Там, где мое пламя касается твоей тени

❗От лица Асаи❗(знакомство Асаи с командой) Я стояла посреди тренировочного полигона, щурясь от яркого утреннего солнца, которое только-только выглянуло из-за горизонта и заливало всё вокруг золотистым светом. Воздух был прохладным и влажным после ночного дождя, трава под ногами блестела от капель росы, и где-то вдалеке пели птицы, приветствуя новый день. Но мне было не до красоты. Я пыталась понять, зачем Годжё собрал нас здесь в такую рань — в семь утра, когда любой нормальный человек ещё спит, видит сны и даже не думает о тренировках. На мне была стандартная форма Токийской школы магии. Тёмно-синяя куртка — плотная, с высоким воротником, который я так и не научилась застёгивать до конца. Верхняя пуговица вечно оставалась расстёгнутой, открывая шею, а рукава были небрежно закатаны до локтей, потому что мне всегда становилось жарко, даже когда все вокруг мёрзли. Под курткой — простая белая рубашка, заправленная в юбку. Сама юбка — тёмно-синяя, в тон куртке, прямая, с аккуратными складками — доходила до середины бедра. Она была стандартной, как и у всех студенток, но я никогда не могла привыкнуть к её длине — слишком короткая, слишком открытая, особенно когда ветер задувал снизу. На ногах — чёрные гольфы до колен, которые вечно сползали во время тренировок, и стандартные ботинки на низком каблуке. Волосы — длинные, доходившие почти до лопаток — были собраны в небрежный хвост на затылке, перехваченный тонкой чёрной резинкой. Несколько прядей вечно выбивались и падали на лицо, и я то и дело заправляла их за ухо, но они всё равно возвращались обратно. Рядом со мной переминалась с ноги на ногу девушка . Она была одета в ту же форму, что и я, но носила её совершенно иначе. Тёмно-синяя куртка сидела на ней идеально — застёгнутая на все пуговицы, подогнанная по фигуре, с ровными манжетами, без единой лишней складки. Под курткой виднелся белый воротник рубашки — такой же стандартный, как у всех нас, но на ней он выглядел почему-то острее, чётче. Внизу — такая же тёмно-синяя юбка, доходившая до середины бедра, с аккуратными складками, которые расходились при каждом её шаге. На ногах — чёрные гольфы до колен и стандартные ботинки. Вся форма выглядела на ней так, будто она только что с иголочки — ни пятнышка, ни складки. Её короткие волосы были подстрижены под аккуратное каре до плеч — ровные линии, чёткие контуры. Цвет их был необычным: тёплый, почти рыжеватый оттенок, который особенно ярко блестел в лучах утреннего солнца. Каждый раз, когда она поворачивала голову, эти рыжеватые пряди вспыхивали, как искры. Её глаза — острые, цепкие, с каким-то вечным вызовом — смотрели на мир так, будто она уже знала, чего от него ожидать. Взгляд у неё был колючий, но в то же время... живой. Очень живой. Руки скрещены на груди, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят — вся её поза кричала: «Я здесь, и я не собираюсь ни перед кем прогибаться». Она была как сжатая пружина, которая ждала только повода, чтобы распрямиться. В ней чувствовалась энергия — дикая, необузданная, готовая выплеснуться в любой момент. А чуть поодаль, прислонившись плечом к старому деревянному столбу навеса, стоял парень .Его форма сидела на нём так же безупречно, как и на девушке, но ощущение от неё было совершенно иным. Если у у нее форма выглядела как вызов, то у него — как броня. Тёмно-синяя куртка облегала его худощавую, но поджарую фигуру, подчёркивая острые плечи и прямую спину. Воротник был застёгнут до самого верха — идеально, ни одной расстёгнутой пуговицы. Никакой небрежности. Никакой расхлябанности. Под курткой — та же белая рубашка, что и у всех нас, но на нём она выглядела как часть доспеха. Ниже — свободные тёмные штаны, стандартные для формы, и те же ботинки. Его тёмные, почти чёрные волосы были взъерошены — то ли от ветра, то ли от того, что он только что встал с кровати и даже не потрудился причесаться. Они падали на лоб неровными прядями, закрывая верхнюю часть лица, и он то и дело убирал их машинальным, почти рассеянным движением. Но пряди снова возвращались на место, и он, кажется, уже смирился с этим. Его глаза — тёмные, глубокие, как безлунная ночь, — смотрели куда-то в сторону, на край полигона, на деревья, на что угодно, только не на нас. В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже скуки. Только спокойствие. Холодное, отстранённое, непроницаемое спокойствие. Он стоял совершенно неподвижно, как статуя, и его присутствие ощущалось как тень — молчаливая, но весомая. Я уже видела его раньше. Пару раз — в коридоре, когда он проходил мимо, не глядя по сторонам. Его шаги были тихими и размеренными, а взгляд — устремлённым куда-то вперёд, будто он не замечал никого вокруг. Ещё раз — у входа в школу. Тогда был вечер, солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Его лицо было совершенно пустым — ни эмоций, ни интереса, ни даже скуки. Просто пустота. Такая глубокая, такая непроницаемая, что мне стало не по себе. Я была в нескольких метрах от него и не могла отвести взгляд. Кто он? О чём он думает? Почему он выглядит так, будто весь мир для него — просто декорация, на которую не стоит обращать внимания? Он действительно был странным. Замкнутым. Холодным. Как будто между ним и всем миром стояла невидимая стена, через которую не мог пробиться никто. Годжо стоял перед нами, сияя своей обычной невыносимо широкой улыбкой. Его белые волосы развевались на утреннем ветру, а неизменная чёрная повязка на глазах блестела в солнечных лучах. Он был одет в свой обычный наряд — тёмную форму преподавателя, которая сидела на нём свободно и небрежно, с расстёгнутым воротником и закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. В отличие от нас, студентов, он не носил форму строго — казалось, он вообще не заботился о том, как выглядит. Но именно эта небрежность делала его... Годжё. Он выглядел так, будто это был самый счастливый день в его жизни — хотя, честно говоря, он всегда так выглядел. Этот человек мог найти повод для радости даже посреди апокалипсиса. — Ну что, мои дорогие ученики! — объявил он, хлопая в ладоши так, что звук эхом разнёсся по пустому полигону. — Я собрал вас здесь по очень важному поводу. Вы трое — теперь команда! Поздравляю! Можете обняться, поплакать от счастья, обменяться номерами телефонов. Всё, что полагается в таких случаях. Я, как ваш любимый учитель, даю вам на это своё благословение. Можете начинать. Чего вы ждёте? Обнимайтесь! Я уставилась на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, непонимающий ком. Команда? Мы? Трое незнакомцев, которые впервые оказались в одном месте? Я перевела