Там, где мое пламя касается твоей тени

Я не должна была идти за ним. Годжо со своими дурацкими шутками, Нобара с её многозначительными взглядами, Юджи с его растерянным лицом — всё это осталось где-то там, в коридоре, а я стояла на пороге его комнаты и смотрела, как он отворачивается от меня. Просто разворачивается и уходит внутрь. Без слов. Без взгляда. Как всегда. И я, конечно же, пошла следом. Сама не знаю зачем. Ноги сами переступили порог. Может, потому что он меня бесит. Может, потому что я не могла уйти, не получив ответа. А может — потому что я просто не хотела оставлять его одного. В комнате было пусто. Спартанская обстановка: кровать, стол, книги. Ничего лишнего. Всё как он любит. Мегуми стоял ко мне спиной и рылся в каких-то вещах на столе — делал вид, что что-то ищет. Но я видела, как напряжены его плечи, как неестественно прямо он держит спину. Он знал, что я здесь. Он ждал. — Годжо сегодня в своём репертуаре, — сказала я, закрывая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. Скрестила руки на груди. — Вечно лезет не в своё дело. Делает пакости, пытается шутить. Хотя... — я усмехнулась, — я бы, наверное, сделала то же самое. Если бы была на его месте. Он не обернулся. Только плечи стали ещё более напряжёнными. Его пальцы, перебиравшие что-то на столе, на секунду замерли. — Ты тоже довольно-таки пострадал, — сказала я тише. Он медленно выпрямился и наконец повернулся. Его лицо, как всегда, было холодным — ни одной эмоции, только усталость в тёмных глазах. Но я уже научилась читать его. Он был зол. Не на меня. На ситуацию. На то, что все лезли к нему в душу. На то, что он не мог просто запереться и забыть обо всём. — Бывает, — бросил он, и это слово было как стена. Он снова отвернулся. Снова начал что-то искать. Я смотрела на его спину, на его растрёпанные волосы, на лейкопластырь на его скуле, и что-то внутри меня закипало. Не злость. Что-то другое. — Мрачновато тут у тебя, — сказала я, оглядываясь. — Я давно здесь не бывала. Ты вообще живёшь в коробке, Фушигуро-кун? Мегуми стоял у стола, что-то перебирая в ящике. Он даже не обернулся на мой голос. Только плечи чуть напряглись — едва заметно, но я уже научилась это замечать. — Нет смысла ничего менять, — ответил он ровно. — Минимализм спасает от одиночества и чувства хаоса. Я приподняла бровь. Минимализм? Вот как он это называет? Я обвела взглядом голые стены, пустой подоконник, ни одной лишней вещи на виду. Это была не комната. Это была камера. Чистая, аккуратная, безликая. Как и его лицо. — Ты ушёл рано с медпункта, — сказала я, прислоняясь спиной к двери и скрещивая руки. — Я думала, хотя бы проснусь и увижу твою такую... хмурую, безразличную физиономию. Чтобы знать, что ты в порядке. — Я в порядке, — бросил он, не оборачиваясь. — А я нет, — ответила я резче, чем планировала. — Но это, видимо, никого не волнует. Он наконец выпрямился и повернулся. Его лицо было всё тем же — спокойным, отстранённым, с этим вечным холодом в тёмных глазах. Но я видела усталость под ними. И что-то ещё. — У нас не было смысла там валяться, — сказал он. — Это слишком уж... обременяет. Лазареты. Белые стены. Ожидание. — Верно, ты прав, — я горько усмехнулась. — Просто свалить, да? И бросить меня одну. Отличный план. — У тебя была Кугисаки, — он отвёл взгляд. — Ты была не одна. — Это другое. Я хотела, чтобы ты был там. Он замер. Его пальцы, державшие какую-то старую книгу, побелели. Наши глаза встретились, и я увидела, как в его зрачках что-то мелькнуло. — Я не обязан был сидеть с тобой, как нянька, — произнёс он медленно, и голос его был похож на лёд, который вот-вот треснет. — Я знаю, — ответила я тихо. — Но я надеялась. Он замолчал. Отвернулся к столу и снова начал что-то искать — перебирать бумаги, книги, какие-то старые заметки. Но я видела, что он делает это механически. Просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы не смотреть на меня. Я отлепилась от двери и медленно прошлась по комнате. Подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. Пыли не было. Всё идеально чисто. Идеально пусто. ****************************************** Я сидела на его кровати и смотрела, как он нервно перебирает бумаги на столе. Его спина была прямой, как натянутая струна, плечи напряжены, пальцы то сжимались, то разжимались. Он пытался выглядеть как всегда — холодным, отстранённым, непробиваемым. Но у него не получалось. Не со мной. Не здесь. — Слушай, — сказала я, откидываясь на руках и глядя в потолок, — мне не интересно, что тебя всегда боялись в школе. Это и так понятно. Ты ходил с таким лицом, будто всех ненавидишь. — Я не всех ненавидел, — сухо ответил он, не оборачиваясь. — Да ладно? А кого же ты не ненавидел? Он помолчал. Его пальцы замерли над столом. — Некоторых, — сказал он наконец. Я усмехнулась. — А что-то я не помню, чтобы у тебя присутствовала хоть капелька страха перед моим появлением, — бросил он вдруг. Я приподняла бровь и перевела взгляд на его спину. — Верно, — ответила я. — Ведь я — не те глупые детишки, которых ты умудрялся запугивать, используя силу, верно, Фушигуро? Он медленно обернулся. Его лицо было всё тем же, но глаза... в них что-то мелькнуло. Что-то тёмное и одновременно — странно тёплое. Он смотрел на меня так, будто видел не только ту, что сидела сейчас на его кровати, но и ту девчонку из прошлого, которая когда-то стояла перед ним в школьном коридоре и не опускала взгляд. — Ты знаешь, что они это заслужили, — сказал он. — Да, верно, — я усмехнулась, но в этой усмешке было мало веселья. — Каждый из этих чёртовых ублюдков заслужил своё. Верно? Он ничего не ответил. Только смотрел на меня. И я смотрела на него. И между нами повисло то, о чём мы никогда не говорили вслух. Тот самый день. Тот самый момент. И чем дольше я смотрела на него, тем ярче становились воспоминания. Они нахлынули, как волна — внезапно, без предупреждения, утягивая меня обратно в тот холодный осенний вечер, который изменил всё. ****************************************** ❗возвращение в прошлое, 1 год назад❗ Обычный день. Обычная школа. Я помню его до мельчайших деталей, хотя прошло уже больше двух лет. Такое не забывается. Такое врезается в память, как ожог — сначала больно, потом остаётся шрам, и ты каждый раз касаешься его, вспоминая. На мне была стандартная школьная форма — та, что носили все ученицы. Тёмно-синяя юбка, довольно короткая, едва доходила до середины бедра, как требовали негласные правила. Белая рубашка с аккуратным воротничком, застёгнутая на все пуговицы, кроме верхней. Поверх неё — тёмно-синий пиджак с эмблемой школы на левом кармане: золотой круг с какой-то древней вязью внутри. На ногах — чёрные гольфы до колен и простые кожаные туфли без каблука. Волосы тогда ещё не были розовыми. Просто светлые, пшеничные, доходили до лопаток и были собраны в низкий хвост, перехваченный тонкой чёрной резинкой. Несколько прядей вечно выбивались и падали на лицо — я постоянно заправляла их за ухо. Глаза уже тогда были янтарно-розовыми — необычными, странными, привлекавшими слишком много ненужного внимания. Я часто ловила на себе взгляды и не любила их. Я выглядела как самая обычная девчонка. Ничем не примечательная. Никому не интересная. И это было хорошо. Мне не нужно было внимание. Мне нужен был покой. В тот вечер я задержалась дольше обычного. Уроки закончились, коридоры опустели, и за окнами сгустились сумерки. Школа стала тихой и пустой — такой, какой я её любила. Никто не кричал, никто не бегал, никто не смотрел на меня с любопытством или презрением. Только я и музыка. Я сидела в музыкальном классе и играла на пианино. Старом, расстроенном, с пожелтевшими клавишами. Здесь