За гранью нежности

      Снова.       Правая сторона кровати холодная. Ты протягиваешь руку, а там пусто. Подушка смята, и на ней лишь пара тёмных волос — словно доказательство, что Зейн всё же приходил домой.       В последнее время ты просыпаешься, только когда дверь входной двери хлопает. Твой слух обострился до предела — ты уже различаешь его шаги на лестничной клетке, то, как он бесшумно вставляет ключ в замок, как крадётся бесшумно, проходя мимо спальни, чтобы не разбудить. Ты никогда не спишь, когда он возвращается.       Вы съехались пару недель назад, а такое чувство, что ничего не изменилось. Ты просто стала просыпаться в чужой комнате и чужой постели, которую вы должны были сделать общей.       Ты здесь гостья, которая задержалась, которая распаковала чемодан, но так и не решилась повесить свои вещи рядом с его.       На плечиках в шкафу — его рубашки, его костюмы, его свитера. Ты подходишь и проводишь по хлопковым рукавам: идеальные стрелки, накрахмаленные манжеты, пуговицы с перламутровым блеском. Одна к одной, они висят тут как солдаты на построении.       Ты снимаешь с вешалки одну из белых рубашек и вдыхаешь еле уловимый аромат кондиционера для белья. Так пахнет Зейн. Ты закрываешь глаза и утыкаешься носом в ткань, чтобы хоть фантомно ощутить его присутствие рядом. В голове рисуешь образ широкой тёплой спины, к которой ты так любишь прижиматься по ночам, исполосованных шрамами предплечий и тёплых рук. Но стоит тебе открыть глаза, как всё рассыпается в пыль.       Ещё один выходной в одиночестве. Ты всё же решаешь разобрать чемодан, хотя есть ли какой-то смысл? Раскладываешь свои майки и джинсы, вешаешь платья и сарафаны. Наконец-то среди серых солдат появляются дезертиры в виде розовых футболок и юбок.       Доходишь до самого дна чемодана и замечаешь небольшой пакет, о котором ты уже успела позабыть. Мягкое кружево щекочет пальцы, крупная бирка болтается на трусиках, напоминая о бережной и ручной стирке при тридцати градусах. Как будто это бельё вообще увидит стиральную машину. Его снимут в первый же вечер, и оно даже не доживёт до рассвета. Ты купила его для особенного вечера, который так и не наступил.       Ты сжимаешь кружево в кулаке. Не для этого ты потратила половину своей премии, чтобы оно лежало на дне чемодана, придавленное свитерами и платьями.       Ты всё ждала. Ждала, когда он вернётся не под утро. Ждала, когда вы оба не будете падать с ног от усталости. Ждала свечей, ужина, вина, его рук, которые наконец-то развяжут эти чёртовы шёлковые ленточки.       Безумная мысль проползает в подкорку сознания, и ты мгновенно снимаешь с себя футболку, а за ней летят джинсы вместе с бельём. Кружево обхватывает бёдра, шёлк скользит по плечам, плотно обхватывая грудь. Бретели падают с плеч, словно заведомо понимают, что их будут снимать.       Ты задерживаешь дыхание, глядя на себя в зеркало. Чёрный комплект сидит как влитой — идеально, будто шили на заказ по твоим меркам. Тончайшее кружево рисует узоры на твоей коже, шёлк блестит при утреннем свете, повторяя каждый изгиб.       Твоя рука тянется к шкафу за белой рубашкой, чтобы прикрыть эту откровенную красоту. Ткань холодная опускается на плечи, заставляя тело покрыться мурашками от предвкушения своей маленькой шалости. Ты даже не удосуживаешься застегнуть пуговицы и поправить слегка съехавшее вниз плечо.       Ты берёшь в руки телефон и делаешь несколько снимков: выпячиваешь вперёд ножку, распахиваешь рубашку, делаешь вид, что поправляешь волосы. На одном из фото ты наклоняешься чуть ниже, и ткань рубашки натягивается на груди, обрисовывая кружево лифа, которое почти ничего не скрывает. Сквозь узор можно разглядеть очертания розовых ареол.       