Leaf him alone

Саша открывает глаза. Потом закрывает и снова открывает. Комната не меняется. Те же ярко-желтые, будто из детства, деревянные доски. То же сшитое из цветных лоскутков одеяло. Тот же старый приёмник. Интересно, где он. Или это снова только игра воображения? Будто бы нет – он тянет себя за прядь волос, щипает руку. Больно. Значит, это не сон. И не новая кома. В последние месяцы ему становится только хуже, и новые провалы случаются так часто, что врачи не отпускают его даже навестить деревню далеко в области – три часа на электричке, шутка ли. случись что, и скорая не успеет приехать – где он проводил в детстве беззаботное лето. Точно. Деревня. Саша поднимается – лёгкое головокружение догоняет его, но лишь на пару мгновений. Потом мир возвращает себе чёткость. Комната залита тёплым осенним солнцем. Ковёр заглушает несколько шагов до окна, а потом Саша тянется через письменный стол, надавливает на деревянную раму, и в комнату врывается свежий воздух и пение птиц. Да. Всё верно. Это его деревня. И его комната. Только почему он здесь? Доктор – высокий и улыбчивый Евгений Сергеевич – сказал однозначно: никаких поездок, миленький, давай хотя бы до лета под наблюдением. Подождём, посмотрим. И вот он здесь. Саша выходит из комнаты: толкает иссохшуюся дверь, слыша знакомый скрип, не мало пугавший его по ночам, когда он был младше, спускается на первый этаж, негромко зовёт: – Бабушка? – тишина, – папа? Софья? Никого. В холодильнике свежий борщ, закатки, литр подсолнечного масла. Саша зачем-то снимает крышку, чтобы принюхаться – так и есть, бабушка всегда любила нерафинированное. И всегда зачем-то убирала бутылку в холодильник. В хлебнице половинка бородинского и целый батон. На полках – крупы. Саша не знает, зачем проверяет, но так становится спокойнее, и он продолжает осматривать дом. Всё на своих местах, даже пульт от телевизора в целлофановой плёнке, будто бабушка только недавно была здесь и вышла в огород или поговорить с соседями. Саша рассеянно щёлкает пультом и несколько минут переключает каналы. Работает только один: культура. Да изредка проявляются кадры какого-то детского мультика. Саша приглядывается, но не может понять, какого: Чип и Дейл, что ли? Двор залит осенними листьями: красными, жёлтыми, оранжевыми, и лишь иногда клён бликует багряно-коричневыми оттисками. Саша ёжится от неожиданной прохлады, возвращается, чтобы накинуть вязаную безрукавку, и проходит по двору, трогает калитку. Не поддаётся, хотя засов он приподнял, а никакой другой защиты от недоброжелателей бабушка не признавала. Саша доходит до гаража, но и он закрыт. Баня. Мастерская. Сарай с курицами и загончик с двумя козами. После смерти бабушки отец не стал продавать их: так и отдал ближайшим соседям из тех, кого бабушка любила больше всего. Манька смотрит на него большими жёлтыми глазами и капризно бьёт по земле копытом. Тяжёлое вымя наполнено. В кормушке пусто. Рядом протяжно блеет Дуська. Из курятника раздаётся громкое квохтание, и Саше вдруг становится стыдно – будто это он лично оставил животных запертыми и без еды. Он возвращается в сарай, где, помнится, дедушка хранил всё для работы в саду, находит мешок с зерном, высыпает в кормушки. Что теперь? Собрать яйца? Нет, подождут. Сперва козы: бабушка говорила, им нельзя недоенными, мучаются. Вспомнить бы ещё, как это делается. Кажется, на крылечке должна стоять банка с жирным кремом, после которого ещё долго руки неприятно пахнут чем-то животным. И ведро: чистое, всегда заботливо спрятанное в чулане под крышкой от мух и деревенских кошек. – Дуся, Дусенька, – ласково зовёт козу, пытаясь приманить её на сорванный у входа в сарай побег гусиной лебеды. Дуся всегда была спокойнее злой и бодливой Маньки, – иди ко мне, девочка. Саша делал это за всю свою сознательную жизнь один раз, да и то ребёнком, когда бабушка предложила научить, а он и не отказался. Руки быстро устали, и