дикой благодарностью. Альтаир чувствовал приближение собственной кульминации. Жар в паху становился невыносимым, и он почти лег на магистра, придавив его к кровати всей всем своим телом. Он прижался носом к влажной, соленой коже за ухом, вдохнул этот пьянящий, сладкий аромат, и, не в силах больше сдерживаться, впился в шею Сибранда долгим, глубоким поцелуем-укусом. Он засасывал нежную кожу до боли, до багрового пятна, оставляя на самом видном месте свою метку. Сибранд вскрикнул, всё его тело пронзила сладкая судорога. И в этот момент Альтаир сделал последние, самые глубокие толчки. Его мышцы напряглись, и в основание члена начал раздуваться узел. Толстый, твердый он уперся в растянутый вход изнутри. Сибранд, только что плывущий на волнах наслаждения, снова начал протестовать. Магист знал, к чему может это привести. Он захныкал, закричал, хриплым, сорванным голосом: — Нет... Хватит... Прошу! Но поделать он ничего не мог, его тело предало его в последний раз, сжавшись вокруг члена ассасина в мощном спазме оргазма. И в этот момент Альтаир излился в него. Мощная, пульсирующая струя семени ударила в самую глубину его лона, заливая жаром низ живота. Ассасин сам, впервые за всю ночь, застонал. И пока горячее семя наполняло Сибранда, заставляя его тихо всхлипывать от невероятной смеси боли, унижения и экстаза, Альтаир уже почти пришёл в себя. С легким металлическим звоном из его механизма на запястье выскользнуло лезвие скрытого клинка. Сибранд дернулся, но узел держал его крепко. Но Альтаир не собирался перерезать ему горло, вместо этого он уперся кончиком клинка в ключицу магистра, прямо над багровым засосом. Медленно, методично, он выцарапывал на бледной коже знак ассасинов. Кровь выступила тонкими, алыми бусинами, смешиваясь с потом и слезами. Это было не просто клеймо убийцы, а знак собственности. В этот самый момент, когда боль в свежем разрезе и запредельное давление от узла стали единственными ощущениями для Сибранда, он кончил. Его тело содрогнулось в последний раз под хриплый стон, извергая семя на смятые простыни. С губ под конец сорвался только один тихий, жалобный всхлип. Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, постепенно выравнивающимся дыханием. Альтаир, все еще связанный узлом, не мог покинуть его тело. Он перевернулся на бок, увлекая за собой обессиленного магистра, и обнял его, словно любовника после долгой разлуки. Его пальцы нежно, почти рассеянно, перебирали спутанные светлые волосы Сибранда. Ассасин склонился к его уху и начал шептать. Это были тихие, ласковые слова на арабском, Сибранд не понимал их смысла, возможно, это были любовные прозвища, возможно, просто набор нежных, успокаивающих звуков, с какими убаюкивают больных. Сейчас эти слова для Сибранда были лишь новым шумом помимо вол за бортом корабля. Он плакал, тихо, беззвучно, крупные слезы катились по его щекам и тут же впитывались в уде немного мокрую подушку. Он оплакивал свою честь, свою веру, свои цельности, которые этот убийца только что разрушил до основания. Наконец, узел спал. Альтаир, с влажным, непристойным звуком, вышел из него. Он резко, легко встал, словно ничего и не было, приводя в порядок одежду, и бросил последний взгляд на свою работу. Сибранд лежал в той же позе, в какой он его оставил — на животе, приподняв бёдра и раздвинув ноги. Его расширенная, опухшая щель медленно закрывалась, но из нее толчками вытекало густое, мутное семя, стекая на испачканные кровью бедра. Сибранд, почувствовав на себе его взгляд, с трудом приподнял голову и обернулся. Его лицо было опухшим от слез, искусанные губы дрожали, в расширенных зрачках плескался страх. — Теперь ты убьешь меня? — спросил он одними губами, хриплым шепотом. Альтаир, уже успевший натянуть