Новая Муза

Её зелёные, можно сказать изумрудные, глаза смотрели на мир всегда через призму оптимизма и доброты, даже если этот мир за все её девятнадцать лет только и делал что избивал, втаптывал в грязь, не ставя ни во что. Сейчас они смотрели на Доуму с животным страхом, отчаянием и чем-то ещё, что Высшая Луна впервые не могла определить, как бы он ни старался. Но это что-то заставляло сердце — или то, чем оно когда-то было — демона сделать ровно три стука, а потом снова затихнуть в мерзком молчание в груди, возвращая на место ту самую липкую пустоту, которую он не мог заполнить никак: ни когда был человеком, ни когда стал демоном. Эта пустота ныла, тянула, но она не мешала, никогда не мешала, пока на пороге его храма не появилась хрупкая девушка с слезами на глазах, держащая в руках белую — серую из-за грязи, но это ненужные детали — пелёнку, из которой доносился детский плач. Её тело, которое сейчас вызывало у Доумы только хищное восхищение, тогда было покрыто синяками и царапинами — видно, добиралась она до сюда очень не лучшими путями. Последователи его культа всегда были лицемерными людьми. Они мерзкие, отвратительные, делали вещи такие, что даже Сатана — если бы он существовал — не принял их, но они наивно надеялись, что, помолившись несуществующему Богу, смогут после смерти попасть в Рай. В каком-то смысле попадали, через желудок Доумы, конечно, но разве это нельзя назвать неким Раем? Ни боли, ни мучений — это всё то, о чём они мечтали, о чём всё время говорили, о чём думали, засыпая. И Доума это дарил, потому что, как никак, он должен был поддерживать образ того, кто сможет позвать Бога и помиловать их, бедных и несчастных тупиц, пусть даже таким довольно извращенным способом. Но Котоха не была тупицей — да, она глупа и наивна до ужаса, но зато она всегда была честна в своих эмоциях. Она прибежала в храм не с целью искупиться в своих грехах — их не было, она хотела спасти то самое уродливые создание, которое кричало каждую ночь, не умея засыпать без материнского тепла и её мелодичного голоса, которым она пела свою колыбельную. Доума готов был покляться, что будь он более наглым то точно просил бы повторять Котоху эту песню снова и снова, пока она не начнёт раздражать его — а она, как парадоксально, не раздражала. Наоборот, колыбельная каждый раз заставляла Высшую Луну застывать на месте, вслушиваясь в слова, которые она вкладывает в эту песенку. Она пела о любви к нему, о том, что защитит его любой ценой. Эти слова были ложью, но такой сладкой и твёрдой, что даже Доума — само воплощение слова «ложь» — невольно усмехался, находя в этом забавную иронию. Иноске не запомнит эту колыбельную, она бессмысленна и ненужна, но Котоха всегда отмахивалась, даруя лидеру культа «Вечного Рая» свою лёгкую улыбку: —Не запомнит колыбельную — запомнит моё тепло, это важнее. Это предложение засело в голове демона надолго, заставляя чуть ли не каждую ночь задумываться о странном чувстве где-то в районе груди. Он не хотел убивать Котоху, он через две недели понял, что хочет оставить её подле себя, как питомца или как редкое растение, которое он готов был поливать всю её жизнь до самой смерти. Её красота, которая не была изощренным способом показать свою уникальность, а лишь даром природы, которого она не стеснялась, заставляла выглядеть на фоне других женщин в культе чуть ли не божьим ангелом. Её умение петь таким голосом, от которого, казалось, даже сама земля застывала на месте, не смея нарушать этот момент. Её любовь, которая принадлежала маленькому существу, которое сейчас даже не понимало, что это за женщина, которая кормит его грудью и всякую ночь успокаивает его. Весь этот коктейль положительных качеств заставил Доуму отложить мысль о её смерти насовсем, но сейчас, стоя над ней и прикрывая свою нижнюю часть лица веером, он чувствовал лишь разочарование. Разочарование? Абсурд. Доума родился без эмоций, он был рождён быть богом, которому поклоняются, которому беспрекословно верят и доверяют каждый момент их жизни. Доума родился ради того, чтобы все глупцы Японии считали его наивысшим существом в стране, который в силу своих способностей может поймать связь с самим Богом, который простит все их грехи. Когда же Котоха смотрела на него с взглядом, в котором читалосл что-то смешанное, Доума не мог не почувствовать это разочарование. Он не хотел пугать эту девушку, слишком безвкусный был запах её страха, слишком до физической боли ненужным и отвратительным. Доума уже дважды пожалел о том, что произошло, — нет, не о том, что он кого-то убил, а о том, что он позволил увидеть это той, кто должна была видеть другую сторону этого культа, даже не задумываясь о том, почему одна дверь в коридоре всегда находится в взаперти, а несколько девушек — тайным образом исчезали. Он всегда смотрел на Котоху, с первого дня её появления в храме. Сначала как на диковинку, потом — с обожанием, граничащее