взгляд на девушку — она выглядела такой же ошарашенной, как и я. Потом на этого хмурого — он даже не моргнул. Его лицо осталось всё тем же — холодным и отстранённым. Будто слова Годжё вообще не долетели до него. — Что? — вырвалось у меня. Одновременно со мной заговорила и она. Её голос прозвучал громко, резко и совершенно недовольно: — В смысле — команда? Ты серьёзно, Годжё? Ты хочешь, чтобы я работала с ними? — она ткнула пальцем в мою сторону, потом в сторону парня. Её движения были резкими и порывистыми, а глаза горели возмущением. — Я даже не знаю, кто они такие! Я их впервые вижу! Ну, почти. Ладно, её я пару раз видела в коридоре. А этого... этого вообще впервые! Ты не можешь просто взять и сказать: «Вы команда»! Так не делается! Есть же какие-то правила! Какие-то... процедуры! — О, это легко исправить! — Годжё широко улыбнулся, ничуть не смутившись её гневной тирадой. Он явно наслаждался происходящим. — Это Асая Хомура. Огонь, пламя, чуть не сожгла кабинет директора — очень талантливая девушка. С характером. С огоньком. В прямом смысле. — Он подмигнул мне, и я почувствовала, как щёки заливаются краской. — А это Мегуми Фушигуро. Хмурый, молчаливый, загадочный. Настоящий тёмный рыцарь. Весь в чёрном, всегда серьёзный, никогда не улыбается. Вы будете отлично смотреться вместе. Как... как аниме-команда! Главный герой, дерзкая подруга и мрачный красавчик. Идеально! Мне уже нравится эта динамика. Осталось только придумать название. «Тройной удар Токио»? «Команда Годжё»? «Три мушкетёра»? Я принимаю предложения! — Я не мрачный красавчик, — произнёс Фушигуро, не поднимая головы. Его голос был ровным и тихим, как линия горизонта. Ни одной лишней интонации. Ни одной эмоции. Он говорил так, будто каждое слово давалось ему с огромным усилием — не потому что он не мог говорить, а потому что не хотел. — Конечно, нет! — согласился Годжё, ничуть не смутившись. — Ты просто мрачный. Без красавчика. Хотя... — он прищурился, разглядывая его с таким видом, будто оценивал редкую картину на аукционе, — ...может, и когда нибудь станешь красавчиком .Девушки ещё оценят. Когда-нибудь. Если ты перестанешь хмуриться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Просто представь: ты улыбаешься. Солнце светит. Птицы поют. Мир становится лучше. Нет? Не хочешь? Ладно, я попробую в другой раз. Фушигуро ничего не ответил. Только его челюсть чуть сжалась — едва заметно, но я увидела. Я видела, как желваки на его скулах напряглись, а пальцы, скрещенные на груди, побелели от напряжения. Ему было некомфортно. Очень некомфортно. Он явно хотел, чтобы этот разговор поскорее закончился. Он хотел исчезнуть, раствориться, стать невидимым. Я смотрела на него и чувствовала странную смесь любопытства и раздражения. Почему он такой? Почему он не может просто... говорить? Как нормальный человек? Почему он смотрит на всех так, будто мы — досадная помеха, которую нужно просто переждать? — И вообще, — продолжал Годжё, не замечая или делая вид, что не замечает напряжения, висящего в воздухе, — я думаю, вам стоит научиться работать вместе. Прямо сейчас. Вот вам первое задание: пробежите вместе десять кругов по полигону. В одном ритме. Как единое целое. Как команда! Как три сердца, бьющихся в унисон! Как... — Десять кругов?! — Нобара всплеснула руками так резко, что я вздрогнула. Её голос взлетел на октаву выше. — Ты серьёзно?! В такую рань?! У меня даже кофе не было! Я не бегаю без кофе! Это противоречит всем законам природы! Это... это бесчеловечно! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты разрушаешь мою нервную систему! — Кофе — это для слабаков, — отмахнулся Годжё. — Настоящие маги пьют адреналин. С утра. На голодный желудок. — А я не настоящий маг! — возразила Нобара. — Я обычный человек, которому нужно спать до десяти и пить кофе из большой кружки! С пенкой! И, может быть, с печеньем! — А я не бегаю в принципе, — пробормотала я, но Годжё уже развернулся и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, направился прочь. Его белые волосы развевались на ветру, а походка была лёгкой и пружинистой — как у человека, который только что удачно пошутил и теперь наслаждается произведённым эффектом. — Удачи, мои дорогие! — крикнул он через плечо. — Не убейте друг друга! Или убейте — тогда будет на одного ученика меньше. В любом случае, мне будет интересно! Кстати, если что — я буду в учительской, пить кофе. С пенкой. И с печеньем. Пока! И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив нас троих в полной, звенящей тишине. Я стояла и смотрела на Нобару. Нобара стояла и смотрела на меня. Фушигуро стоял и смотрел в стену. Тишина была настолько густой, настолько осязаемой, что её можно было резать ножом. Никто не говорил. Никто не двигался. Только ветер шелестел листвой, только птицы пели где-то вдалеке, только моё сердце колотилось где-то в горле. «Команда, — подумала я, и от этой мысли внутри всё сжалось. — Мы — команда. Я, эта громкая девушка с короткими волосами и этот... этот ледяной человек, который даже не смотрит на нас. Годжё, ты серьёзно? Ты правда думаешь, что из этого что-то выйдет? Ты правда веришь, что мы сможем работать вместе?» — Ну, — произнесла Нобара, нарушая молчание. Её голос прозвучал громко и решительно, как всегда. Она скрестила руки на груди и окинула меня оценивающим взглядом — с головы до ног, не стесняясь. — Значит, ты та самая, что чуть не сожгла кабинет директора? Хм. А ты не выглядишь как пироманьяк. Выглядишь как... обычная девчонка. Ну, может, немного странная. Но не пироманьяк. — Я не пироманьяк, — ответила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Это была случайность. Ну, почти. Ладно, не совсем случайность. Но я работаю над этим. Правда. Я тренируюсь. Каждый день. Ну, почти каждый. — Ага, — она хмыкнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ну, по крайней мере, ты разговариваешь. Уже плюс. А этот... — она кивнула в сторону Фушигуро, и её голос стал громче, — ...