капюшон, покачал головой. Его глаза, янтарные, светящиеся в полумраке, были спокойны и бесстрастны. Выражение лица не читалось, скрытое тканью и тенями. — Нет. Ты будешь жить, — его голос был тих, но в нем чувствовалась сталь. — Пока что. Я отнял у тебя честь, достоинство, невинность. Этого достаточно Он наклонился к самому уху магистра, заставив его вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Его шепот был сух и деловит, словно он отдавал приказ своему подчиненному: — А на утро ты прикажешь снять блокаду и отправишься к Ричарду с личным визитом. Ты всё понял? Сибранд несколько раз быстро, нервно кивнул, боясь, что любое лишнее слово или движение может изменить решение ассасина. Альтаир выпрямился, его рука потянулась во внутренний карман, чтобы вытянуть оттуда белое орлиное перо. Пока Сибранд в ужасе смотрел на него, расширенными глазами, Альтаир осторожно смочил кончик пера в смеси крови и семени, все еще блестевшей на его бедре. Это было доказательство выполненной им работы. Он аккуратно спрятал перо обратно во внутренний карман. Не сказав больше ни слова, ассасин скользнул к двери. Он приоткрыл ее на крошечную щель, прислушался. Палуба была пуста. Бесшумно, как и появился, он выскользнул наружу и растворился в ночи. Единственным подтверждением того, что весь этот кошмар не был горячечным бредом течки, были боль, текущая по ногам, жгучая метка на шее и ключице. *** Несколько месяцев спустя Англия встретила Сибранда серым, словно промокший мешок, небом и холодным ветром, пробирающим до костей. Святая Земля, с ее палящим солнцем, шумными базарами и ожиданием смерти, висевшим над каждым городом, осталась лишь в кошмарах. Кошмарах, в которых он снова и снова видел эти спокойные, янтарные глаза над краем белого капюшона. На его ключице навсегда остался шрам — грубая, белая буква «А», которую он скрывал под высоким воротом. Но слухи в ордене расходятся быстро, многие знали, что великий магистр Сибранд вернулся с Востока со знаком ассасинов на теле. Никто не смел спросить прямо, но взгляды, которые они бросали на его шею, говорили больше любых слов. Первым, что он заметил спустя три месяца после возвращения в свое родовое поместье, была тишина его собственного тела. Течка, которая должна была прийти с унылой, северной регулярностью, не началась. Сибранд гнал от себя страшную мысль, заглушал тренировками и политическими делами, но потом началась тошнота по утрам, слабость, сменяющаяся приступами голода. А затем его живот, ранее поджарый и мускулистый, начал расти. И вот сейчас, спустя год после той ночи в порту Акры, Сибранд сидел за дубовым столом в своих покоях. За окном моросил бесконечный английский дождь, барабаня по стальным переплетам окон, в камине потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные гобеленами. Он подписывал какой-то очередной приказ о поставках зерна для орденского замка, морщась и перечитывая написанное писцом. Но теперь его левая рука была занята. На сгибе его локтя, уютно завернутый в мягчайшую шерстяную ткань, лежал младенец. Ребенок не спал. Он смотрел на мир огромными глазами цвета темного янтаря, которые резко выделялись на его не по-английски смуглой, почти оливковой коже. Его головку покрывали густые, чёрные, волосы, совершенно немыслимые для сына тевтонского рыцаря и наследника благородного рода. Мальчик тихо агукал, и его крошечная ручка крепко сжимала большой, грубый палец отца. Это был его сын. Его и ассасина с далёкого Востока. Сибранд опустил перо и долго смотрел на младенца. Он не испытывал ненависти к нему, конечно нет, наоборот, это маленькое создание было напоминанием, что в ту ночь ему даровали не смерть, а жизнь. Новую жизнь, которая сейчас смотрела на него такими знакомыми янтарными глазами.