с одержимостью и чувством, которое сложно было назвать "любовью", но чувство, которое заставляло его лёгкие непривычно сжиматься каждый раз, как он слышал её звонкий смех. Котоха так сильно прижимала к своей груди Иноске, что тот волей-неволей издал жалобный писк, заставив её материнский инстинкт, которого на самом деле никогда и не было, среагировать быстрее, и она, чуть ослабив хватку, легонько покачала его, успокаивая ребёнка. Этот жест почти животного материнства работать на пределе даже перед лицом хищника, который пусть и не хотел её убивать, но выглядел ужасающе, выглядел просто потрясающе. Она не боялась за себя — это Доума с лёгкостью понял через минуту, как она увидела мёртвые тела девушек, она боялась за своего сына — за этот вонючий, ущербный и беспомощный комок плоти, который как-то раз дёрнул волосы Высшей Луны с недетской силой так, что его шляпа в виде короны упала на пол с громким звуком. Это резкое, ненужное воспоминание, которое Доума по-хорошему должен был забыть, но он не смог выкинуть этот момент. —Котоха, я же тебе уже сказал, нет смысла бояться, — его голос был тягучим и медленным, обычно он таким одаривал своих жертв перед их смертью, чтобы усыпить их бдительность, но Котоху он правда хотел только утешить, — разве мои слова для тебя ничего не стоят? Разве я когда-то нарушал свои обещания, которые давал тебе? Он с грацией кошки сложил свой веер, убирая его за пояс, и сел на одно колена перед девушкой, которая лишь сильнее вжалась в стену храма, словно пытаясь слиться воедино вместе с этим здание. Доума почувствовал непривычную тошноту от того, что она коснулась своей красивой зелёной юкатой стену, которая была трижды испачкана кровью. Это было неправильно. Блеск от луны отразился в его разноцветных глазах, заставив их сверкнуть в полутьме комнаты, которая хранила свои тайны. Котоха ничего не ответила на его слова, пытаясь сдержать дрожь, которая проходилась по её телу с удвоенной силой. Доверие, которое она выстроила с Доумой на протяжении своего проживания в храме сейчас постепенно разрушалось. Она всегда считала его милым и добрым парнем, который иногда игрался с Иноске, когда сама она выдыхалась и уже чуть ли не на ходу спала. Доума в её жизни стал единственным человеком — или тем, кем он был, —, который впервые отнёсся к ней по-хорошему. Он не бил, как её муж, не кричал и не называл её "грязной шлюхой", как свекровь. Он просто был рядом, даря одним своим присутствием иллюзию безопасности. Он подарил ей и кров, и еду, и защиту от этого грязного мира, который почему-то не захотел сохранить этот прекрасный своей почти детской невинностью цветок по имени Котоха. —А, Котоха? Разве я тебе когда-то лгал? — спрашивая это, на его губах играла его обычная улыбка, хотя в голосе порезалась непривычная для него сталь, — если ты попытаешься уйти, я тебя даже держать не стану, потому что ты всё равно вернёшься ко мне. Куда ты пойдёшь? Вокруг горы, леса, волки — далеко не убежишь, умрешь быстрее, — издал смешок Доума, наклоняя голову чуть набок, считывая эмоции на бледном от испуга лице девушки, — а в деревню не вернёшься, слишком уж жалкая история побега: не смогла сохранить семейный очаг, сбежала от "любящего" мужа, так ещё и ребёнка украла — кому такая сдалась? Его слова были жестокими, но правдивыми, потому что именно в сейчас Доума не хотел лгать, не было смысла — и Котоха поняла это ужасно быстро. Очередной вопрос Доумы останется без ответа, потому что ответ уже давно лежал на поверхности. У Котохр не было выбора с самого начала — с того момента, как она перешагнула порог дома, как она впервые исполнила ту колыбельную. Выход в лабиринт, в который она зашла, захлопнулся сразу, оставляя только единственную тропинку её судьбе. Её сопротивление, её внутренняя борьба были неирочнино райским наслаждением и, одновременно, мучением для Доумы. Смотреть на то, как она взвешивает все "за" и "против", и всё же медленно, обречённо опускает плечи, нехотя соглашаясь с его условиями. Ей было противно — да, безусловно, чувство отвращения прямо таки читалось в её глазах. —Ты..убил их, они же тебе верили...— произнесла Котоха своим тихим, дрожащем голосом, который резанул слух Доумы, заставив его внутренне скривиться от странного ощущения неправильности. Она не должна была бояться, её голос не должен был дрожать. Ему не нравилось это ощущение в районе груди, которое напоминало о том, что когда-то давно был кем-то на подобии человека, пусть и без эмоций. —Верили, дорогуша? — посмеялся Доума, накручивая на когтистый палец прядь своих можно сказать блондинистых волос, — верят в Бога, а мне лишь доверяли — я их, считай, не обманул, подарил то, о чем они молились каждый день — о спокойствии, об окончании их мучений. Это и называется быть проводником к Богу для глупцов, Котоха. Это до философиского вопроса о смерти неправильно. Неправильно сразу падать в руки существу, который