вообще живой? Он хоть слово сказал с тех пор, как мы здесь? Я начинаю думать, что это не человек, а очень реалистичная статуя. Или манекен. Или робот. Годжё просто поставил его здесь для антуража. Фушигуро не ответил. Даже не пошевелился. Просто стоял, прислонившись к столбу, и смотрел куда-то вдаль. Его лицо было совершенно непроницаемым — ни эмоции, ни движения. Как статуя. Как каменное изваяние. Как будто слова Нобары даже не долетели до него. — Эй! — Нобара повысила голос так, что он эхом разнёсся по полигону. — Ты! Хмурый! Ты нас вообще слышишь? Я к тебе обращаюсь! Ау! Есть кто дома? — Слышу, — ответил он, не оборачиваясь. Его голос был тихим и ровным, как линия горизонта. Ни одной лишней интонации. Ни одной эмоции. — И? — Нобара упёрла руки в бока. — Может, скажешь что-нибудь? Типа «привет»? Или «рад познакомиться»? Или хотя бы «отстаньте от меня»? Что-нибудь! Хоть слово! Я начинаю думать, что ты немой! — Отстаньте от меня. Нобара закатила глаза так выразительно, что я чуть не рассмеялась. Она повернулась ко мне, и в её взгляде была целая гамма чувств — раздражение, веселье, недоверие и что-то ещё, что я не могла понять. — Господи, — выдохнула она, качая головой. — С этим будет весело. Очень весело. Просто праздник какой-то. Я уже представляю, как мы будем работать вместе. Просто идеально. — Она тряхнула головой, и её рыжеватые пряди взметнулись в воздух. — Ладно, я пошла. Мне нужно сказать Годжё всё, что я о нём думаю. А думаю я много. Очень много. И всё это нецензурное. Она развернулась на каблуках и быстрым, решительным шагом направилась вслед за Годжё. Её спина была прямой, плечи расправлены, а походка — стремительной и уверенной. — Эй, Годжё! — её голос разрезал утреннюю тишину, как боевой клич. — А ну стой! Ты не сказал, что мне делать с этими двумя! Это что, шутка такая?! Ты серьёзно хочешь, чтобы я с ними работала?! Вернись сейчас же! Я не закончила! ГОДЖЁ!!! Её голос затих вдалеке, и я осталась на полигоне вдвоём с Фушигуро. Тишина снова сомкнулась вокруг нас, но теперь она была другой — более личной, более напряжённой. Он всё так же стоял, не двигаясь. Я смотрела на него — на его прямую спину, на его взъерошенные волосы, на его руки, скрещенные на груди, — и чувствовала, как внутри разрастается странное, необъяснимое чувство. Он был... другим. Не таким, как все. И это одновременно пугало и притягивало. «Почему он такой? Что сделало его таким? Почему он отталкивает всех, кто пытается приблизиться? Это защита? Страх? Или ему просто всё равно?» Я сделала шаг к нему. Потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони стали влажными от волнения. Он не оборачивался. Я остановилась в паре шагов от него, чувствуя себя странно — как будто я вторгалась на чью-то территорию, куда мне не было хода. — Эй, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё дрожало. — Привет. Я Асая. Асая Хомура. Мы, наверное, теперь... ну, команда. Или типа того. Годжё так сказал. А он, знаешь, редко ошибается. Ну, то есть ошибается часто, но в главном... в главном он, наверное, прав. Я протянула руку. Простой жест. Обычный. Так я знакомилась со всеми — легко, открыто, с улыбкой. Я ждала, что он пожмёт её. Или хотя бы посмотрит на меня. Или скажет что-то. Что угодно. «Привет». «Пока». «Отстань». Всё, что угодно, кроме этого ледяного молчания. Он медленно повернул голову. Его глаза — тёмные, глубокие, как безлунная ночь, — скользнули по моему лицу. Я почувствовала этот взгляд физически — как холодное прикосновение. Потом его глаза опустились ниже — к моей протянутой руке. Он смотрел на неё так, будто я предлагала ему что-то странное. Что-то, что он не понимал. Или не хотел понимать. Его взгляд был холодным и отстранённым — в нём не было ни интереса, ни любопытства, ни даже элементарной вежливости. Только пустота. Только стена, о которую разбивались все попытки достучаться. «Ну же, — мысленно молила я. — Просто пожми её. Просто скажи "привет". Просто покажи, что ты живой человек. Что ты не статуя. Что тебе не всё равно». А потом он отвернулся. Просто развернулся и пошёл прочь — медленно, не спеша, будто ничего не произошло. Будто меня здесь не было. Будто я была пустым местом. Его шаги были тихими и размеренными, и каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом. Я осталась стоять с протянутой рукой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Он не сказал ни слова. Ни «привет», ни «пока», ни «отстань». Ничего. Просто ушёл. Его спина удалялась, и в этой спине было столько холода, столько отстранённости, что у меня перехватило дыхание. «Что это было? Почему он так себя ведёт? Что я ему сделала? Я просто... я просто хотела познакомиться. Я просто...» Я медленно опустила руку. Пальцы всё ещё были растопырены в жесте приветствия, и я сжала их в кулак. Чувствуя себя полной дурой. Чувствуя себя никем. «Значит, вот ты какой, Фушигуро Мегуми. Хмурый. Молчаливый. Загадочный. Как сказал Годжё. Но на самом деле... на самом деле ты просто холодный. Как лёд. Как камень. Как что-то, что невозможно пробить. Как стена, о которую разбиваешься снова и снова, и каждый раз — больно». Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за дверями школы. Тяжёлые деревянные створки закрылись за ним с глухим стуком, и я осталась одна на пустом полигоне. Вокруг пели птицы. Солнце поднималось всё выше. Трава блестела от росы. А я стояла и не могла пошевелиться. «Команда, — подумала я, глядя на дверь, за которой он скрылся. — Мы — команда. Я, Нобара и этот... этот ледяной человек. Годжё, ты серьёзно? Ты правда думаешь, что из этого что-то выйдет? Ты правда веришь, что мы сможем работать вместе? Что мы сможем доверять друг другу? Что мы сможем стать... чем-то большим, чем просто три незнакомца, которых ты собрал в одно утро?» Я вздохнула и направилась к школе. Впереди был долгий день. И, кажется, очень долгие месяцы. ********************************************* ❗Примерно тоже 2 недели назад❗ Мы шли по пустынной дороге, ведущей к старой психиатрической больнице, и я чувствовала, как с каждым шагом воздух становится всё тяжелее. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона — неестественно яркие, как свежая кровь на сером асфальте. Длинные тени от голых деревьев ложились на дорогу, переплетаясь, как костлявые пальцы, тянущиеся к нам. Где-то вдалеке каркали вороны — резко, надрывно, — и этот звук эхом разносился над пустыми полями, заставляя моё сердце биться быстрее. Здание больницы возвышалось впереди. Оно было старым — довоенной постройки, массивным и мрачным, как склеп. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-жёлтый, теперь облупились и покрылись серыми потёками, будто здание плакало каменными слезами. Ржавые решётки на окнах были покрыты паутиной, и ветер завывал в них, создавая жуткую, потустороннюю мелодию. Окна — тёмные, пустые — смотрели на нас, как глазницы мёртвого черепа. В них не было ни проблеска света, ни признака жизни. Крыша местами провалилась, и сквозь дыры торчали чёрные балки, похожие на сломанные кости. Вокруг здания росли старые деревья — их ветви были голыми и скрюченными, и они скрипели на ветру, будто шептали что-то на незнакомом, мёртвом языке. Земля вокруг была усыпана сухими листьями и битым стеклом, которое хрустело под ногами при каждом шаге. От больницы веяло холодом — не физическим, а каким-то другим, внутренним, от которого мурашки бежали по спине и волосы на затылке вставали дыбом. Аура проклятой энергии была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать руками — липкая, тёмная, обволакивающая, как паутина. — Господи, — пробормотала Нобара, поправляя сумку с гвоздями на плече. Её голос прозвучал громче, чем она, наверное, хотела, и эхо разнесло его по пустому двору. — Ну и местечко. Просто курорт. Прямо мечта отпускника. Пять звёзд. Я бы тут провела медовый месяц. Честное слово, только посмотрите на эти решётки — такой уют, такой шарм. И мох на стенах — бесплатный спа-салон. Она говорила бодро, но я слышала за её словами напряжение. Нобара всегда так делала — шутила, когда ей было страшно. И сейчас ей было страшно. Так же, как и мне. Но её голос — громкий, уверенный, — заполнял тишину, разгонял её, и от этого становилось чуть легче. Фушигуро ничего не ответил. Он стоял чуть впереди, засунув руки в карманы тёмно-синей формы, и смотрел на здание. Его лицо было непроницаемым — ни страха, ни волнения, ни даже любопытства. Только холодная сосредоточенность. Ветер трепал его тёмные волосы, бросал пряди на лоб, но он не замечал этого. Он был как статуя — молчаливая, отстранённая, чужая. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Почему он всегда такой? Почему он никогда не говорит то, что думает? Почему он просто стоит там, засунув руки в карманы, будто всё это его не касается? — Десять человек, — произнесла я, глядя на тёмные окна. Мой голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Десять человек погибли здесь. Просто так. Не своей смертью. Их нашли с такими лицами... — я запнулась, вспоминая отчёт, который нам показал Годжё перед заданием. Фотографии были размытыми, чёрно-белыми, но даже на них было видно — эти люди умерли в ужасе. — ...будто они увидели что-то, от чего разум просто сломался. У них были открыты глаза и рты. Как будто они кричали. Но никто не услышал. Нобара замолчала. Её улыбка погасла. Она смотрела на здание, и в её глазах больше не было веселья. Только холодная, сосредоточенная решимость. — Именно поэтому мы здесь, — ответил Фушигуро, не оборачиваясь. Его голос прозвучал ровно и холодно — ни тени эмоций, ни капли страха. Он даже не посмотрел на меня. Просто сказал это — и всё. Как будто это было само собой разумеющимся. — Фушигуро, — позвала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Что? — Почему именно здесь? Он остановился. Не обернулся, но остановился. Его плечи чуть напряглись — едва заметно, но я увидела. — Я понимаю, почему появляются проклятия, — продолжила я, и слова полились сами собой. — Они рождаются из негативных эмоций. Из страха, боли, отчаяния. Из всего того, что люди прячут внутри. Но почему именно здесь? В психиатрической больнице? Я думала... я думала, что проклятия появляются там, где много смертей. Разве нет? Там, где умирали люди — насильственно, мучительно. Но ведь здесь... здесь до появления проклятий не было особо смертей. То есть, были, конечно, возможно, но не настолько, чтобы... — Были, — перебил он. Его голос прозвучал ровно, но в нём появилась та самая холодная, учительская нотка. — Здесь всегда были смерти. Просто о них не говорят. — Что ты имеешь в виду? — я нахмурилась. Фушигуро медленно обернулся. Его тёмные глаза встретились с моими, и в них было что-то, чего я раньше не видела. Не холод. Не отстранённость. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на... понимание? Он вытащил одну руку из кармана — медленно, неохотно, — и провёл ею по волосам, убирая прядь с лица. — Это психиатрическая больница, Хомура, — произнёс он. — Здесь люди находятся на грани. Каждый день. Каждую минуту. Они борются с собственными демонами — в прямом смысле. Страх, боль, отчаяние, безумие — всё это копится в этих стенах годами. И даже если человек умирает сам... Он сделал паузу. Его челюсть чуть сжалась, а пальцы снова скользнули в карман. — ...даже если человек совершает самоубийство, — продолжил он тише, — это не просто смерть. Это всплеск. Огромный выброс негативной энергии. Потому что самоубийство — это не просто конец жизни. Это акт отчаяния. Это момент, когда человек теряет всё — надежду, веру, себя. И эта энергия никуда не исчезает. Она остаётся здесь. Копится. Пропитывает стены, пол, воздух. И рано или поздно... — ...она находит выход, — закончила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — В виде проклятий. — Да, — ответил он. — Самоубийство — это чужой грех. Не в религиозном смысле. В смысле проклятой энергии. Оно оставляет след. Глубокий, тёмный, незаживающий. И когда таких следов становится слишком много... они сливаются. Превращаются в нечто большее. В нечто, что начинает охотиться на живых. Я замолчала. Его слова эхом отдавались в моей голове. Самоубийство — это чужой грех. Оно оставляет след. Я никогда не думала об этом так. Никогда не связывала проклятия с теми, кто ушёл из жизни по собственной воле. Но теперь... теперь это казалось таким очевидным. Трагичным. И невыносимо печальным. — Господи, — прошептала Нобара. Её голос прозвучал тихо и серьёзно — без обычной насмешки. Она стояла, сжимая ремешок сумки так, что костяшки побелели. — Значит, все эти люди... те, кто покончил с собой... они тоже стали частью этого? Их боль, их отчаяние — всё это питало проклятия? Они не просто умерли — они... они остались здесь? В этих стенах? — Да, — ответил Фушигуро. — Именно поэтому таких мест нужно избегать. И именно поэтому мы здесь. Чтобы остановить это, пока не стало слишком поздно. Я смотрела на здание, и теперь оно казалось мне ещё более жутким. За этими стенами были не просто люди. За этими стенами была боль. Годы и годы боли, отчаяния, безумия. И всё это теперь обрело форму. Охотилось. Убивало. Питалось теми, кто и так был на грани. — Но это несправедливо! — вырвалось у меня. Мой голос прозвучал громче, чем я хотела, и эхом разнёсся по пустому двору. — Эти люди и так страдают! Они заперты в этих стенах, в своих собственных головах! Они борются с тем, что мы даже представить не можем! А теперь ещё и проклятия приходят, чтобы... чтобы добить их?! Это... это просто... — Жизнь вообще несправедлива, — перебил Фушигуро, и в его голосе прозвучала та самая холодная, безжалостная нотка, которую я так ненавидела. Он снова засунул руки в карманы и отвернулся к зданию. — Ты должна была понять это ещё в первый день. Я замолчала. Его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Не потому что они были грубыми. А потому что они были правдой. Жизнь действительно была несправедлива. И маги существовали именно для того, чтобы исправлять эту несправедливость. Или хотя бы пытаться. — Эй, хватит, — вмешалась Нобара, хлопая меня по плечу так, что я пошатнулась. Её голос снова стал громким и уверенным. — Не дави на себя. Мы здесь, чтобы помочь. Да, это несправедливо. Да, эти люди не заслужили того, что с ними случилось. Но мы можем хотя бы остановить это. Чтобы больше никто не умер. Разве этого не достаточно? Я посмотрела на неё. Нобара стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с той самой дерзкой, уверенной улыбкой, которая всегда появлялась у неё перед боем. Её короткие волосы развевались на ветру, рыжеватые пряди вспыхивали в лучах закатного солнца. В её глазах горел огонь. Она не боялась. Или, по крайней мере, не показывала этого. И это придало мне сил. — Достаточно, — ответила я. — Более чем. — Вот и отлично, — она хмыкнула. — Тогда вперёд. Покажем этим проклятиям, что бывает, когда они связываются с Токийской школой магии. Пусть знают: мы — не просто маги. Мы — команда. И мы не отступаем. Я невольно улыбнулась. Даже сейчас, перед лицом опасности, Нобара умудрялась говорить так, будто мы шли не на смертельную битву, а на соревнование. И это помогало. Помогало забыть о страхе, о холоде, о том, что мы идём в здание, где погибло десять человек. Помогало чувствовать, что мы — команда. Настоящая команда. Фушигуро тем временем уже шагнул к двери. Он не стал ждать, пока мы закончим. Просто пошёл — молча, решительно, засунув руки в карманы. Его спина была прямой, а шаги — уверенными. Он не оглядывался. Не проверял, идём ли мы за ним. Он просто знал, что мы идём. И в этом был весь Фушигуро. — Эй, хмурый! — крикнула Нобара ему вдогонку. — Может, подождёшь нас? Мы вообще-то команда! Вместе идём, вместе сражаемся! Или ты решил в одиночку всех победить? — Идите быстрее, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Проклятия не ждут. — О, он сказал «идите быстрее»! — Нобара всплеснула руками. — Это почти что «я скучаю по вам, пожалуйста, не отставайте»! Я права, Фушигуро? — Заткнись, Кугисаки. — Вот это уже больше похоже на тебя! — она рассмеялась, и её смех эхом разнёсся по пустому двору. — А то я уж начала волноваться. Думала, тебя подменили. Или это проклятие так на тебя влияет. Я невольно улыбнулась. Мы подошли к главному входу. Тяжёлые металлические двери были приоткрыты, и изнутри тянуло холодом и запахом плесени — сырым, затхлым, с примесью чего-то сладковатого. Так пахли старые проклятия. Где-то в глубине здания раздался странный звук — не то стон, не то скрип, не то чей-то приглушённый смех. Я сжала рукоять меча и почувствовала, как по пальцам пробегает знакомое тепло. Моё пламя отзывалось на присутствие тьмы — оно пульсировало, рвалось наружу, хотело сражаться. — Готовы? — спросила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Всегда готова, — ответила Нобара, доставая молот. Она покрутила его в руке, проверяя баланс, и на её губах заиграла та самая хищная усмешка. — У меня тут есть пара гвоздей для этих тварей. Специально заточила. Будет больно. Очень больно. Фушигуро ничего не сказал. Просто вытащил руки из карманов и сложил их в жесте призыва — пальцы мелькнули в воздухе с отработанной точностью. Из его тени с тихим рыком вырвался Божественный Пёс. Огромный, чёрно-белый, с горящими глазами. Он встал рядом с хозяином, насторожённо водя носом и тихо порыкивая в темноту. — Тогда вперёд, — произнесла я, и мы шагнули в темноту. ******************************************* Я шла по тёмному коридору психиатрической больницы одна. Фушигуро взял на себя восточное крыло, Нобара — западное, а мне достался центральный этаж. Мы разделились, чтобы охватить больше территории — проклятий здесь действительно было много, и тратить время, держась вместе, было бы глупо. По крайней мере, так сказал Фушигуро. И, как всегда, он был прав. Но от этого не становилось легче. Мои шаги гулким эхом разносились по пустому коридору, и каждый звук заставлял меня вздрагивать. Здесь было темно — только тусклый свет луны пробивался сквозь зарешеченные окна, рисуя на полу длинные, искажённые тени. Стены были покрыты облупившейся краской и какими-то тёмными пятнами, происхождение которых мне не хотелось знать. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом плесени, старых лекарств и чего-то сладковатого — того самого запаха, который всегда сопровождал присутствие проклятий. Где-то капала вода — мерный, монотонный звук, похожий на тиканье часов. А может, это были не часы. Может, это было что-то другое. Я сжимала рукоять меча так крепко, что костяшки побелели, и шла вперёд, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мне было страшно. По-настоящему страшно. Не так, как на тренировках, когда знаешь, что в худшем случае получишь синяк. И не так, как на предыдущих заданиях, где рядом всегда были товарищи. Сейчас я была одна. И это одиночество давило на плечи, заставляло сердце колотиться быстрее, а воображение — рисовать самые жуткие картины. «Я не должна бояться, — повторяла я себе, как мантру. — Я маг. Я тренировалась. Я могу изгонять проклятия. Я... я справлюсь. Должна справиться». Но где-то глубоко внутри я знала правду. Я ещё не освоила всё. Не научилась контролировать свою силу до конца. Моё пламя всё ещё было нестабильным — оно подчинялось мне, но в любой момент могло вырваться из-под контроля. И если это случится здесь, в этом замкнутом пространстве... я могла навредить не только проклятиям, но и себе. И тем людям, которые, возможно, ещё оставались в этой больнице. Коридор поворачивал направо, и я замедлила шаг. Стены здесь были другими — не просто облупившимися, а покрытыми глубокими царапинами. Будто кто-то пытался выбраться отсюда, раздирая бетон ногтями. На полу темнели пятна — старые, засохшие, но от этого не менее жуткие. Кровь. Я узнала её по запаху — металлическому, густому. Здесь умирали люди. Десять человек. Их находили по очереди — одного за другим, с интервалом в несколько дней. И каждый раз лица погибших были искажены таким ужасом, что санитары, находившие их, потом не могли спать неделями. Я сглотнула и пошла дальше. Мой меч был наготове, лезвие слабо светилось алым — моё пламя отзывалось на присутствие тёмной энергии, пульсировало, рвалось наружу. Оно хотело сражаться. Но я сдерживала его. Пока что. За очередным поворотом я увидела это. Проклятие. Оно выползло из темноты, как оживший кошмар. Высокое — под самый потолок, — с длинной, неестественно вытянутой шеей, которая извивалась, как змея, и заканчивалась маленькой головой. На этой голове был всего один глаз — огромный, налитый кровью, с вертикальным зрачком, который смотрел прямо на меня. А под глазом — рот. Не обычный рот, а щель, которая растянулась в жуткой, безгубой улыбке. Тело проклятия было худым и костлявым, покрытым какой-то мерзкой, блестящей слизью. От него пахло гнилью и смертью. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Пальцы, сжимавшие меч, побелели. Проклятие смотрело на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде было что-то... голодное. Оно издало звук — низкий, утробный, похожий на скрежет металла, — и дёрнулось в мою сторону. Я не думала. Моё тело сработало быстрее разума. Меч взлетел в воздух, описывая широкую дугу, и с влажным, тошнотворным хрустом рассёк длинную шею. Лезвие, усиленное моим пламенем, прошло сквозь плоть, как сквозь бумагу. Голова с единственным глазом отлетела в сторону и покатилась по коридору, разбрызгивая чёрную, вязкую кровь. Тело задёргалось в конвульсиях и рухнуло на пол, рассыпаясь чёрным пеплом. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на то, что осталось от проклятия. Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а руки дрожали. Но я сделала это. Я изгнала его. Сама. — Вот так, — прошептала я, вытирая меч о полу пиджака. — Всего лишь одно. А впереди ещё много. Я посмотрела в темноту коридора и сделала шаг вперёд. Где-то там, на другом конце здания, сражались Нобара и Фушигуро. И я должна была встретиться с ними. Должна была показать, что я не слабая. Что я могу. Что я не зря ношу эту форму. И я пошла дальше. Одна. В темноту. С мечом в руке и пламенем в сердце. Готовая к тому, что ждало меня впереди. Или, по крайней мере, пытающаяся быть готовой. Потому что на самом деле мне было страшно. Очень страшно. Но я не могла показать этого. Не сейчас. Не здесь. Не когда мои друзья сражаются в одиночку. Я должна была быть сильной. Должна была оправдать их доверие. И я сделаю это. Чего бы мне это ни стоило. ********************************************* Коридор уходил в темноту, бесконечный и чёрный, как глотка какого-то древнего зверя, и я шла по нему одна. Стены здесь были другими — не просто облупившимися, а покрытыми глубокими царапинами, будто кто-то пытался выбраться отсюда, раздирая бетон ногтями. На полу темнели пятна — старые, засохшие, но от этого не менее жуткие. Кровь. Десять человек погибли здесь, и их страх всё ещё витал в воздухе, липкий и густой, как туман. Я сжимала рукоять меча так крепко, что костяшки побелели. Мои пальцы дрожали, и я не могла унять эту дрожь. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и быстро, как пойманная птица бьётся о прутья клетки. Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Но я шла. Потому что должна была. Потому что где-то там, на других этажах, сражались Нобара и Фушигуро. И я не могла их подвести. Я завернула за угол — и замерла. Прямо передо мной, в конце коридора, стояло Оно. Проклятие. Огромное — под самый потолок, — широкое, как раздувшийся труп. Его тело было покрыто густой, мохнатой шерстью, которая блестела от мерзкой слизи в тусклом лунном свете, сочившемся сквозь зарешеченные окна. Оно было настолько массивным, что заполняло собой весь коридор — ни обойти, ни протиснуться. Четыре глаза, разбросанные по телу в жутком, неестественном порядке, смотрели на меня — налитые кровью, с вертикальными зрачками, которые пульсировали в такт моему сердцебиению. Два на морде, один на плече, и ещё один, самый большой, прямо на груди — он уставился на меня, не мигая, и в его багровой глубине я видела своё собственное отражение: крошечную, дрожащую фигурку с мечом в руке. Из пасти — огромной, растянутой в неестественной, почти издевательской улыбке — свисал длинный, раздвоенный язык, покрытый чёрной, дымящейся слюной. Он извивался в воздухе, пробуя его на вкус, и с него капала какая-то густая, едкая жидкость, которая, попадая на пол, прожигала в кафеле дымящиеся дыры. «Господи... оно такое огромное... Как я справлюсь с этим? Как?» Но времени на раздумья не было. Я вскинула меч и бросилась в атаку — быстрее, чем страх успел парализовать меня. Лезвие рассёкло воздух, целясь в ближайший глаз, и мне даже удалось задеть его. Клинок вошёл в плоть, и чёрная кровь брызнула на стену, заливая облупившуюся краску. Проклятие заревело — низко, утробно, сотрясая стены. Я не остановилась. Второй удар — по лапе. Третий — по боку. Я двигалась быстро, уклоняясь от его щупалец, перепрыгивая через обломки, и наносила удар за ударом. Пламя срывалось с моей левой руки, обжигая его плоть, и в воздухе запахло палёной шерстью. На мгновение — всего на одно короткое, пьянящее мгновение — мне показалось, что я справляюсь. Что у меня получается. Что я могу победить. «Давай! Давай, Асая! Ещё немного! Ты можешь! Ты...» Но я не заметила вторую лапу. Огромную. Мохнатую. Она вырвалась из темноты сбоку — оттуда, где я меньше всего ожидала, — и врезалась в меня со всей силы. Удар был такой, что мир взорвался болью. Воздух вылетел из лёгких с глухим, сдавленным звуком, меч вырвался из моих пальцев и зазвенел по кафельному полу, укатившись куда-то в темноту. Я отлетела назад и рухнула на спину, чувствуя, как затылок ударяется о холодный кафель. Перед глазами заплясали белые искры, а в ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в колокол прямо над моей головой. «Нет... нет, мой меч... я без меча... я...» Я попыталась подняться. Упёрлась дрожащими ладонями в пол, но лапа уже вернулась. Огромные когти — каждый размером с моё предплечье, острые, как бритва, и покрытые засохшей кровью предыдущих жертв — сомкнулись вокруг моей лодыжки. Я закричала, но мой крик утонул в рёве твари. Меня дёрнули вверх — резко, безжалостно, — и мир перевернулся. Я висела вниз головой. Кровь приливала к лицу, стучала в висках гулким, оглушительным набатом, застилала глаза красной пеленой. Я видела перевёрнутый коридор — пол наверху, потолок внизу, — и мои руки беспомощно болтались в воздухе, пытаясь за что-то ухватиться. Но хвататься было не за что. Только пустота. Только темнота. — Отпусти! — заорала я, срывая голос до хрипа. — Отпусти меня, ты, мерзкая тварь! ОТПУСТИ! Я пыталась вырваться. Отчаянно. Яростно. По-животному. Мои ногти впивались в мохнатую плоть, разрывая её до крови, но тварь даже не замечала этого. Я извивалась всем телом, пытаясь дотянуться до лапы, чтобы укусить её, но меня держали слишком крепко. Я попыталась использовать пламя — на кончиках пальцев вспыхнули алые искры, но они были жалкими, слабыми. Мой страх душил мою силу. Моя паника гасила мой огонь. Я ничего не могла сделать. Совсем ничего. «Бесполезно... всё бесполезно... я не могу... я не...» Тварь поднесла меня к своей пасти. Огромной, зубастой, с четырьмя рядами зубов, уходящими в темноту. Я видела их так близко, что могла разглядеть каждую зазубрину, каждый осколок кости, застрявший между ними. Я чувствовала её дыхание — горячее, смрадное, пахнущее разложением и смертью. Язык — длинный, раздвоенный — высунулся из пасти и коснулся моего лица. Он был липким и обжигающим, и от его прикосновения мою кожу начало жечь. Я закричала — громко, отчаянно, — и зажмурилась. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с чёрной слюной твари. «Вот и всё. Это конец. Меня съедят. Я умру здесь. Одна. В этой проклятой больнице. И никто не узнает. Никто не...» Я не почувствовала боли. Не почувствовала, как зубы смыкаются на моём теле. Вместо этого я услышала звук — резкий, рассекающий, влажный. Такой, какой бывает, когда очень острый клинок проходит сквозь плоть и кость. Хватка на моей лодыжке исчезла. Мгновенно. Я почувствовала, как падаю — вниз, в пустоту, — и моё сердце замерло. «Сейчас. Сейчас я ударюсь. Сейчас будет больно. Очень больно». Я зажмурилась ещё сильнее и приготовилась к удару о холодный кафельный пол. К новой вспышке боли. К хрусту костей. Мышцы напряглись до предела, дыхание остановилось, а руки инстинктивно вытянулись вперёд — бесполезный, глупый жест, который никак не мог смягчить падение. Я уже представляла, как моё тело впечатывается в холодный кафель, как голова откидывается назад и ударяется о пол с глухим, тошнотворным звуком, как из лёгких вырывается последний воздух. Но удара не последовало. Вместо холода и жёсткости кафеля меня встретило тепло. Твёрдое, но бережное. Надёжное. Чьи-то руки подхватили меня в самый последний момент — когда расстояние до пола сократилось до нескольких жалких сантиметров. Одна ладонь легла под мою спину — широкая, тёплая, она обхватила мои рёбра с осторожностью, почти нежностью, которую я никогда бы не ожидала от этих рук. Вторая — под колени, подхватывая мои ноги. Я оказалась прижатой к чему-то твёрдому и горячему. К чьей-то груди. К чьему-то сердцу, которое билось быстро-быстро — гораздо быстрее, чем должно было. Так быстро, что я слышала его стук даже сквозь звон в ушах. Гулкий. Неровный. Взволнованный. Я открыла глаза. Медленно. Не веря. Всё ещё ожидая боли. Всё ещё не понимая, почему я жива. Передо мной было его лицо. Фушигуро. Мегуми. Так близко, что я могла сосчитать его ресницы — длинные, тёмные, они чуть дрожали. Могла разглядеть крошечный шрам на его левой скуле — старый, едва заметный, белесый след, который я никогда раньше не замечала. Могла видеть каждую каплю пота на его лбу — они блестели в тусклом лунном свете, как роса на рассвете. Могла видеть, как напряжена его челюсть — желваки ходили на скулах, а губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Наши лица разделяли какие-то жалкие сантиметры — меньше, чем расстояние между двумя вдохами, меньше, чем ширина моей ладони. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, частое, сбивчивое. Оно касалось моих губ, моих щёк, моего лба, заставляя тонкие волоски на висках шевелиться. Я чувствовала его запах — хвоя, мыло, и что-то ещё, что-то, что было просто им. Запах, который я узнала бы из тысячи. Но его лицо — его лицо было всё тем же. Непроницаемым. Холодным. Отстранённым. Как маска. Как лёд. Как стена, за которую он прятался от всего мира. Ни тени эмоций. Ни намёка на то, что он только что спас меня. Ни проблеска в этих тёмных, глубоких глазах, которые смотрели на меня — и будто не видели. Или видели, но не хотели показывать этого. Его зрачки были расширены — она видела это, — но выражение лица оставалось пустым. Безразличным. Чужим. «Почему ты такой? — пронеслось у меня в голове. — Почему ты всегда такой? Почему ты смотришь на меня так, будто я — просто ещё одно задание? Ещё одна проблема, которую нужно решить? Ты держишь меня на руках. Ты только что спас мне жизнь. Ты бежал сюда, рискуя собой. Я чувствую твоё сердце — оно колотится как бешеное, быстрее, чем на любой тренировке. Но твоё лицо... твоё лицо как камень. Как лёд. Ты даже не смотришь на меня по-настоящему. Ты смотришь сквозь меня». И от этого внутри меня всё смешалось. Радость — огромная, всепоглощающая радость от того, что он здесь. Что он пришёл. Что я не одна. Что я жива. И одновременно — злость. Глупая, иррациональная, жгучая злость. Потому что он опять здесь. Опять спас меня. Опять появился в самый последний момент, как будто это было для него обычным делом. Как будто я была какой-то беспомощной девицей, которую нужно вечно вытаскивать из неприятностей. Как будто всё, что я делала последние недели — все эти тренировки до седьмого пота, все эти синяки, все эти броски через плечо, — ничего не значили. — Как ты... — выдохнула я, глядя на него. Мой голос прозвучал хрипло, сорванно после крика. — Как ты оказался здесь так быстро? Ты же был на другом этаже. Ты... — Я услышал крик, — перебил он. Его голос прозвучал ровно, бесстрастно. Ни одной лишней интонации. Ни одной эмоции. Так, будто он говорил о чём-то обыденном. Будто он не пробежал три этажа за считанные секунды. Будто не рисковал собой. — И прибежал. Всё просто. Просто. Для него всё всегда было просто. Он никогда не усложнял. Никогда не объяснял. Никогда не показывал, что что-то может быть для него важным. Просто услышал крик. Просто прибежал. Просто отрубил лапу. Просто поймал. Как будто это была самая обычная вещь в мире. Как будто он делал это каждый день. — Ты... — я запнулась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Горячее, обжигающее. — Ты опять это сделал. Опять появился в самый последний момент. Опять спас меня. Как будто я сама не могу справиться. Как будто я... — Ты висела вниз головой и орала, — перебил он, и его голос стал холоднее. Острее. — Эта тварь чуть не сожрала тебя. Твой меч валялся в трёх метрах от тебя. Что ты собиралась делать? Укусить её? Или, может быть, рассчитывала, что она подавится? Его слова ударили меня, как пощёчина. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам — от стыда, от злости, от унижения. Он был прав. Как всегда. И от этого становилось только хуже. В тысячу раз хуже. — Я бы что-нибудь придумала, — процедила я, глядя ему прямо в глаза. Мои пальцы, лежавшие на его плече, сжались сильнее, впиваясь ногтями в ткань его формы. — Я не слабая. Я не та девчонка, которую нужно вечно спасать. Я тренировалась. Я... — Я знаю, что ты тренировалась, — перебил он. Его глаза смотрели на меня — холодные, непроницаемые, как два куска обсидиана. — Я сам тебя тренировал, забыла? Каждый день. — Вот именно! — выкрикнула я, и мой голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Ты! Ты меня тренировал! Ты бросал меня через плечо! Ты ставил подсечки! Ты заставлял меня бегать, пока я не падала! Ты пользовался тем, что я слабее, что я неопытнее, что я ещё не всё освоила! Ты был безжалостен! Ты ни разу не похвалил меня! Ни разу не сказал, что я справляюсь! Только «вставай», «продолжай», «это ещё не всё»! — Я учил тебя, — перебил он, и в его голосе прозвучала сталь. Холодная, острая, непоколебимая. — Чтобы ты выжила. Чтобы ты не висела вниз головой и не орала, когда на тебя нападает проклятие. Чтобы ты могла защитить себя. Чтобы ты могла защитить других. Но ты, кажется, ничему не научилась. Я замолчала. Его слова резали, как нож. Как лезвие, которое входило глубоко-глубоко, туда, где было самое уязвимое. Потому что они были правдой. Он действительно учил меня. Каждый день. Снова и снова. А я... я действительно облажалась. Опять. Снова. В который раз. «Может, он прав, — пронеслась горькая мысль. — Может, я действительно ничему не научилась. Может, я всегда буду той, кого нужно спасать. Может, я никогда не стану сильнее. Может, он зря тратит на меня время». — Я просто... — начала я, но он не дал мне закончить. — Потом, — отрезал он. — Сейчас не время для самобичевания. Нужно разобраться с этой тварью, пока она не пришла в себя. Он осторожно, но решительно поставил меня на ноги. Мои колени дрожали, и я пошатнулась, но он всё ещё поддерживал меня за плечи — секунду, не больше. Его пальцы сжимали ткань моей формы, тёплые и твёрдые. А потом он отпустил. Его руки упали вдоль тела, и он отвернулся, глядя в темноту коридора, туда, где корчилось раненое проклятие. Его спина была прямой, плечи напряжены. Он снова стал тем Фушигуро, которого я знала — холодным, собранным, готовым к бою. Как будто ничего не произошло. Как будто он не держал меня на руках секунду назад. Как будто его сердце не колотилось как бешеное. — Ты можешь драться? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, — ответила я, хотя колени всё ещё дрожали, а голос предательски срывался. — Могу. — Тогда подбери меч. И держись рядом. Больше никаких ошибок. Я смотрела на его прямую спину, на его взъерошенные волосы, на его руки, которые он снова засунул в карманы — будто ничего не случилось, будто он не бежал сюда, рискуя жизнью, — и чувствовала, как внутри борются два чувства. Обида — жгучая, горькая, от его холодных слов. И что-то ещё — что-то, чему я не могла дать названия. Что-то тёплое, несмотря ни на что. Он пришёл. Он спас меня. И пусть он делал вид, что ему всё равно, пусть он прятался за ледяными фразами и холодным взглядом — я знала правду. Его сердце колотилось. Его руки дрожали. Он боялся. За меня. И этого было достаточно. ********************************************* Мы вышли из здания психиатрической больницы, и холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина — отрезвляющий, чистый, пахнущий дождём и мокрой землёй. После спёртого, пропитанного смертью воздуха внутри это было почти счастьем. Я остановилась у входа, опираясь на меч, и попыталась отдышаться. Мои лёгкие горели, мышцы дрожали от перенапряжения, а на лодыжке, там, где меня держала лапа твари, расцветал тёмный синяк — багровый, переходящий в фиолетовый. Но я была жива. Мы все были живы. И это было главное. Нобара стояла рядом, вытирая молот о полу своей формы. Её лицо было перепачкано сажей и чёрной кровью проклятий, а на плече виднелась глубокая царапина — три параллельные борозды, оставленные чьими-то когтями. Кровь уже запеклась, но ткань формы вокруг раны пропиталась алым. Она, казалось, не обращала на это внимания. Её глаза горели тем самым огнём, который всегда появлялся после хорошего боя — смесь азарта, усталости и удовлетворения. — Ну что, — произнесла она, оглядывая нас и уперев руки в бока, — все живы? Никто не потерял конечности? Не истекает кровью? Нет? Отлично. Тогда можно считать это успехом. Торжественным успехом. С фанфарами. С салютом. С праздничным ужином, который Годжё нам точно не оплатит. — Успехом? — переспросила я, чувствуя, как губы растягиваются в слабой, усталой улыбке. — Мы чуть не погибли. Трижды. Минимум. Я лично висела вниз головой и чуть не стала ужином для той твари. — Но не погибли же! — она широко улыбнулась, и в лунном свете блеснули её зубы. — И вообще, я лично убила восемь проклятий. Восемь! Вы это слышите? Восемь! Я считала. Честно. Даже записывала. — Она похлопала по карману. — Ну, мысленно. У меня тут, — она постучала пальцем по виску, — всё записано. С датами. С описаниями. С оценкой сложности. Восемь, можешь себе представить? — Восемь? — я удивлённо посмотрела на неё. — Серьёзно? А я всего три. С тобой, видимо, не тягаться. Ты как машина для убийства проклятий. — Три — это тоже неплохо, — она пожала плечами, но я видела, что она довольна. — Для начала. Для новичка. Для человека, который ещё месяц назад чуть не сжёг кабинет директора. Прогресс налицо. Ты вообще молодец, что справилась. Я серьёзно. — Спасибо за поддержку, — пробормотала я, чувствуя, как внутри теплеет от её слов. Нобара перевела взгляд на Фушигуро, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону, на тёмные деревья, окружавшие больницу. Его форма была испачкана кровью проклятий — тёмные, почти чёрные пятна расплывались по тёмно-синей ткани, — а на скуле темнела свежая царапина. Но он выглядел так, будто ничего особенного не произошло. Как всегда. Будто он только что не пробежал три этажа, не отрубил лапу чудовищу, не спас мне жизнь. Будто всё это было для него обычным вечером. — А ты сколько убил, хмурый? — спросила Нобара, прищурившись и скрестив руки на груди. — Хотя бы одно? Или ты на них так хмуро смотрел, что они сами решили убежать? Я бы на их месте тоже убежала. У тебя такой взгляд, что молоко скисает. Фушигуро не ответил. Даже не посмотрел на неё. Просто продолжал стоять, глядя куда-то в темноту, и его лицо было всё таким же непроницаемым. — О, да ладно тебе! — Нобара всплеснула руками. — Неужели ноль? Ты что, всю битву простоял в углу, скрестив руки? Я-то думала, ты там сражаешься, как лев, а ты... Ты вообще был на своём этаже? Или ты всё это время где-то прятался? — Пятнадцать, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был таким же ровным и бесстрастным, как всегда. Тишина. Глубокая, звенящая тишина. Даже ветер, казалось, замер, прислушиваясь. Мы с Нобарой уставились на него, и я почувствовала, как мои глаза медленно расширяются. Нобара замерла с открытым ртом, и её рука, занесённая для очередного жеста, застыла в воздухе. — Что? — выдохнула она наконец. — Пятнадцать? Ты сказал пятнадцать? Ты... ты шутишь, да? Это какая-то дурацкая шутка? Потому что если это шутка, то она не смешная. Совсем не смешная. — Я не шучу, — ответил он всё тем же ровным, бесстрастным голосом. — