Хочешь сладкого, Холландер?

Илья медленно облизывает ложку, прикрыв глаза в блаженстве. Янтарное лакомство тает, тягуче обволакивая губы. Он проводит по ним кончиком языка, слизывая щиплющую сладость. И смотрит на Шейна из-под опущенных ресниц, замирая… Шейн же кожей чувствует этот взгляд. Тёмный. Жгучий животной похотью. Вязкий, как капли мёда на прикушенных губах. Сметающий последние крохи терпения. Манящий поддаться желанию и вылизать греховно блестящие губы, чтобы ощутить контраст горячей кожи и нагретого янтаря, что украшает их. Альфа щурится. Втягивает щёки, с пошлым звуком собирая с ложки оставшиеся капельки. Снова томно прикрывает глаза, издавая долгий, урчащий стон. — Хочешь сладкого, Холландер? — усмехается он. Его лазурные глаза темнеют. В них гроза и золотые лучи Солнца переплетаются, порождая страсть. — Зачем же мучаешь себя, Шейн? Желаемое так близко! — Заткнись, Розанов! — шипит Омега. Зная, что терпит поражение. Илья тихо смеётся, зачерпывая ложкой очередную порцию. Мёд течёт по ухмыляющимся губам, пачкая подбородок. Подтёки окропляют грудь, раскрашивая кожу золотистыми созвездиями. Розанов расправляет плечи, разрешая каплям щекотать вздёрнутые соски. Утробный рык. Натянутая пружина со звоном лопается. Шейн больно сжимает руками шею, притягивая Илью к себе вплотную. Стул, на котором тот сидит, жалобно скрипит, едва не опрокидываясь. Но устоял. Выдерживая натиск. Шейн целует с дикой яростью. Кусает губы до кровавых трещин. Ласкает их языком, зализывая следы своей несдержанности. Наслаждается сладкой мягкостью под глухие стоны, касаясь горячо и нежно. Толкается в рот, кончиком языка теребя вибрирующее нёбо. Жадно посасывает нижнюю губу, ловя глубокими поцелуями довольное рычание. Дышит лишь чужими частыми выдохами, боясь потерять жаркие прикосновения хотя бы на миг. Но всё же им приходится прервать поцелуй. Омега, тяжело дыша, сдёргивает Альфу со стула и под его ошеломлённый вскрик подхватывает под ягодицы, рывком усаживая на дрогнувший стол. Он оставляет на приоткрытых в изумлении губах нежный поцелуй и скользит влажными мазками по горделивому подбородку, тщательно вычищая кожу от липких капель. Спускается к шее, осторожно покусывая лихорадочно дёргающийся кадык, ощущая кончиками губ дрожащие стоны. Ведёт напряжённым языком по твёрдым мышцам груди и настойчиво дразнит тёмные горошины, всасывая их в рот с развратным причмокиванием. Сосёт, кусает, лижет, оставляет на бледной коже алые засосы. Вслушивается в сдавленные стоны с кипящей ревностью и неистово терзает жалящими укусами, заставляя сорваться на крик. — Шейн, блядь! Я, конечно, сладкий, но не леденец, чтобы меня грызть! — выпаливает Илья и опять охает, чувствуя нестерпимый жар, растекающийся в груди. — Сам напросился, Розанов! ­– пожимает плечами Шейн. — Терпи! Желаемое ведь так близко! — хищно ухмыляется он. — Ох, блядь! Альфа рваными движениями зачёсывает свои русые волосы назад. И шире раздвигает ноги, обхватывая бёдрами талию Омеги. Впивается в пухлые губы, вновь вынуждая дышать собой. Обнимает ладонями шею и слегка сдавливает, ощущая на кончиках пальцев загнанный пульс. Криво усмехается, глядя в помутневшие от возбуждения и неосознанного испуга глаза. — Всё ещё хочешь сладкого, Холландер? — игриво вопрошает он. — Хочу…, — хрипит в его губы Шейн. Тело не