пахло мелом, старой древесиной и лаком для скрипок. Высокие окна были задёрнуты тяжёлыми бархатными шторами, и только узкая полоска оранжевого закатного света пробивалась сквозь щель. Я играла простую мелодию — ту, которую помнила с детства. Пальцы сами находили клавиши, а мысли улетали куда-то далеко. Я не заметила, как дверь открылась. Сначала — только скрип. Резкий, неприятный, разорвавший тишину. Мои пальцы замерли над клавишами. А потом — шаги. Тяжёлые, множественные. И голос: — О, смотрите-ка, кто у нас здесь. Я обернулась. В дверях стояли они. Четверо. Старшеклассники. Я знала их имена. За те несколько недель, что я проучилась в этой школе, я успела выучить, кого стоит обходить стороной. Первого звали Такэда. Он был самым высоким из них и, кажется, главным. Светлые волосы коротко подстрижены, почти ёжиком. Тяжёлая квадратная челюсть, тонкие губы, которые почти всегда кривились в усмешке, и маленькие, глубоко посаженные глаза — светло-карие, почти жёлтые, с каким-то маслянистым блеском. Он был одет в расстёгнутую школьную форму, под которой виднелась тёмная футболка с агрессивным принтом, а на костяшках его пальцев белели старые шрамы. Он всегда ходил с таким видом, будто весь мир ему должен, и я уже знала: если Такэда подходит к кому-то после уроков, ничего хорошего ждать не приходится. За ним стоял Исида. Коренастый, с бычьей шеей и коротким ёжиком тёмных волос. Его лицо было грубым, словно вытесанным из камня: широкий нос, тяжёлые надбровные дуги, выступающая вперёд челюсть. Руки — огромные, как две кувалды, с толстыми пальцами и грязными ногтями. Он всегда ухмылялся, обнажая щербатые зубы, и от этой ухмылки мне становилось физически не по себе. Третий — Ямасита. Тощий и вертлявый, как ящерица. Длинные сальные волосы падали ему на глаза, и он постоянно отдёргивал их резким, нервным движением. Его лицо было узким, крысиным: острый нос, бегающие глазки, тонкие губы, которые растягивались в нитку, когда он улыбался. А он улыбался почти всегда — мерзкой, липкой улыбкой, от которой у меня мурашки бежали по спине. Четвёртый — Сато. Он держался чуть позади остальных и был самым молчаливым. Ниже ростом, но шире в плечах, с круглым, почти детским лицом, которое совершенно не вязалось с его массивным телом. Глаза у него были пустыми, рыбьими — большие, навыкате, и они смотрели на меня без всякого выражения. Он никогда не говорил. Просто стоял и смотрел. И это молчание пугало меня больше, чем все слова Такэды вместе взятые. Дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. Я осталась с ними в пустом кабинете, в пустой школе, где никого больше не было. Где никто не услышит, если я закричу. — Чего вам надо? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Такэда шагнул вперёд. Его жёлтые глаза скользнули по мне — от лица вниз, к ногам, и обратно. Медленно. Оценивающе. — Просто поболтать, — протянул он. — Ты у нас новенькая, Хомура, да? Мы тебя заметили. Ходишь тут, шутишь, ёрничаешь. Думаешь, ты самая остроумная? — Я просто говорю то, что думаю, — ответила я, отступая на шаг. — О, — он ухмыльнулся, — вот как? А что ты думаешь о нас? Я молчала. Его ухмылка стала шире. — Вот так всегда, — он развёл руками. — Смелая на язык, пока одна. А как до дела доходит — сразу тишина. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что всё твоё ёрничанье — просто показуха. А на самом деле ты такая же трусиха, как и все остальные. — Я не трусиха, — выдохнула я. — Да? Тогда докажи. Он сделал ещё шаг. Остальные двинулись следом, рассыпаясь по кабинету полукругом и отрезая меня от двери. Я попятилась, наткнулась спиной на край пианино. Бежать было некуда. Окна заперты. Дверь закрыта. Четыре пары глаз смотрели на меня. — Не подходите, — сказала я, и голос дрогнул. — Иначе пожалеете. — О-о-о, — Такэда рассмеялся, и его смех подхватили остальные. — Слышите? Она угрожает нам! И что же ты сделаешь? Позовёшь учителя? Их здесь нет. Позвонишь в полицию? Твой телефон в сумке, а сумка — вон там, у двери. Ударишь? — он шагнул вплотную. — Ну давай. Ударь. Я жду. И я ударила. Размахнулась и врезала ему кулаком в плечо — не в лицо, потому что он был слишком высоким, а я не рассчитала. Он даже не пошатнулся. Только моргнул, а потом расхохотался ещё громче. — Это всё? — он покачал головой. — Слабо, Хомура. Очень слабо. А потом он дал мне пощёчину. Открытой ладонью — хлёсткой, звонкой, унизительной. Его рука обрушилась на мою левую щёку с такой силой, что моя голова дёрнулась в сторону. Перед глазами вспыхнули искры. Я отшатнулась и схватилась за лицо, чувствуя, как кожа горит, как пульсирует боль в скуле и в виске. Губа, которую задели его пальцы, саднила — кажется, лопнула и начала кровоточить. — Больно? — спросил он. — Это только начало. В следующий раз будешь знать, как ёрничать. Я прижала ладонь к щеке и подняла на него глаза. Мои пальцы дрожали. Из губы сочилась кровь, и я чувствовала её металлический привкус на языке. Но я не плакала. Не сейчас. Не перед ними. — Пошёл ты, — выдохнула я. Он перестал улыбаться. — Что ты сказала? — Я сказала — пошёл ты. На этот раз он ударил меня не ладонью, а схватил за воротник рубашки и дёрнул вперёд, так что пуговица на верхней петле отлетела и зазвенела об пол. Я вскрикнула, но он уже тащил меня к стене. Исида и Ямасита подоспели с двух сторон, хватая меня за руки. Я брыкалась, вырывалась, пыталась ударить их ногами, но их было слишком много. Меня прижали к холодной стене — лицом к штукатурке, — и чьи-то пальцы сжали мои запястья так сильно, что я почувствовала, как хрустят суставы. — Тихая, тихая, — зашептал Ямасита мне в ухо, и его голос был липким, как патока. — Мы просто повеселимся. Не усложняй. — Не трогайте меня! — закричала я, но крик утонул в пустом классе, отразился от стен и замер, никому не слышный. — Кричи сколько хочешь, — бросил Такэда. — Здесь никого нет. Вся школа пустая. Только ты и мы. Меня прижали к стене лицом к холодной штукатурке. Я чувствовала её шершавую поверхность своей щекой, чувствовала, как чужие пальцы впиваются в мои запястья, выкручивая их за спину до боли. Исида держал мои руки — его огромные ладони, грубые и горячие, сжимали мои запястья, как тиски. Я пыталась вырваться, но каждое движение причиняло только новую боль. Ямасита стоял сбоку и смотрел. Его бегающие крысиные глазки блестели в полумраке, а тонкие губы растягивались в той самой мерзкой улыбке. Он не трогал меня — пока. Просто наблюдал. И от этого наблюдения мне было ещё страшнее. Сато стоял у двери. Молча. Смотрел своими пустыми рыбьими глазами. Его круглое, почти детское лицо не выражало никаких эмоций. Он просто стоял и ждал. Ждал своей очереди. А Такэда был вплотную. Его дыхание — горячее, пахнущее табаком — обжигало мою шею. Одна его рука держала меня за плечо, вторая скользнула по моей спине, медленно, изучающе, и я вздрогнула от отвращения. — Какая нежная кожа, — прошептал он мне на ухо, и я почувствовала, как его губы почти касаются моей шеи. — Как у фарфоровой куклы. — Не трогай меня, — выдохнула я, дёргаясь. — Заткнись, — бросил он, и его пальцы сжали моё плечо сильнее. Его рука скользнула вверх, к воротнику моей рубашки. Я почувствовала, как его пальцы коснулись ткани, как они сжались на ней и потянули. Раздался треск. Верхняя пуговица отлетела и покатилась по полу, подпрыгивая и замирая где-то в углу. Я вскрикнула. — Перестань! — закричала я. — Пожалуйста, не надо! — Слышите? — Такэда обернулся к остальным. — Она просит. Это мило, правда? Мне нравится, когда просят. Исида загоготал. Ямасита захихикал — высоко, противно, как гиена. Сато просто стоял и смотрел. Воротник моей рубашки был разорван. Холодный воздух коснулся обнажённой ключицы, и от этого прикосновения по телу побежали мурашки — не от холода, от ужаса. Я пыталась прикрыться, но руки были заломлены за спину, и я ничего не могла сделать. Абсолютно ничего. — Посмотри на неё, — прошептал Такэда, и его голос был полон какого-то странного, извращённого восторга. — Дрожит. Как лист на ветру. Тебе страшно, Хомура? Тебе холодно? Ничего, скоро согреешься. — Пожалуйста, не надо... — мой голос сорвался. Он не слушал. Его пальцы скользнули по моей ключице, по шее, и я почувствовала, как они замерли на том месте, где бился пульс. Он улыбнулся — я не видела, но чувствовала его улыбку кожей. А потом он наклонился и поцеловал мою шею. Меня передёрнуло. Всё тело сжалось в один сплошной комок отвращения. Его губы были горячими и влажными, и они касались моей кожи — там, где не должен был касаться никто. Он целовал мою шею медленно, с наслаждением, спускаясь от уха к плечу, и от каждого прикосновения меня тошнило. Я хотела оттолкнуть его, хотела ударить, но руки были скованы. — Какая сладкая, — прошептал он. — Прямо как я люблю. А потом он укусил. Его зубы впились в нежную кожу над ключицей, и я вскрикнула от боли. Он засмеялся — прямо мне в шею, — и его смех вибрировал на моей коже. — Нравится? — спросил он. — Нет! Отпусти меня! Отойди! — Громче, — он снова укусил, на этот раз выше, ближе к уху. — Кричи громче. Мне нравится, когда ты кричишь. Я зажмурилась, и слёзы потекли по щекам. Его руки уже были везде. Одна держала меня за плечо, другая скользнула по моей талии, сжала бедро, поднимаясь выше, туда, куда не должен был тянуться никто. Я чувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань юбки — горячие, грубые, чужие. Я пыталась сжать ноги, пыталась отстраниться, но меня держали слишком крепко. — Отпустите меня... — прошептала я, и голос был слабым, сломленным. — Ещё рано, — ответил Такэда. — Мы только начали. — Моя очередь, — раздался голос Ямаситы. — Я тоже хочу. — Подождёшь, — бросил Такэда. — Я ещё не закончил. Его пальцы сжали моё бедро сильнее. Его губы снова коснулись моей шеи — на этот раз грубее, настойчивее. Он целовал меня, кусал, оставлял на коже следы, и каждый след горел, как клеймо. Моя рубашка была разорвана почти до середины груди, юбка задралась выше колен, и я чувствовала, как холодный воздух касается обнажённой кожи. Меня тошнило. Меня трясло. Я хотела умереть — прямо там, прямо в этот момент, — лишь бы это прекратилось. Ямасита подошёл ближе и провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. Его прикосновение было ещё более мерзким — липким, каким-то насекомым. Я отдёрнула голову, но это было единственное, что я могла сделать. — Не плачь, — сказал он, и его голос был почти ласковым. — Тебе понравится. Обещаю. Всем нравится. — Пошёл ты, — выдохнула я. Он захихикал. — О, она ещё огрызается. Это хорошо. Так интереснее. Такэда тем временем развернул меня к себе лицом. Его жёлтые глаза смотрели на меня сверху вниз, и в них я видела своё отражение — бледное, заплаканное, с разорванной рубашкой и кровоточащей губой. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, размазывая кровь, и улыбнулся. — Вот так, — сказал он. — Вот так ты выглядишь гораздо лучше. Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Такая... сломленная. Такая красивая. — У.ублюдок., — прошептала я. — Знаю, — он улыбнулся шире. — Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что сейчас здесь никого нет. Только ты и мы. Он наклонился ближе. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание на своих губах, и это было самым отвратительным ощущением в моей жизни. Я закрыла глаза. Я больше не могла. Не могла смотреть на него. Не могла бороться. Я просто ждала. Ждала, когда всё закончится. Так или иначе. «Никто не придёт. Никто не спасёт. Я одна. Совсем одна». А потом я услышала голос. — Отойдите от неё. — Отойдите от неё. Я открыла глаза. В дверях класса — тех самых дверях, которые, как мне казалось, были заперты, — стоял он. Фушигуро Мегуми. Я знала его. Ну, как «знала» — видела несколько раз в коридорах. Он был из параллельного класса и всегда держался особняком. Высокий, худой, с растрёпанными тёмными волосами, которые вечно падали на глаза. Одежда — мятая, словно он не заботился о том, как выглядит. Лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими чертами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не выражение вечной холодной отстранённости. Он ходил по школе, как тень, ни с кем не разговаривая, ни на кого не глядя. О нём ходили слухи. Говорили, что он опасен. Говорили, что он избил нескольких старшеклассников так, что их едва не отчислили за драку — хотя напали они сами. Говорили, что у него нет друзей, нет эмоций, нет ничего, кроме этого ледяного, пронизывающего взгляда. Сейчас этот взгляд был направлен на Такэду, и даже он — тот, кто минуту назад собирался сделать со мной самое страшное, — замер на мгновение. — О, смотрите-ка, — Такэда развернулся к двери, и его ухмылка стала шире. — Сам Фушигуро. Тот самый псих. Тебе чего? — Я сказал — отойдите. Голос Мегуми был тихим, но в нём звенела такая угроза, что даже Исида ослабил хватку на моих запястьях. Я почувствовала, как мои руки наконец-то освободились, и прижала их к груди, пытаясь прикрыть разорванную рубашку. — А то что? — Такэда шагнул к нему. — Нас четверо. Ты один. Что ты нам сделаешь? Мегуми не ответил. Просто вынул руки из карманов. И тогда всё произошло очень быстро. Такэда замахнулся первым. Он был выше и тяжелее, его кулак летел прямо в лицо Мегуми — я видела это и даже вскрикнула, ожидая удара. Но Мегуми даже не пошевелился до последней секунды. А потом — неуловимое движение. Он ушёл в сторону, пропуская кулак мимо, и его собственный удар — короткий, точный, без замаха — врезался Такэде прямо в челюсть. Хруст. Голова Такэды дёрнулась в сторону, изо рта брызнула слюна с кровью, и он рухнул на колени, схватившись за лицо. Исида бросился на Мегуми сбоку, пытаясь схватить его за шею своими огромными ручищами. Но Мегуми развернулся на пятках и ударил локтем назад — прямо в солнечное сплетение. Исида сложился пополам, захрипел, и в этот момент Мегуми схватил его за волосы и впечатал лицом в стену. Штукатурка треснула. Исида сполз на пол и больше не двигался. Ямасита попытался ударить его стулом. Размахнулся над головой, закричал что-то нечленораздельное — но Мегуми перехватил стул за ножку, вырвал из его рук и ударил в ответ. Коротко, жёстко, в челюсть. Ямасита отлетел в сторону, врезался спиной в парту, перевернул её и замер, лёжа среди обломков. Сато — последний — рванулся к двери. Он был самым молчаливым и, кажется, самым трусливым. Мегуми догнал его в один шаг, схватил за шкирку и швырнул обратно в класс. Сато пролетел пару метров, ударился о пианино, и инструмент издал долгий, гулкий, печальный звук. Сато остался лежать, не пытаясь подняться. Всё заняло несколько секунд. Такэда всё ещё стоял на коленях, зажимая разбитую челюсть и глядя на Мегуми с ужасом. На его лице — кровь, смешанная со слюной. Его жёлтые глаза, только что бывшие такими самоуверенными, теперь были полны страха. — Ты... ты псих... — выдавил он. — Ты чокнутый... — Убирайтесь, — сказал Мегуми. — Если я ещё раз увижу вас рядом с ней, сломаю не только челюсть. Такэда не заставил просить дважды. Он поднялся, пошатываясь, и, волоча за собой полубессознательного Исиду, попятился к двери. Ямасита и Сато последовали за ним — прихрамывая, хватаясь за ушибленные места. Дверь хлопнула, и наступила тишина. Я сидела на полу. Когда я опустилась? Я даже не заметила. Просто в какой-то момент мои ноги подкосились, и я сползла по стене вниз, прижимая колени