Сирень

      В Питере наконец наступило тепло. Ветер гулял по светлым улочкам, облетал машины, мчащиеся куда-то по своим делам, гладил по щекам ходящих везде туристов, трепетал молодые, только-только выросшие листочки на оживающих после долгой, затянувшейся зимы деревьях.       Илья радовался, как ребенок, абсолютно забыв о том, что он, вообще-то, взрослый человек. Хотя, какая к черту взрослость, мозги и адекватность, когда вокруг царит весна, хоть и поздняя, зимнюю куртку он наконец сменил на легкую кофту, а засыпал под нежные поцелуи и крепкие объятия? Вот именно, что вести себя, как подросток — это его истинное предназначение. Особенно рядом с Гуменником.       За них отвечал мозгами именно Петр. Почему? Ну, просто если Малинин находился рядом с ним, то ему ума хватало только на яркие, лучезарные улыбки, внезапные приливы дичайшей нежности и зажимание по углам. Без нежности. Но зажимание по углам были. Не суть важно, как смотрел на них Влад, который уже просто научился безмолвно реагировать на то, как Илья строил глазки Гуменнику. Дикиджи свои же закатывал и делал вид, что его сейчас вырвет. Однако ни Петя, ни Илья не замечали Влада, и просто миловались вдвоем. Влад беззвучно всплескивал руками.       Малинин довольствовался этой редкой неделей в тишине и спокойствии, потому что он правда нечасто чувствовал себя так хорошо. Настолько, что аж щемило сердце, что от нежности и любви голова шла кругом. Илья был настолько доволен жизнью, настолько прилип к Гуменнику, не отходя ни на шаг, что забыл уже, что мир вне Санкт-Петербурга существует.       Может, оно и к лучшему, потому что в данный момент времени у фигуриста не было вообще никаких проблем. Только смеющийся отец в трубку. А так ничего, в целом. Ну, еще не проспать с утра на тренировку вместе с Петей, который сбил себе режим в крах, теперь ругаясь из-за этого на Илью. Малинин же сцеловывал всякое шутливое раздражение, и они опаздывали еще на тридцать минут, появляясь уже к середине тренировки. Зато, как говорил Илья, довольные. Вероника Анатольевна искоса смотрела на то, как они с Гуменником пьют из одной бутылки, как флиртуют друг с другом буквально не переставая, отводила глаза и делала вид, что ничего этого нет. Еще чуть-чуть, и она бросит тренерскую карьеру и уедет в закат, оставив этих «питерских» миловаться друг с другом.