слушается. Хочется заскулить от сладкой боли и рухнуть пеплом под ноги Ильи, настолько сильно горит каждая клеточка существа. Но… — Тогда — вперёд… Шейн плавно опускается на колени. Чувствует, как ступни Ильи ложатся ему на плечи приятной тяжестью и дрожит от удовольствия. Боксеры давно валяются где-то под столом. Склонившись, он мягко касается языком крупной головки, слизывая прозрачную каплю. А потом резко насаживается, вбирая всю длину. Ласкает мокрыми мазками пульсирующие вены, любовно вырисовывая каждую из них. Вкус мёда смешивается с запахом моря и земли. Долгие стоны Альфы переходят в рычащие крики. Его мощные бёдра берут голову Омеги в стальные тиски, фиксируя. Илья лениво покачивает ими, аккуратно проникая глубже. Ствол легко скользит по обжигающим стенкам. И они сужаются, трепещут, раздразнивают, подстёгивая вколачиваться грубее… Впрочем, Илье не нужно утруждаться. Шейн сам буквально рвётся на рожон, желая взять больше, почувствовать себя переполненным, разодранным в клочья. Горло саднит, дышать нечем, а он продолжает с упоением сосать, тонко постанывая. Двигает головой, с каждым толчком ускоряясь. Лижет яростно, самозабвенно, не пропуская ни сантиметра. Кажется, сходя с ума… — Шейн… Илья отстраняется, переводя дух. Бережно сжимает пальцами подбородок Шейна, заставляя поднять голову. Пристально смотрит в почти чёрные глаза, читая в них разочарование. — Будет ещё слаще! — обещает Альфа, накрывая губы грязным поцелуем. Соскальзывает со стола и поднимает любимого на руки, держа, как пушинку. Упирает в стену, создавая точку опоры. И забирает возмущённый ропот успокаивающим поцелуем. — Не торопись! Наслаждайся вкусом! Пальцы массируют вход, расслабляя. Давят, растягивая тугие стенки. Орудуют быстро, ловко, сгибаются, гладят, щиплют жаром, мучительно лаская невесомыми касаниями. Не дают улизнуть, не знают пощады. Шейн не может стонать. Кричать. Он задушено скулит. Елозит в руках Ильи, дёргает бёдрами, пытаясь получить ощутимую ласку. Но только трётся членом о живот. Бёдра болят, на коже наливаются синяки. А возбуждение крепнет… Пальцы исчезают. Шейн плаксиво хныкает. Бьёт Илью кулаками в грудь от досады. Ему мало... Илья снова смеётся. — Не кипишуй, Холландер… И входит в него двумя длинными ударами, выбивая из лёгких весь воздух. Вжимает трясущиеся бёдра в бока и начинает двигаться злыми толчками, распирая всё сжавшее его нутро. Кусает шею в такт гневным рывкам, клеймя каждый доступный лоскут. Лижет припухшие губы, награждая жгучим поцелуем каждый слетевший с них стон. Беспощадно ласкает, посылая по всему телу Шейна крупную дрожь. Ощущает, как он обнимает его всем своим существом, позволяя погрузиться в себя с головой… Шейн кончает, не прикоснувшись к себе. С гортанным криком. Оставляя на месте янтарных созвездий очертания Млечного пути. Альфа прижимает к себе повисшего на нём Омегу, слушая его свистящее дыхание. Мягко целует взмокший лоб, улыбаясь невнятному бурчанию. — Мы с тобой пиздец липкие! — бормочет он. И уносит уставшего любимого в душ. Мёд ещё остался… А значит впереди у них ещё много сладких вечеров…

Когда я прикасаюсь к тебе губами,

Я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь,

Ты умоляешь меня.

Когда я прикасаюсь к тебе губами,

Я слышу, как твой голос всю ночь отдаётся эхом для меня,

Малыш, умоляй меня...