Саша навсегда запретил себе думать о бабушке как о слабой пожилой женщине. Молоко бьёт в ведро громким железным отзвуком. Первая струя, сразу за ней вторая, третья, десятая. Пальцы болят. Ведро заполняется медленно. Тяжёлое вымя едва ли становится легче. Саша тратит на это, кажется, несколько часов, но когда наконец заканчивает, солнце стоит также высоко над горизонтом. Козы выбегают пастись, распугивая степенно гуляющих среди осенних листьев кур. Калитка в огород тоже не поддаётся, а лезть через забор Саша не хочет, поэтому возвращается в дом, заваривает чай и наугад раскрывает томик из бабушкиного книжного шкафа. Антоновские яблоки. Бунин. Когда приближается вечер, Саша загоняет обратно кур и наконец собирает в плетёную корзину яйца. Снова приходится собрать молоко – уже второе полное ведро. Куда ему столько? Ничего. Пусть постоит в подполе, там не испортится. В небе зажигаются звёзды. Саша выходит во двор, смотрит на занесённое листьями крыльцо и, сам не зная, зачем, начинает собирать их в корзину: одну из тех, что он нашёл ещё утром в чулане и так и не смог вспомнить, когда бабушка их купила. Наверное, что-то из позднего, когда он почти перестал её навещать. Очистить крыльцо до конца Саша не успевает: становится слишком темно и холодно, зато теперь он видит то, чего никак не мог заметить днём: всё вокруг будто вымерло. Нет ни света фонарей с улицы, но отбликов чужих домов. Только он, небо и маленький островок его двора. Неуютно не становится. Наоборот, Саша смотрит в темноту без страха, будто что-то внутри него по-настоящему верит, что он вернулся в беззаботное детство. Не хватает только вездесущих деревенских кошек да старого дворового пса, которого увлекшийся французской революцией Саша назвал гордым именем Наполеон. Бабушка до самой смерти называла его Полькой. Дедушка – просто Поленом. Воспоминания окутывают мягким тёплым коконом. Саша стоит ещё несколько секунд, вглядываясь в ночную тьму, прячет корзины под навес – разберётся с ними утром – и возвращается в дом. Сон долго не приходит. Саша лежит, всматриваясь в темноту, ворочается с боку на бок, вспоминает детство. Связь здесь всегда плохо ловила, и чтобы дозвониться, нужно было идти к самому магазину: пять дворов по своей улице, повернуть направо и ещё восемь. Саша искал их от скуки, когда возвращался вместе с бабушками с продуктами. Интернет не появился и позже. Телефона в доме нет – Саша осмотрел всё ещё днём, но так и не сумел найти ни своего бирюзово-зелёного самсунга, ни даже бабушкиного кнопочного. В коридоре, как и прежде, стоит чёрный стационарный телефон, но то ли связь нужно оплатить, то ли за давностью лет что-то случилось с проводами. Наконец, вынужденное безделье надоедает, да и Саша всегда любил полуночничать, поэтому он снова заваривает себе чай – принцесса Нури, бабушка другого не признавала – одевается теплее и снова выходит посидеть на крыльце. Хорошо. * Утро начинается непривычно рано. Саша всегда был совой, но бьющее через окно солнце, такое же яркое и беззаботное, как и вчера, не оставило ему выбора. В детстве он всегда плотно закрывал на ночь шторы, опасаясь, что кто-то может смотреть на него из леса. Здесь занавесок нет. Приходится подняться. И подумать, что делать с молоком. Ведра всего три, козы дают за день два. На вечер уже не хватает, а один он столько не выпьет. Может, попробовать сделать сыр? Саша думает об этом, разбивая на сковородку два яйца, разбавляет молоком кофе и добавляет ложку сахара. Бабушка вела толстую тетрадь со всеми деревенскими хитростями. Говорила: пригодится. Не пригодилась. Так и лежит, наверное, где-то в стопке журналов про сад и огород. По Культуре идёт запись Шостаковича. По второму – мультики, и больше Саша уже не пытается переключать каналы даже из интереса. В дверь кто-то скребётся. Саша вздрагивает, открывает, но на улице никого, а в дом серой тенью проскальзывает кошка и тут же