Теорема двойника

Результат эксперимента превзошёл все ожидания. Дотторе, склонившись над пультом управления, смотрит на вспышку фиолетового света – и через секунду на холодном кафеле лаборатории, тяжело дыша и моргая, лежат двое. Двое Панталоне. Доктор не двигается с места. Он изучает их с клиническим интересом, но внутри этого интереса тлеет нечто большее, почти запретное для человека науки. Личное. Давнее. Он знает Панталоне уже много лет. Изучил его вдоль и поперёк – каждую привычку, каждую слабость, каждый способ сказать «нет», когда он хочет «да». Дотторе привык к мысли, что этот человек – конечная величина. Предсказуемый в своей непредсказуемости, сложный, но один. А теперь – их двое. Два идеальных, неотличимых друг от друга экземпляра. От макушки до кончиков пальцев. Одинаковые тёмные волосы с редкими светлыми прядями, зачёсанные с идеальной аккуратностью. Одинаковые дорогие очки, чуть сползшие на переносицу. Одинаковые шейные платки, завязанные одним и тем же узлом – безупречным, не пострадавшим даже после падения. Дотторе прикрывает глаза, делая короткий вдох. Горький миндаль, дорогой табак, и под ними – та самая нота чистой кожи, которую он выучил наизусть. Теперь этих нот две. Именно это и завораживает его. Он всегда считал Панталоне уникальным – в самом буквальном смысле. Неповторимым, как отпечаток пальца. Каждая их встреча, каждая ссора, каждое примирение были уникальны именно потому, что существовал только один экземпляр этого человека. Дотторе не коллекционирует дубликаты. Ему скучно с клонами. Но сейчас перед ним не клоны. Это Панталоне. Подлинный. Просто...в двух экземплярах. — Ты... — один из них (левый) садится, поправляет очки и холодно щурится. — Что ты натворил? — Эксперимент вышел из-под контроля, — спокойно отвечает Дотторе, делая шаг вперёд. — Или, скорее, вышел за рамки предполагаемых результатов. Итак, передо мной – два абсолютно идентичных человека... Идентичных настолько, что, с точки зрения физики, оба могут претендовать на звание «оригинала». — Верни всё как было, — рявкает второй, поднимаясь на ноги и отряхивая безупречный сюртук. Кажется, ни одной складки не было нарушено – удачное падение. — Немедленно. — К чему такая спешка? — Дотторе обходит их по кругу, вставая так, чтобы видеть обоих сразу. — Вы не повреждены. Вы не больны. Ты просто...удвоен, умножен на два. И это открывает возможности, которых у меня никогда не было. Он замолкает, разглядывая их лица. Одинаковые линии скул, одинаковые изгибы губ, одинаковые тени в уголках глаз – та усталость, которую Панталоне никогда не показывает при посторонних, но которую Дотторе видел сотни раз. Теперь он видит её в двойном объёме. Интерес доктора имеет не только научную природу. Он это признаёт – мысленно, в тишине собственного сознания. Но признаёт. Всю жизнь Дотторе изучал мир через расчленение. Узнать что-то – значит разобрать на части, понять, как работает каждая деталь. С Панталоне этот номер не проходил. Банкир был цельным, непроницаемым, собранным – как часовой механизм, который нельзя вскрыть, не сломав. Дотторе мог лишь наблюдать за его работой снаружи. А теперь – двое. Это означает, что он может взять одного Панталоне и делать с ним всё, что пожелает. Изучать, трогать, ломать, собирать заново, в то время как второй при этом останется нетронутым. Будет смотреть. Будет реагировать. Будет тем самым зрителем, чьи живые эмоции нужны Дотторе как воздух. Потому что в одиночку Панталоне никогда не покажет свою уязвимость добровольно. Он слишком горд. Слишком хорошо держит удар. Но когда его точная копия начнёт корчиться на столе под Дотторе – удержать маску едва ли останется