Наконец отбираешь из галереи самые красивые фото и отправляешь парочку Зейну, специально настраивая самоудаление на десять секунд, чтобы подразнить. Не хватало ещё, чтобы он сохранил их и пересматривал в ординаторской. Это только здесь и сейчас, чтобы он понял, как сильно ты соскучилась. Зейн не был глупым, вовсе нет, но порой простые истины были для него труднодоступны. Отправляешь без лишних подписей и кладёшь телефон экраном вверх.       Сердце колотится, и каждая секунда кажется вечностью. Наверняка занят или на операции, поэтому быстрого ответа ждать явно не стоило.       Фото так и остаются непросмотренными — ты заходишь в чат раз пять за вечер, но под сообщениями всё ещё висит «Не прочитано». Зейн молчит, не отвечает на сообщения, не появляется в сети.       Стрелки ползут к полуночи, и ты уже перестаёшь ждать, переодеваешься в обычную пижаму, смываешь с себя всю эту отчаянную смелость, оставляя только усталость. Ты лежишь на кровати, укрывшись одеялом, когда входная дверь щёлкает замком. Слышишь, как он бросает ключи на тумбу, как снимает пальто. Дверь в спальню открывается, и он заходит, ослабляя галстук — тянет за один конец, освобождая шею.       Ты показательно отворачиваешься и чувствуешь, как проминается матрац: он садится на край кровати, совсем близко, так что ты можешь почувствовать тепло его тела даже сквозь пижаму.       — Ты явно хотела, чтобы я попал в аварию, — в его голосе слышится лёгкая усмешка. — Фото в половине девятого утра, когда в десять у меня операция.       Запах больницы бьёт в нос, как только он наклоняется ближе, целуя тебя в затылок, спускаясь ниже к хребту. Зейн убирает твои волосы в бок и языком проходится по косточкам, что выглядывают из ворота футболки.       — Это чудо, что пациент выжил, — его голос щекочет шею, когда он целует ямку под ушком.       Его пальцы сжимают край одеяла, стягивают его вниз, открывая твоё плечо, лопатку, изгиб спины.       — Ты чуть не убила человека, прислав это перед моей сменой, понимаешь?       Рука скользит под футболку, ложится на твой живот. Пальцы спускаются ниже, задерживаются на поясе пижамных штанов.       — Тебя следует наказать за такую халатность, — он притягивает тебя ближе к себе. — Иди ко мне.       Твоя выдержка ломается, стоит ему попросить. Всё напряжение дня, ожидание, обида, отчаяние — всё это рассыпается, как карточный домик, что ты упорно строила целый день. Ты льнешь к нему кошкой, утыкаясь носом в шею, вдыхая родной запах.       Зейн гладит тебя по бёдрам, попутно усаживая тебя на колени и разворачивая спиной к своей груди. Ты чувствуешь, как его дыхание касается твоего затылка, как пальцы сжимают ткань пижамных штанов. Ты нетерпеливо ерзаешь и мычишь, когда руки его только скользят по ткани и не рвутся внутрь, к коже.       — Терпение, — шепчет он тебе в ухо, и от этого мурашки бегут по спине. — Ты две недели меня не видела, ещё две минуты потерпишь.       — Не хочу, — выдыхаешь ты, откидывая голову ему на плечо.       Ты хочешь его до дрожи в коленях, хочешь так сильно, что кажется — ещё секунда, и ты взорвёшься. Его пальцы скользят по твоим бёдрам снова и снова, дразня, не решаясь стянуть наконец эту дурацкую ткань.       — А чего хочешь?       — Тебя, — срывается с губ и повисает голодным честным отчаянием.       Зейн выдыхает: шумно, сбивчиво, как будто всё это время тоже держался на ниточке. И ниточка эта лопается со звонким треском.       — Повернись, — просит он тихо, но просьба эта больше граничит с приказом, и ты не в силах ослушаться. — И ложись.       Делаешь, как он просит, и устраиваешься у него на коленях. Пижамная футболка задирается до лопаток, открывая спину и поясницу, край кружевных трусиков, которые ты надела после душа назло ему. Штаны сползают вниз, оставляя кружево на бёдрах. Он гладит кожу на ягодицах — медленно, тяжело, пальцами оттягивая кожу.       