Истории из дурки №3

«Он был безумен, конечно, но в нем жила та потрясающая искра, которой нет у большинства нормальных людей. Он просто не умел жить медленно и скучно».

Джек Керуак — «В дороге»

Таня живет в соседнем от больницы здании, и входит сюда как к себе домой. С ноги открывает дверь тапком. Персонал и охрана ее встречает торжественным «Здравствуйте, Татьяна!», прослеживаются шутливые тональности. Сама Таскаева это описывает так: «Я сюда прихожу, — ничего не объясняю. Прихожу — ложусь». В то время как остальных могут мотать по регистратуре, провожают от этажа к этажу и следят с некоторой подозрительностью за закрытием дверей, — Таня перемещается свободно. Таня у меня женщина боевая. Можно сказать, живая легенда. О ней можно рассказывать часов десять подряд и не устать, хотя всех ее баек конечно не упомнишь. Она без конца их травила — опасные, дикие, захватывающие дух. У меня после них челюсть валялась на полу. Но, сука, хоть убей — уже не помню ни одной. Дневник в этом месте выглядит так, будто из него вырвали с мясом огромный кусок и пустили по ветру. Именно это упущение заставляет меня кусать локти и жалеть о том, что я вообще пью какие-то препараты. От тех рассказов осталось главное — ощущение. Ощущение, что вместе мы с ней — самая безумная комбинация из возможных. Безумная даже для дурки. «Ты заебала уже, хватит меня смешить. «Пусть слезает мразь» (я про шелушение кожи на носу, вырвалось)». — Ее распирает от смеха минуты три. «Не соскучусь с тобой, как съедемся. Я серьезно, Юль, переезжай ко мне. 5к в месяц с тебя аренда, комнату сдам на Урике. Мужиков своих в дом не вожу, ты знаешь — дверь у меня железная, ни одна двустволка не пробьет. Как говорится, дверь на клюшку. Ремонт я уже сделала на кухне. Место для вещей есть, — бери все, что нужно. Где меня искать по выписке ты уже выучила — соседний от дурки дом, первый этаж, FixPrice.» «Люблю-люблю, так что блюю» — про таджика Азика, ее бывшего. На самом деле Таня все еще о нем вспоминает. Он уехал на родину и забрал с собой их 16-летнюю дочь. Еще в день поступления соседнюю от меня койку — по правую руку — занимала веснушчатая тоненькая девушка. Так сразу и не скажешь, сколько ей лет. Зеленые глаза поблескивают детским озорством. — Смотри, какие у меня червячки на пижаме. — Таня теребила пальцем непонятного назначения веревочки на своей сорочке и шаловливо улыбалась. Тогда мы не особо общались. Я считала ее истории о перестрелках, поножовщинах и драках — бредом или преувеличением. Узнав ее поближе, я поняла, что ошибалась. Она показывала мне несколько шрамов от ножевых ранений. Большую часть времени мы с Таскаевой складывались пополам от смеха: «Юлька, блять, перестань меня смешить!» Шабутной ее характер и моя тяга к себе подобному быдлу, но жизнелюбивому и глубоко душевному быдлу, свели нас точно звезды в небе начертили. Оказалось, она вдвое старше меня, но разница в возрасте нас нисколько не смущала. Я видела в ней самого безбашенного своего друга, готового ко всему. Настоящего друга. Болтая со мной, Таскаева обычно выкидывала разные безвредные фокусы и подшучивала надо мной. («Чего материшься, малолетка?»). Словом, мы кривлялись и ёрничали, наглели и в шутку дрались. Наверное, со стороны мы с Таней казались двумя детьми, по ошибке запертыми во взрослом пограничном отделении пнд. Рядом с ней не было места страху или тревоге, только приятный спазм диафрагмы от долгого смеха и ощущение уверенности: ты не один. Даже если Таня просто рядом — валяется в койке и сладко посапывает, а я сижу у нее на тумбе и болтаю ногами. С ней хорошо. Впервые увидев ее слезы, я перепугалась. Таскаева шмыгала носом и куксилась, глядя в зарешеченное окно