возможным. — Ты смотришь на нас, как на пару инструментов, — цедит правый Панталоне, поправляя манжеты. — Это оскорбительно. — Это честно, — поправляет Дотторе. — И к тому же, я предлагаю сделку. Вы оба делаете то, что я скажу, без лишних препирательств. А я – возвращаю вас в единственный экземпляр. Целыми и невредимыми. С сохранением памяти. — И что ты собрался делать? — в голосе левого появляется та нота усталой обречённости, которую Дотторе обожает. — О, всего лишь маленький эксперимент, — улыбается доктор. — Я хочу проверить, насколько глубоко связаны ваши тела. Если я поцелую одного, почувствует ли это второй? Если прикоснусь здесь, отзовётся ли другой? — он проводит пальцем по своей груди, наглядно показывая. — И самый интересный вопрос. Если я войду в одного из вас, будет ли второй чувствовать наполнение? Панталоне бледнеют. Оба в одно время. И краснеют. Оба в один момент. — Это извращение, — выдавливает правый. — Это наука, — парирует Дотторе. — Раздевайтесь. Оба. Медленно. И не вздумайте отводить взгляд. Они подчиняются – с той грацией, которая остаётся при них даже в унижении. Сюртуки аккуратно вешаются на спинки стульев. Галстуки складываются. Рубашки расстёгиваются пуговица за пуговицей, открывая бледную, гладкую кожу. Панталоне (ни один из них) не торопятся – не потому, что сопротивляются, а потому что хотят показать: они делают это по своей воле. Это игра, и они в ней не пешки. Дотторе садится в кресло посреди лаборатории – широкое, обтянутое чёрной кожей, идеальное для наблюдения. Он расстёгивает брюки, выпуская член – уже полувозбуждённый, тяжелый. Панталоне (оба) смотрят на это с одинаковой смесью отвращения и презрения. — Сюда, — Дотторе манит их пальцем. — На колени. И помните: вы делаете это ради возвращения к нормальности. — Ты идиот, если думаешь, что я буду... — начинает левый. — Будешь, — перебивает Дотторе. — Или останешься двойней навсегда. Представь, как весело будет объяснять это остальным Предвестникам. «Здравствуйте, я Панталоне, и меня теперь двое. Да, мы оба финансируем Дотторе. Да, сучимся мы оба. И вам придётся нас терпеть, потому что мы очень гордые!» Панталоне сжимают челюсти. Опускаются на колени. Плечо к плечу. Левый тянется первым – осторожно, как кошка к незнакомой еде. Кончик языка касается головки. Дотторе не двигается. Тогда Панталоне открывает рот шире и вбирает его губами – сразу глубоко, со знанием дела, которое доктор ценит выше любых денег. Второй не остаётся в стороне. Он наклоняется снизу, проводя языком по стволу, по яичкам, по тому месту под головкой, где Дотторе особенно чувствителен. Два рта. Два языка. Два одинаковых темпа, две одинаковые техники, но ощущение такое, будто его трахает один человек с двумя ртами. Это сводит с ума. — Хватит, — Дотторе хрипит, отталкивая их за плечи. — Вставайте. Лицом к столу. Они подчиняются, сохраняя осанку. Два одинаковых тела, выгнутые над холодной столешницей. Два одинаковых зада, напряжённых и ждущих. Дотторе подходит к левому. Тот даже не вздрагивает, когда доктор проводит рукой по его спине – от шеи до копчика. Только сжимает пальцы на краю стола, побелевшие от напряжения. — А если я откажусь? — шепчет Панталоне, не оборачиваясь. — Ты не откажешься, — спокойно отвечает Дотторе, доставая смазку. — Потому что тебе интересно – я знаю. Тебе всегда было интересно, что я могу с тобой сделать. Просто раньше у тебя была одна точка сборки. А теперь – две. Он входит пальцем – резко, без предупреждения. Левый Панталоне издаёт сдавленный звук, похожий на стон, смешанный с всхлипом, но не от боли – от унижения. Второй, стоящий рядом, вдруг оседает на столешнице, упираясь лбом в