устраивается в кресле, будто всегда здесь жила. Саша не возражает. Рассеянно проводит пальцами по мягкой шерсти, отрезает ей кусочек докторской колбасы и возвращается к завтраку. В компании приятнее. Даже если здесь тишина совсем не давит на уши. Утренняя рутина утомляют раньше, чем начинается, и Саша намеренно растягивает завтрак, пока совесть не съедает его окончательно: животные мучаются. Нужно о них позаботиться. И точно: найти, куда выбросить из корзины листья. Компостная куча на другом конце огорода, но чтобы до неё дойти, нужно открыть заклинившую калитку. Можно, конечно, просто перебросить через забор, но тогда их всё равно придётся собирать второй раз. Корзины оказываются пусты. Вернее, в них не оказывается листьев: в одной, уютно свернувшись калачиком на платке спят два котёнка, в другой прячется маленький железный ключик. Вокруг никого, но для верности Саша ещё раз обходит двор и несколько раз дёргает за калитки. Кричит: – Эй! Кто-нибудь! Я здесь! В ответ птицы ненадолго замолкают, а потом начинают петь с новой силой. Саша вздыхает и прячет ключ в карман жилетки. Нужно вернуться к делам. Сегодня управиться с козами получается чуть легче: Саша не знает, идёт ли это привыкание или ему просто кажется так утром, но уже совсем скоро они вылетают во дворик, взметая копытами ворох осенних листьев. Саша рассеянно смотрит им вслед и вдруг замечает на косяке двери небольшой картонный прямоугольник. Фотография: он, семилетний, розовощекий, очень серьёзный, на качеле в саду с книгой на коленях. С другой стороны – год и подпись: наш маленький Сашенька Пушкин. Саша смотрит на карточку ещё несколько долгих секунд, потом возвращается в дом и бережно вкладывает в пустой разворот фотоальбома. Проводить второй день в доме не хочется, да и стоит закончить с крыльцом, поэтому Саша выходит обратно на крыльцо и продолжает неспеша собирать листья. Это оказывается неожиданно медитативным, и главное – совсем не болит спина, а значит, можно сколько угодно наклоняться к земле. Корзины быстро заполняются листьями. Саша подавляет желание снова подбросить их вверх, чтобы полюбоваться золотым фейерверком, и заходит в дом. Здесь много дел. Нужно приготовить обед и накормить чем-то кошку с котенком. И точно: найти бабушкину книгу рецептов. Разбавив молоко водой, Саша ставит на огонь небольшую кастрюльку и засыпает макароны. Наверное, не лучший корм для кошек, но вискаса здесь нет, а бабушка часто готовила дворовым такой нехитрый молочный суп. Через пару минут вспоминает про морозилку и достаёт размораживаться курицу. Только бы не украли, пока он занят. Не украдут – понимает, когда котёнок сразу же бежит за ним и царапает штанину, требуя ласки. Кошка трётся о ноги. Саша играет с ним, дразня рукой, потом принимается за поиски книги рецептов. Спустя полчаса приходится признать, что видимо, бабушка спрятала её где-то: ни в гостиной, ни в спальне Саша не находит ничего и близкого похожего на её заметки. Может, в одном из стеллажей, но как назло, они все закрыты на ключ. Видимо, молоко всё-таки пропадёт. Жаль. Бабушка бы расстроилась. Саша возвращается обратно на кухню и тут же хватается за голову: господи, идиот, совсем забыл про кошачий молочный суп. Он спешно бросается к плите, выключает потухший газ, раскрывает нараспашку окна и заливает безвозвратно испорченную кастрюльку водой. Может, ещё получится оттереть? Железной-то губкой. Дела не убывают: вымыть плиту, приготовить ужин, покормить кошек, заняться козами – ох бабушка, почему ты не остановилась на одной. Точно ведь стало бы легче. После недолгих раздумий курицу Саша жертвует кошкам, а для себя готовит блины и худо-бедно опустошает ведро на треть. Остальное отливает в трехлитровую банку из-под солёных огурцов и ставит в холодильник. Усталость подкрадывается незаметно, но когда наступает вечер, и Саша вновь забирается на подоконник с ногами, держа в одной руке Бунина, а