к груди и обхватывая себя руками. Меня трясло. Мелкая, противная дрожь пробегала по всему телу, и я не могла её остановить. Разорванная рубашка сползла с плеча, открывая следы от укусов на шее и ключице. Губа всё ещё кровоточила. На левой щеке горел след от пощёчины. Мегуми стоял посреди класса. Его грудь вздымалась — всё-таки он запыхался, хотя и старался не показывать этого. Его костяшки были разбиты, на скуле алела свежая царапина, но в остальном он выглядел так, словно ничего не произошло. Словно он только что не раскидал четверых парней, которые были крупнее его. Он повернулся ко мне. Я подняла голову и встретилась с его глазами — тёмными, глубокими, непроницаемыми. Они смотрели на меня, и я не могла понять, что в них. Не жалость. Не презрение. Не равнодушие. Что-то другое. Что-то, чему я тогда не знала названия. — Ты в порядке? — спросил он. Просто «Ты в порядке?» — как будто это было самое обычное дело в мире. Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто покачала головой. Нет. Я была не в порядке. Меня только что чуть не... Я не могла даже додумать эту мысль. Он шагнул ко мне. Не быстро, не резко — осторожно, словно боялся напугать. Остановился в двух шагах, не приближаясь вплотную, и я была благодарна ему за это. После всего, что случилось, я не могла вынести, чтобы кто-то — даже он — подходил слишком близко. — Они не вернутся, — сказал он. — Я это гарантирую. Я смотрела на него и чувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Но это были другие слёзы. Не от ужаса. Не от унижения. От облегчения. Кто-то пришёл. Кто-то спас меня. Этот странный, молчаливый, пугающий парень, которого я видела всего пару раз в коридоре, просто появился и спас меня. — Спасибо, — прошептала я. Мой голос был слабым, едва слышным. Он кивнул. Коротко, скупо. А потом снял с себя школьный пиджак и, чуть помедлив, протянул его мне. Я смотрела на пиджак — тёмно-синий, немного помятый, — и не сразу поняла. А когда поняла, взяла его дрожащими пальцами и накинула на плечи, прикрывая разорванную рубашку и следы чужих прикосновений. Ткань пахла чем-то едва уловимым — не одеколоном, не сигаретами, а просто... им. — Я провожу тебя до дома, — сказал он. — Не надо, — ответила я. — Я сама. — Уже темно. И ты... — он запнулся, подбирая слова, — ...ты не в том состоянии, чтобы идти одной. Я хотела возразить, но сил не было. Вместо этого я просто кивнула. Он помог мне подняться — не прикасаясь, просто подставив руку, за которую я могла ухватиться. Мои пальцы обхватили его запястье, и я почувствовала, какие у него холодные руки. Или это мои были ледяными? Мы вышли из класса и пошли по пустому коридору. За окнами была темнота, разбавленная редкими пятнами уличных фонарей. Шаги гулко разносились под сводами. Мы шли молча. Он не задавал вопросов, не лез с утешениями, не пытался делать вид, что ничего не случилось. Он просто шёл рядом. И этого было достаточно. У выхода из школы я остановилась и обернулась к нему. — Почему ты пришёл? — спросила я. Он посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом. И ответил: — Услышал крик. — Ты... ты проходил мимо? — Да. Я не поверила. Что-то в его голосе, в его глазах говорило, что это не вся правда. Но я не стала спрашивать. Не тогда. Может, когда-нибудь позже. Может, никогда. — Спасибо, — сказала я снова. — Правда. Я не знаю, что бы было, если бы ты не... Он перебил меня. — Не думай об этом. Просто иди домой и отдохни. Завтра будет новый день. Я кивнула. Поправила его пиджак на своих плечах и, не оборачиваясь, пошла к выходу. На следующий день я вернула ему пиджак. Он взял его молча, без единого слова. Мы больше никогда не говорили об этом. Но с того дня, встречая его в коридоре, я всегда улыбалась. А он... он смотрел на меня чуть дольше, чем на остальных. И, кажется, это было началом чего-то.