Истории из дурки №3

Вторник. Помыться мне так и не удалось, хотя я заранее договаривалась об этом мероприятии. Оказалось, использовать государственную горячую воду — великое расточительство. Мария В. высказала мне без скромности: «Жопу дома будешь мыть, а сейчас извольте выписываться». Меня сопроводили на первый этаж, к регистратуре. Вокруг сновали чересчур занятые медсестры и заведующие. Очередь к трем окошкам стояла и изнывала от всеобщего негодования. — Была бы у вас запись по талонам, проблем бы таких не было, — так выразилась женщина в годах, мучившаяся неподалеку от нас. Лишь я одна сидела и болтала ногами от безделья, рассматривая информационный стенд. На доске почета висела фотография Эльвиры Викторовны. Всюду слышалась тихая ругань. Санитарочка с двумя парами очков на голове, с которой я спустилась, поторапливала работниц регистратуры. Казалось, она ждала моей выписки не меньше, чем я сама. Наконец, бумаги были готовы, — меня прикрепили к больничной базе, молодой психиатр выдал мне рецепты и велел явиться через десять дней на прем. Мы вернулись за вещами, изъятыми у меня еще в середине апреля. — Че никто не забирает тебя? — Дородная повариха, что приволокла мою верхнюю одежду, по-доброму усмехнулась. — Некому, все заняты. — Я склонилась к мешку, в который были небрежно скинуты все куртки пациентов. — Так куда ты одеваешься, на улице жара. — Семнадцать градусов, — Марина Владимировна болтала по телефону, но отвлеклась на нас. Я без колебаний сунула ветровку и шарф в пакет КБ, к остальным моим скромным пожиткам. — И что передачек у тебя не было? — Сотрудница столовой явно пребывала в хорошем расположении духа. Я ей понравилась хотя бы тем, что сумела рассмешить: «Марина Владимировна пожалела на меня государственную воду». «Да ты что! Вот паразитка!» Все это шутки конечно. На самом деле Марина Владимировна женщина достойная и справедливая. Пусть лицо ее всегда остается уверенно-уничижительным и злым, шутит она превосходно и дурного никому не желает. Я успела ее зауважать как человека и как медсестру. — Ты отсюда выйдешь, займись делом. Дурь из башки помогает выбить тяжелый труд. Нет у тебя серьезного диагноза, чтобы по психиатрам бегать. Или замуж выйдешь?

***

— Люду выписывают? — Меня как обухом по голове ударило. Не могла себе представить, чтобы мою Людочку выписали так скоро, да еще и в один со мной день. — Только если ты ее с собой возьмешь. Если не возьмешь, — тут останется. Марина Владимировна смерила меня строгим взглядом, лицо — каменное изваяние, ни намека на улыбку или смех. Я позволила себе в голос. — Она же совсем не соображает, куда ее? — Родственники есть, заберут. — Я подумала… Тут есть и те, что без семьи. — Юля, у нас не приют и не хоспис. Здесь не живут.

***

Мы в третий раз энергично поднимались по лестнице с Татьяной Михалной. Я то и дело косилась на ее белую футболку, выглядывающую из-под серого форменного костюма санитарки. Принт черного черепа с рогами улыбался мне в ответ. — Не тревожься сильно ни о чем. Все идет своим чередом. — Она открыла передо мной железную дверь и вошла в отделение следом. Я слишком поздно поняла, что обе они дали мне своего рода напутствие, доброе слово в дорогу. Не стану скрывать, — я бы хотела попрощаться с Натальей Сергеевной и Эльвирой Викторовной, но была не их смена. Мне совсем не грустно уходить. Солнечный, переменчивый май. На Урале теплеет. Я стою на ступеньках, спиной к главному входу больницы. Ветер смело и беззастенчиво треплет мои остриженные волосы из стороны в сторону, в них уже заметалась свежая никотиновая гарь сигарет с кнопкой. Оглядываться я не спешу. Дышу полной грудью, уперев взгляд в изученное до мелочей бетонное ограждение, окаймленное колючей проволокой, — на нем яркими красками изображены пчелы и красные маки. Жизнеутверждающе. Я помню каждую плитку, каждую трещинку по одной простой причине: наблюдала их из-за решетчатого окна второго женского отделения. Острого, Пограничного; словом, из всех окон больницы, выходящих на улицу Калинина. Меня выписали в одиннадцать утра и вышвырнули с напутственными словами — вперед и с песней. В таких местах на скорую встречу не надеятся. Не прослезятся и даже не попрощаются, через месяц и думать забудут, коли не явишься на порог вновь. Первым человеком, которого я решилась поставить в известность о своем условно-досрочном освобождении стал мой психотерапевт. Ее искреннее беспокойство и готовность созвониться завтра же приятно окатило грудную клетку теплом. Подумать только. Ведь это она совсем недавно убеждала меня: лечь в больницу было бы весьма кстати в моем положении. Однако никто из нас не был готов к тому, что придется отмерять время от понедельника к пятнице — от звонка до звонка. Только одному человеку, пять минут, ни больше ни меньше. Никто из нас не подозревал, что меня запрут в палате с десятком незнакомых женщин с шизофренией в первый же день после госпитализации. В сущности меня ничто не тревожило на данный момент, — долгожданная выписка свершилась. Я точно знаю, тем же вечером меня ожидают самые близкие лица: общажные и не только. Моя свора, моя съемная квартира на Пионерке, излюбленная кухня, где мы по очереди пьяные слизывали пролитое игристое с ложбинки меж грудей — у одной из… девчонок. Кухня та, видавшая виды, какие не снились и моим шизофреникам, тоже ждала моей выписки. Там стоял, брошенный, мой трон и среди свечей, — в углу, — затесались потрепанные полупустые матрацы из-под таблеток. Нейроны в моей черепной коробке еще подчинялись обратному захвату серотонина, — утренняя доза антидепрессантов справлялась со своей задачей. Похоже, ремиссия. (О начале маниакальной фазы думать пока не приходилось, с тем количеством колес, что я принимала ежедневно в течение своей отсидки). Я прикурила вторую сигаретку и с наслаждением затянулась. Мама перезвонила точно ко времени: — Наконец-то тебе можно звонить в любое время, в любой день. Как же я рада. — Ее голос впервые за месяц благоухал неким довольством и надеждой скорой встречи. — Ты приедешь-то когда? Я очень соскучилась. — Я тоже, мам. Через неделю уже буду в Перми, 12-го. Как раз вы вернетесь из Демидково. Широченная улыбка самая собой обнажила ряд ровнехоньких зубов, — я была точно ребенок, почти дождавшийся встречи с первым и самым важным человеком в жизни. Мама «услышала и пришла». Мы коротко наметили планы на предстоящую неделю моей отчасти деловой поездки в родной город, выписку и продолжение медикаментозной терапии. Я воспряла духом и заказала такси до съемной квартиры. По пути пополнила контактную книжку сотового и была этим крайне удовлетворена. Знакомства из дурдома тоже бывают не лишними, в этом нет сомнений. Впереди меня ожидал разгар маниакальной фазы, постоянные звонки терапевту и самый страшный из кошмаров наяву.