при тебе убил несколько женщин, неправильно доверять тому, кому поклонялись многие глупые люди, считающие, что попадут в рай. Но можно ли попасть в рай, будучи самым мерзким и отвратительным человеком? Котоха явно не была таким человеком, но это все равно было неправильно. Но что делать, когда другого выхода больше нет? Что делать, когда единственное безопасное место в объятиях у хищника? --------------------------------------- —Ой-ой, куда убегаешь? — почти мурлыкал Доума, в два шага догоняя Иноске, который в свои-то девять месяцев уже с лёгкостью выбирался из корзинки и быстро уползал в такие углы, из которых его потом век не достанешь, и приподнимая его над полом, прижимая к своей груди, немного укачивая. Мальчик тут же активировался, начав дёргать волосы Доумы с той детской любознательностью, которая досталась ему от матери, которая сейчас отдыхала в своей комнате. Иронично, что именно прикосновение демона в бессонные ночи успокаивало ребёнка, погружая его в мир сновидений и не нагружая и так уставшую Котоху. Прошло три месяца с того разговора, страх никуда не делся — да и Доума не просил его убирать, главное, чтобы она не пыталась сбегать, потому что это было бы бессмысленно. Она бы умерла, Иноске умер — и никто не получил никакой из этого выгоды. Пустота в груди Доумы никуда не делась, она только всё тянулась и тянулась, как чёрная смола. Тогда, при раскрытие его настоящего нутра, который он по плану хотел скрывать до скончания её дней, Доума впервые по-настоящему боялся. Боялся её отказа, потому что при таком раскладе он останется один на один с этим ощущением, которое не вписывалось и никогда не будет вписываться в его картину мира. Но она не отказала, не могла, потому что хотела лучшего для сына, потому что Доума не врал, он и вправду был защитой от нападок со стороны злодейки-судьбы. Его любовь — или чувство, которое по описанию походили больше, чем слово "одержимость" — была извращенной, странной, вывернутой наизнаку, и это было неудивительно. Демоны не могли чувствовать, демоны не умели чувствовать, они были созданы для одной цели, которую преследовал их господин, имя которого являлось запретным плодом для большинства демонов, но только не для высших лун. Он не заставлял, не требовал, не держал насильно, не, упаси боже, прикасался к ней с похотливым желанием — Доума не был уверен, что демоны могут чувствовать это по-настоящему, имитировать-то, конечно, могут все. Он просто был рядом, давил своим присутствием морально, заставляя остаться рядом с собой, потому что иначе никак. Иначе смерть. —Споешь мне, Котоха? — спросил он с полуулыбкой, поворачиваясь к девушке, сидящей на кровати, которая расчесывала свои и без того прямые волосы. Она перевела на него свой взгляд, в котором теперь не было видно страха, скорее человеческое понимание и ненужная жалость к существу, который так и никогда не почувствует настоящие эмоции, никогда не сможет улыбнуться по-настоящему. Возможно, сможет, кто знает? Прошло несколько секунд прежде, чем по комнате разлился слегка хриплый, но ужасно тёплый голос девушки, обволакивающий помещение полностью, сосредотачивая всё внимание на себя. Доума замер, как будто услышал эту песню впервые, хотя она звучала каждую неделю, нет — каждый день. Иноске тоже успокоился, расслабляясь под пением своей матери и утыкаясь носом в на удивление мягкую грудь Высшей Луны. Доума машинально его погладил, сам прикрывая глаза, чувствуя как в разуме появляются моменты из детства, которых никогда не было. Как он веселится, как улыбается и как впервые плачет, когда разбил коленку, а мама с папой его утешают. Они были ненастоящими, выдумкой его фантазии, которая опиралась на колыбельную этой девушки. Эти моменты не вызывали ничего, кроме глухого раздражения и зависти. Не к Иноске, а к тому чувству, которое просыпалось вместе с этим пением —Теперь я знаю, почему твой муж с тобой так ужасно поступал, — переводя взгляд на быстро засыпающего мальчика на своей груди, усмехнулся Доума, считывая перефирийным зрением реакцию Котохи на упоминание этого ужасного мужчины. Она немного дернулась, воспоминания о жизни в доме никогда её не покидали, даже ночью, когда она должна была спокойно спать, ей снился именно этот человек, — одним своим существованием ты заставляешь человека чувствовать себя маленьким ребёнком. Это раздражает. Я его понимаю. Это были мерзкие слова, но между строк читалась и благодарность демона, который в своей жизни наконец-то увидел в своей груди хоть какую-то эмоцию. Негативная или положительная — без разницы, это было не важно. Было важно, пока пела Котоха. Было важно, пока она была рядом, дрожа от страха и странного доверия к тому, кто убивал людей, к тому, чья сущность должна была вызывать злость и ярость, но вызывало материнскую жалость. Жалость, которую Доума ненавидел всей своей душой. Душой, которой у него не было с самого рождения.