***

      Малинин стоял у СК «Юбилейный». Смотрел на то, как майское теплое солнце светит сквозь листья деревьев, смотрел на то, как идут куда-то люди, неспешно впитывая в себя этот теплый, приятный воздух, как губка. Было хорошо. Петр стоял рядом и о чем-то разговаривал с Владом по телефону. Илья не особо вслушивался, потому что не видел в этом сильно смысла. Ему по душе было наблюдать за тем, как темные волосы струятся по плечам, как развевает их ветер, как в них играются лучи солнца.       За три с половиной месяца он никак не мог налюбоваться. Мечтательно вздыхал, прижимаясь к чужой груди, сладко целовал, смотрел своими голубыми, абсолютно влюбленными глазами в каре-зеленые напротив и улыбался так счастливо и так ярко, что у Гуменника перехватывало дыхание.       И вот сейчас Малинин снова залип. Пялился, как девчонка пятиклассница пялится на выпускника на последнем звонке, запоминая все черты, какие только можно было запомнить. У Ильи не хватало слов, чтобы описать все, что он чувствует, когда просто рядом с Петей находится, не хватало слов на то, чтобы просто примерно сказать, насколько сильно он влюблен. Ему кружило голову, он был готов на колени перед Петей упасть или умереть в его объятиях. Он уже даже не знал, что лучше, потому что каждый из этих вариантов ему был по душе. Потому что там был Петя.       Гуменник, даже не задумываясь, стоял и смотрел на растущее дерево сирени. Или это был большущий куст. Петр не был силен в биологии. Зато был силен в любви к Илье, был уверен в ней процентов на сто десять, учитывая то, что он даже в самых стабильных прыжках своих уверен так не был.       Идея в голову пришла быстро, загорелась, словно лампочка. Петя улыбнулся, краем глаза заметив, что Илья куда-то смотрел задумчиво сквозь него, и Гуменник, все еще разговаривая с Владом, который вещал ему что-то про то, что тренировка — говно и что все злые и всех надо посадить на кол, потянулся за гроздью фиолетовой, насыщенной сирени, сорвал маленький черенок, привлекая внимание Малинина. Петя повернулся к нему и протянул свой презент, улыбнувшись.       Илья с радостным недоумением кивнул, вскинув брови, аккуратно взял веточку пальцами, смотря на красивые цветки. Прислонил к носу, не отрывая взгляда от Пети, улыбнулся ему в ответ, потянувшись за поцелуем. Гуменник выставил руку, потом показал пальцем на то, что он все еще разговаривает и покачал отрицательно головой.       Фигурист фыркнул, тряхнув светлыми кудряшками так, что они упали на лицо. Петр прыснул, уже оправдываясь Дикиджи, что он это не над ним. «Видимо, есть почему», — с досадой думал Илья, крутя в руках сирень. Он делал это с такой осторожностью, стараясь не повредить цветки, что Гуменник невольно сам расстроился, что прямо сейчас поцеловать Малинина не может.       Плюнув на все приличия и правила, как обычно он делал это по ночам, лишь успевая Илье рот закрывать, чтоб они соседей не разбудили, Петр быстро наклонился, коснулся губами теплой, мягкой щеки и подмигнул смутившемуся Малинину. Ага, конечно, пусть не строит из себя недотрогу. Пусть он да, расскажет, ага.       Петя показал на него пальцем, мол, жди здесь, и отошел подальше, потому что мог сорваться и поцеловать его еще разок. Или не разок, но Илье всяко мало было, он хотел больше, быстрее и прямо сейчас. Особенно, когда Петя перед ним стоит такой красивый. И нежный. И подарил ему цветочек. Ну что за школьная (Илье, блять, 22) милота и быстрое биение сердца о грудную клетку, ну слов нет.       Сморгнув наваждение, Малинин попытался скрыть озарившую его лицо улыбку, но не получилось, поэтому он, подставив лицо прохладному ветру, позволил себе расслабиться еще сильнее, буквально растворяясь в этом дне, в этом моменте, таком чувственном и по-настоящему счастливом.       Он чуть не ругнулся матом, русским матом, когда его окликнули. — Илья, — подбежала улыбающаяся Софья, — как дела? У Пети тренировка что ли скоро? — Yeah, — отозвался фигурист, — только узнали, что Вероника Анатольевна will be a little late. Решили тут will stand, прогуляться. — А, — протянула Муравьева, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос, — я поняла. Что это? Деревья нам тут рвешь? — девушка улыбнулась и выругалась от того, что снова подул ветер, разрушив ей всю прическу. — В Америке сирени нет, вот ты к нам приехал нашу рвать? — God, — цокнул Малинин, шутливо закатывая глаза, — ничего не знаю. I need it, actually, — поднял он указательный палец вверх, — подарили. — Да ну? — вскинула Соня брови, улыбаясь, — Реально? — Really, — кивнул Илья, опуская взгляд на веточку с цветами, — а что такого? — Нет ну.. — протянула девушка, переводя взгляд на дерево, — просто.. ты не знаешь значение цветов? — Да нет, — Илья пожал плечами, засовывая другую руку в карман черной кофты, — я таким не интересуюсь. Does that mean anything? — Это что-то значит, — утвердительно кивнула Соня, срывая себе тоже маленькую веточку, — сирень принято только раз в жизни дарить. — Why? — вскинул брови Малинин, переводя взгляд на ходящего с телефоном возле уха Петра, — The flower is beautiful. Почему раз в жизни? — Так, принято дарить первой настоящей любви, — она пожала плечами, грустно улыбаясь, — ты правда не знал?       Илья застыл, смотря в ту сторону, где стоял Петр. Сжимая веточку сирени, стараясь не повредить чашечки цветков, Малинин моргал, пытаясь понять, насколько сильные чувства его обуревают. И готов ли он задушить Гуменника в объятиях.       Вмиг стало так хорошо, так свободно, что сердце даже забилось чаще. Фигурист повернул снова голову на Софью. Она, наверное, заметила его состояние, потрепала по плечу, выкинула веточку куда-то на асфальт, сказав, что ей пора домой. Муравьева поправила на плече спортивную сумку и пошла куда-то к станции метро.       Илья свою веточку не выкинет. Засушит между страниц какой-нибудь пыльной книги и положит в место, куда до нее никто не доберется.       Слишком дорога была ему эта первая, настоящая любовь.