Первый шлепок — звонкий, хлёсткий. Ты вздрагиваешь и выдыхаешь — протяжно, как кошка, которую погладили против шерсти. Второй — тяжелее, в то же место, и под кружевом уже горит, и боль смешивается с чем-то тягучим, вязким, что растекается где-то внизу живота.       Третий — по другой ягодице, и ты впиваешься пальцами в одеяло и часто дышишь, словно марафон пробежала. А Зейн гладит, успокаивает, спускается ниже, к бедру, к колену, к щиколоткам, ведёт пальцами вниз, отвлекая.       Два удара — почти одновременно, по обеим ягодицам. Ты вскрикиваешь — коротко, сдавленно, и замираешь, чувствуя, как он стягивает трусы вниз, открывая кожу, оставляя кружево болтаться где-то на бёдрах. Чувствуешь, как липкая ниточка влаги тянется от бедра до самой косточки на стопе.       — А теперь открой рот, — шепчет он, поднося ткань к твоим губам.       Ты размыкаешь губы, впуская кружево, и на языке оседает твой собственный вкус. Терпкий, солоноватый — вкус ожидания, вкус двух недель пустоты, вкус того, как сильно ты хотела его всё это время. Ткань и без того влажная, смешивается со слюной, кружево царапает нёбо, заполняет рот, лишая слов, лишая возможности просить — только принимать, только чувствовать, только дышать глубоко, прерывисто, пока его ладони отпечатываются на твоей коже.       Удар — не сильный, но чувствительный, по тому месту, где кожа уже горит. Ладонь снова ложится на ягодицу — тяжёлая, горячая, неумолимая. Гладит, а потом снова опускается — звонко, хлёстко, заставляя тело вздрагивать. Пять. Шесть. Семь. Ты уже не считаешь, только шипишь сквозь кружево, сжимаешь пальцами простыню, чувствуешь, как влага липнет к бедру — горячая и тягучая.       — Умница, — вдруг раздаётся сзади, он останавливается и губами касается горящей кожи.       Ты вздрагиваешь от контраста — только что его ладонь прожигала ягодицы, а теперь губы остужают, залечивают, дарят что-то похожее на помилование.       Зейн убирает руку, отодвигается: ты слышишь, как скрипит кровать и как в комнате становится непривычно тихо. Холодно без его тела, пусто.       — Приподними задницу, — командует тихо, и ты слушаешься, прогибаешься в пояснице, опуская плечи ниже.       Кружево во рту мешает дышать, слюна течёт по подбородку. Ты чувствуешь его дыхание — там, где ты влажная, горячая, жаждущая, а следом язык — медленный и широкий — ведёт от клитора до входа, заставляя тебя стонать в мокрую тряпку.       Он вылизывает тебя неторопливо, дразня и награждая одновременно. Каждое движение языка отзывается где-то глубоко внутри, разгоняя жар до самых кончиков пальцев. Ты уже на грани, уже чувствуешь, как внутри всё обрывается, как ещё секунда — и ты сорвёшься, упадёшь прямо в пропасть.       Зейн, словно чувствуя это, отстраняется, целует твою поясницу — легонько, почти невесомо, и ты скулишь от бессилия, от нетерпения, от того, как сильно ты его хочешь. Ты не можешь попросить, не можешь умолять, но Зейну это и не нужно.       — Знаю, — шепчет он, проводя ладонью по твоим ягодицам. Гладит медленно, пальцами оттягивает кожу там, где она ещё горит после шлепков, и ты вздрагиваешь.       Через секунду слышишь, как молния на брюках разъезжается в стороны, а брюки с шорохом оседают на пол. Его колени упираются в твои бёдра, раздвигают их шире, и ты чувствуешь головку — горячую, твёрдую, пульсирующую — у самого входа.       Зейн не входит сразу. Замирает на секунду, а потом наклоняется, прижимается грудью к твоей спине, и ты чувствуешь его губы на своей шее — влажные, жадные, терзают твою кожу, оттягивают, кусают. Руки скользят под майку к груди — сжимают, мнут, пальцами трут соски, и ты стонешь, чувствуя, как тело само подаётся назад навстречу — просит.       Твои собственные руки уже затекают, пальцы немеют, но ты не смеешь пошевелиться, не смеешь нарушить его молчаливый приказ.       — Хочу слышать тебя, — раздаётся прямо у твоего уха.       Зейн поддевает бельё пальцами, и ткань выскальзывает изо рта — мокрая, скомканная, в слюне. Ты делаешь глубокий, хриплый вдох, как после долгого ныряния, и в этот же миг он входит — глубоко и резко, заполняя тебя целиком. Выдох срывается с губ протяжным стоном — громким и постыдным.       Зейн замирает на секунду, прижимается лбом к твоему затылку, и ты чувствуешь, как его пальцы впиваются в твои бёдра.       Его рука скользит по телу и ныряет между ног, пальцы находят клитор — влажный, набухший — и начинают гладить в такт толчкам, трут, нажимают, размазывают влагу, заставляя тебя выгибаться к нему навстречу. Бёдра звонко шлёпают о твои ягодицы при каждом толчке — влажный, ритмичный звук разбивается о стены спальни, смешиваясь с твоими стонами и его прерывистым дыханием.       Тебе так нравится, когда Зейн такой. Жадный, голодный, берущий без остатка. Ты любишь его мягкого и нежного, когда он целует тебя в лоб и желает добрых снов. Но этого Зейна, что входит без предупреждения, что сжимает твои бёдра до синяков, что вбивается так глубоко, что мир перестаёт существовать — этого Зейна ты, кажется, любишь даже сильнее. Никто другой не увидит его таким — сорванным, нетерпеливым, потерявшим контроль. Это только для тебя.       Оргазм прокатывается по твоему телу горячей волной от позвоночника до кончиков пальцев, вырывая из тебя рваный стон.       — Зе-ейн… — ты тянешь его имя сладко, протяжно, растворяясь в этом звуке.       Он ловит твой оргазм, вбиваясь ещё несколько раз — жёстко, глубоко, с хриплым «да» сквозь зубы. Его пальцы продолжают гладить клитор, продлевая удовольствие, не давая отойти, не давая выдохнуть, передохнуть. Спустя пару рваных толчков Зейн замирает, вжимается до предела, кончает следом — прижимаясь лбом к твоим лопаткам, пульсируя внутри тебя, наполняя теплом.       Он выходит медленно, и ты скулишь от пустоты, чувствуя, как по бедру стекает липкое семя. Зейн разворачивает тебя к себе лицом, проводит ладонью по твоим волосам, убирает мокрые пряди со лба. Ни следа от Зейна, что неумолимо вбивался в тебя секундами ранее.       — Больше никаких фото перед сменой, — говорит он тихо и целует в висок. — Договорились?       — Договорились, — выдыхаешь ты и тыкаешь его пальцем в щеку. — Но и ты мне пообещай, что возьмёшь выходной на этой неделе.       Зейн ловит твой палец и целует, усмехаясь:       — Постараюсь.       — Уж постарайся, — передразниваешь ты, закатив глаза, — мистер «я слишком занят, чтобы побыть со своей девушкой хотя бы денёк».       Он усмехается, но не спорит, вместо этого подхватывает тебя на руки вместе с одеялом, в котором ты успела завернуться. Ты вскрикиваешь от неожиданности, обвиваешь его шею руками, чувствуя, как он несёт тебя через спальню в ванную.       Вода тёплая, почти горячая. Он садится на бортик, усаживает тебя к себе на колени. Ты закрываешь глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, по груди, смешиваясь с мылом, которое скатывается по твоему телу невесомой пенкой.       — В среду, — говорит он тихо, когда ты откидываешься ему на грудь. — У меня выходной.       — А если кто-то умрёт без тебя? — сонно бормочешь ты, чувствуя, как его ладони скользят по твоим бёдрам.       — Я договорился, чтобы повременили, — говорит он серьёзно, целуя тебя в плечо.       Ты оборачиваешься и лишь качаешь головой. У него всегда был странный юмор.       — Ты ужасен, Зейн, — ты сдуваешь пену с ладоней, и она разлетается мелкими пузырьками, оседая на воде. — И всё же… мне больше нельзя отправлять тебе фото?       — Можно, — он улыбается, прижимается носом к твоему виску, — но лучше вечером, чтобы я знал, что меня ждут.       — Тебя всегда ждут.       Он выключает воду и шепчет, касаясь губами твоего уха:       — Тогда и смерть не страшна.