в другой – чуть странноватое на вкус какао (обычного молока в холодильнике не нашлось), он чувствует умиротворение. Котёнок прыгает на колени и трётся об руку. Курицы квохчут. Чуть слышно играет радио. Саша нашёл его утром и долго крутил волны, пытаясь понять, какой сегодня хотя бы день. Кажется, только недавно было лето… Ночью начинается гроза. Саша просыпается от хлопка ставень и спешно мчится вниз закрыть оставшиеся на ночь открытыми окна. Со двора слышен лай. Кто это? Оголодавшие бродячие псы? Выглядывать страшно, но Саша всё равно включает на крыльце свет и осторожно приоткрывает дверь. Лай ненадолго замолкает, слышно тяжёлое дыхание и лязганье цепи. – Наполеон? – Саша зовёт растерянно, – это ты? В ответ тихий скулёж. Саша подходит к пустой ещё пару часов назад будке, рассеянно зарывается пальцами во влажную шерсть и спускает пса с цепи. Пусть идёт в дом. Непогода только усиливается. Утром приходится растопить баню и – Саша чувствует, как сжимается его сердце – вылить молоко в угол во дворе. Лучше так, чем заставить коз мучаться. Пёс, почему-то, весь в репьях и какой-то болотной тине. Ночью Саша уже не хотел обращать на это внимание: просто запер в коридоре, чтобы не растаскал грязь по всему дому, а утром первым делом выпустил его обратно во двор и ещё полчаса ползал на коленях по полу, до блеска вымывая пропитавшиеся грязью доски. Чтобы не навредить агрессивной химией – шампунь-то для людей, мало ли как подействует на собаку – Саша разводит в тазу мыльную пену и долго отмывает Наполеона, уговаривая его не лизать лицо и не вставать на плечи передними лапами. Закончив с собакой, Саша наконец может вымыться сам, и о боже, какое это удовольствие: наконец-то почувствовать, что волосы чистые. – Знаешь, Полли, – задумчиво произносит, наблюдая за тем, как пёс лениво зевает, позволяя котёнку играть со своим хвостом, – раз у тебя такое звучное имя, то кошка будет Жозефиной. А ты, малыш, – протягивает руку, чтобы погладить тощенькое тело котенка, – Эженом. Им, разумеется, всё равно. Уже не удивляясь опустевшим корзинам, Саша сгребает часть листьев граблями и снова наполняет их. Времени ещё много, и вот под навесом стоят уже не четыре, а шесть корзин. Просто так. Ради любопытства. Вытащив на крыльцо кресло, Саша садится с книгой, чтобы почитать под долгими тёплыми лучами уходящего солнца, как вдруг вспоминает: а ведь точно! Ключ. Нужно попробовать открыть серванты. Первый, второй, третий. Наконец, в самом дальнем из шкафов ключ поворачивается, и Саша достаёт так ни разу и не использованный подарочный сервиз, столовое серебро – приданное бабушки к свадьбе, и то самое чудо, благодаря которому он перестанет переводить молоко зря. Книга рецептов. И первым делом нужен приготовить творог. Точно по инструкции. Все три шага: перелить молоко из вёдер в чистые сухие банки, закрыть марлей и отправить скисать в тёплое место. На нижнюю полку в одном из кухонных шкафов – и там же Саша находит новую фотографию. Зимние забавы – так написано на обороте, а на лицевой части шестилетний Саша стоит возле снеговика в его полный рост и счастливо улыбается выпавшими молочными зубами. Дни проходят незаметно, и постепенно Саша даже привыкает к этому нехитрому, почти не требующему труда быту, где можно самому решать, чем заняться: снова собрать листья, почитать книгу, вымыть полы в доме или собрать упавшие во двор яблоки и попробовать приготовить шарлотку. Даже подгорев внизу, она оказывается такой вкусной, что Саша тут же ставит вторую порцию теста и выходит во двор с чашкой какао. Вторым удовольствием оказываются дары, оставленные в пустеющих за ночь корзинах с листьями. Вчера Саша нашёл подборку книг: советских, пожелтевших, пахнущих книжной пылью и старостью. Сегодня – новый ключ. Слишком большой, чтобы отпирать шкафы в доме, слишком маленький для калитки. Саша носит его в кармане, чтобы не потерять и обязательно открыть новую дверь. Это напоминает игру: сделай нужное действие – в его случае это сбор листьев – и обязательно получишь награду. Труд непыльный, неутомительный, перемежающийся заботой о доме и то и дело всплывающими воспоминаниями о том, как он жил в детстве. Саша проходит по дому ещё раз: коридор, кухня, гостиная, лестница на второй этаж. Там – ещё две спальни и туалет. Дом хороший, добротный, с основания построенный дедом и отцом – мастером на все руки. Саша рядом с ним всегда был до ужаса непрактичным и грезящим. Выучился на филолога. Там же, при университете, устроился на работу. Потом… О том, что потом, Саша старается не думать: сразу становится холодно и скованно, будто не в своём теле. Или по крайней мере, не в живом. Будто чувствуя, Жозефина соскакивает с кресла и начинает тереться о ноги, выпрашивая ласку. Саша не отказывает. И постепенно беспокойство уходит. Стремясь занять руки, он спускается в сарай, берёт лестницу и поднимает её обратно на второй этаж, ставит под чердачным люком. Главное – не упасть. Дрожащей рукой нащупав в кармане ключ, Саша вставляет его в замочную скважину и поворачивает. Раздаётся щелчок. Он механически напрягается, пытаясь удержать деревянную дверь, но она открывается наверх – как раз чтобы не прихлопнуть зазевавшегося домочадца. Саша ахает – крышка откидывается, позволяя подняться, он заглядывает внутрь и снова видит листья. Свежие, будто только опухшие, без тени пыли и гнили. Листья, старые вещи, открытое нараспашку окно. Он неверяще зарывается ладонью в горсть листьев и крепко сжимает их. Настоящие. И на отделении – новая фотография. Саша подходит к ней и тепло улыбается. Мама. Стоит, смотрит прямо в объектив, тепло улыбается – у Саши её глаза и отцовская улыбка. Рядом коляска. И он сам, серьёзный худенький малыш, тянуться куда-то вниз. К кошке. Фотография без подписи: только месяц и год. Спустившись за корзинами, Саша вдруг замечает включённый телевизор. Подходит выключить, но он сам собой меняется на второй канал, и в голову приходит мысль. Он же видел рогатку антенны. Может, если передвинуть её усики, то получится увидеть больше программ? Не то чтобы Саша очень любил смотреть телевизор, но вечером иногда хочется забраться с ногами в кресло и просто не думать ни о чём, кроме предсказуемых, но всё равно интересных серий Чипа и Дейла. Или Чудеса на виражах – Саша обожал его в детстве, а сейчас почти не помнит персонажей. Это несложно – теоретически несложно. Саша никогда не настраивал анкету сам и даже не наблюдал, как это делают другие, но в голове откуда-то теплятся чёткие образы. – Ещё немного, – говорит самому себе, когда невнятный шум внизу превращается в различимые реплики. Потом – по привычке собирает в корзины листья и спускается вниз. Заваривает во время рекламы какао, добавляет маршмеллоу, садится в кресло, сажает на колени Жозефину. Можно смотреть Тимона и Пумбу. За окном крапает дождь. Саша оборачивается к окну только на минуту, а когда возвращается взгляд в экран, Тимон смотрит прямо на него и вдруг говорит: – Проснись. Ты спишь. Саша моргает, трёт глаза, и картинка снова становится нормальной. Внутри поселяется тревога. Теперь он отворачивается специально, пытаясь снова поймать момент, но Тимон больше не пытается напугать его. Зато это же вдруг говорит Жозефина. – Саша, проснись. Ты скоро умрёшь. От неожиданности он сталкивает кошку с колен и вжимается в кресло. Экран расплывается, только бьётся в висках глухая алая мысль: п р о с н и с ь п р о с н и с ь П Р О С Н И С Ь Он выскакивает во двор. Бьёт себя по щекам, дёргает калитку. Закрыто. И только потом, обернувшись обратно к крыльцу, видит в опустевших корзинах тяжёлый латунный ключ. Замок поворачивается. Он выбегает в огород, подскальзывается на листьях, падает, нелепо всплеснув руками, и мир исчезает. Мир, сознание, понимание тела. Только плавно опускаются, покрывая двор, золотые осенние листья.

Конец.