покрасневшими стеклянными глазами. Мне было боязно даже тронуть ее, но я все же с опаской положила руку на ее худое плечо и тихо позвала: — Тань? У Тани проблемы с печенью, и иногда ее рвет по несколько раз на дню. Ей нужна дорогостоящая операция. Сейчас таких денег нет. И вряд ли когда-нибудь будут. Таня шепелявит, — у нее сгнили почти все зубы, но к ее улыбке я отношусь с искренним обожанием. Тетки из персонала прозвали ее Танюха Соленое Брюхо, потому что у Тани, несмотря на ее худобу, странно-округлый лягушачий живот. Это точно связано с печенью, поэтому Таскаева очень болезненно реагирует на подобные шутки. Собственно, это и была причина ее слез. 24 числа Таня успокаивала меня во время моей истерики; я ткнулась ей в живот — обняла. Мы были друг другу опорой, не просто веселой компанией. На следующий же день, в пятницу, в холле поставили телек. Играла музыка. Песню я вряд ли когда-нибудь вспомню, но, увидев Таню подпевающей, я начала танцевать тут же. Не сдерживаясь, как умела, дурачилась. Подойдя друг к другу, мы плясали уже обе. Я взялась за ее тоненькие руки, и Таня затянула любимую песню, кружась со мной в исключительной вспышке этого чистого, контрабандного счастья. В этих стенах годами не видели музыки, фильмов, дискотек и домашней еды; — хотя при прошлой заведующей все было иначе. Я бы не отважилась сказать, что кроме нас с Таскаевой кто-то мог себе позволить эдакую наглость — танцевать, раз вздумалось. Так пациентки и сидели на стульчиках, молчаливо и стеснительно глядя в экран. Вскоре случился с нами вполне обоснованный карантин. Танька держалась долго, но в итоге бронхит сморил и ее. Проснувшись с утра, она застонала что-то невнятное. Я опередила: — Че, хуево тебе? Сильно? Приложив тыльную сторону ладони к ее лбу, я разочаровано цокнула и вернулась к ее койке с намокшей влажной салфеткой. Не входило это в мои планы, — карантин означал, что нас совсем скоро разделят. Карантинная седьмая палата была самой маленькой в пограничном отделении. Таскаеву разместили прямо возле входа. Захаживала я туда чаще, чем к себе. К тому же, ее соседка была чудеснейшей из людей. Жукова — бывшая учительница русского и литературы, о которой я напишу чуть позже. Рядом с седьмой палатой по случаю карантина поставили столик, более походящий на школьную парту, — больные теперь питались отдельно. Впрочем именно эту парту мы использовали с Н. Жуковой для игры в уголки (она научила меня играть), затем для письма и общения. Вдруг Танюшка вышла из палаты. Ее челка и русые волосы разметались после сна, и мне очень хотелось потрепать ее по голове. Выражение лица ее подсказывало: делать этого не стоит. — Мне плохо. — Просипела она, и я притянула ее к себе, кладя подбородок на макушку. Как ребенка укачивала 37-летнюю женщину. В Тане числилось всего полтора метра взрослости. Я гладила ее по голове со всей нежностью, на которую вообще способен человек. Очень жду, когда она пойдет на поправку. Выпишут ее еще через два месяца — в июне. Возможно с моей помощью ей будет проще (или хотя бы веселее) пережить это муторное состояние. Бронхит — дело серьезное. Я стараюсь делать, что могу: набираю ей воды, ношу в постель. Еще спиздила целый рулон туалетной бумаги, чтобы Таня могла использовать его в качестве салфеток. Мои влажные салфетки брать она отказалась. Тем не менее она как-то призналась: «Спасибо тебе, Юль. Ты настоящий друг. Если ты заболеешь, я буду так же о тебе заботиться». «Я серьезно, переезжай ко мне»… Вообще, мне изначально думалось, что Таскаева не умеет быть серьезной. Но в такие моменты я вижу ее осунувшееся лицо и тут же вспоминаю: передо мной все еще взрослый, уязвимый человек. Просто теперь это был мой друг.