холодный металл. Его собственный анус конвульсивно сжимается, повторяя движение чужого пальца. — Чувствуешь? — бормочет Дотторе, добавляя второй палец, растягивая, вращая. — Каждый мой жест отдаётся в твоём двойнике. Вы не просто копии. Вы – одно существо в двух телах. Я трахаю одного – кончает другой. Я дотрагиваюсь до твоей простаты – твой близнец видит звёзды. — Заткнись, — шипит левый, но голос срывается, когда Дотторе находит нужную точку внутри. Правый стонет – долго, протяжно, вжимаясь бёдрами в стол. На хромированной поверхности остаётся мокрый след. Дотторе вынимает пальцы, приставляя член ко входу левого. Тот напрягается, но не просит остановиться. Впрочем, как не просит никогда. — Смотри на него, — приказывает доктор, входя одним толчком. — Смотри на своё лицо в тот момент, когда я беру тебя. Первый Панталоне вскрикивает – сорванно, зло. Второй, стоящий рядом, заходится в беззвучном крике, потому что его тело воспринимает каждый миллиметр движения внутри другого. Наполнение. Трение. Давление. Дотторе двигается размеренно, глубоко, наслаждаясь каждым стоном – тем, что под ним, и тем, что рядом, в соседнем теле. Он держит ритм, смотрит, как левый Панталоне вгрызается в костяшки пальцев, пытаясь не закричать, и как правый, не выдержав, кончает первым – без прикосновения, с мокрым, унизительным всхлипом. — Ненавижу тебя, — выдыхает левый. — Да-да, я знаю, — отвечает Дотторе, ускоряясь. Он кончает через минуту – внутрь, глубоко, с тихим рыком. Член пульсирует, выливая тепло, и оба Панталоне содрогаются в унисон. Оба сжимаются вокруг него – один реально, второй лишь зеркально. Дотторе замирает на несколько секунд, тяжело дыша. Потом медленно выходит, смотрит, как сперма стекает по внутренней стороне бедра левого. Правый лежит на столешнице, поджав руки под собой, и смотрит в стену стеклянными глазами. — Замечательный результат, — говорит Доктор, застёгивая брюки и вновь становясь собранным. — Данные подтверждены. Завтра повторим – с другими переменными. Он подходит к столу с записями, раскрывает журнал, берёт перо. — Ты... — начинает правый Панталоне, с трудом выпрямляясь. — Ты обещал вернуть всё как было. — Верну, — не оборачиваясь, отвечает Дотторе. — После того, как соберу достаточно данных. Неделя. Может быть, две. — Две недели?! — взрывается левый. Дотторе поворачивается, смотрит на них двоих, одинаково растрёпанных, одинаково красных, одинаково яростных. И улыбается той медленной, хитрой улыбкой, от которой у Панталоне неизменно бегут мурашки по коже. — Вы должны быть благодарны, что я не сказал «месяц», — произносит он и вновь склоняется над журналом. Сзади слышится шорох одежды – они одеваются, молча, не глядя друг на друга. Потом тихий, злой шёпот: «Я ему всыплю». И ответ: «Только после меня». Дотторе пишет размашистым, рваным почерком: «Эффект сенсорной зеркальности подтверждён. Тактильное воздействие на одну копию вызывает у второй полный спектр ощущений, включая оргазм. Механизм – вероятно, квантовая запутанность на уровне нервной системы. Потенциал для исследования – колоссальный. Особенно в контексте личных интересов». Он откладывает перо. Обводит взглядом двух Панталоне – уже одетых, уже собранных. И думает о том, что впервые за долгие годы у него есть не один, а два шанса. Два способа приблизиться. Два объекта для наблюдения, и ни один из них не будет чувствовать себя в безопасности, пока второй находится на виду. Дотторе очень любопытно: что произойдёт, если сломать одного из них – не физически, а морально, медленно, день за днём? Выдержит ли второй? Или треснет по тем же швам, не выдержав зеркальной боли? Он узнает. У него будет время.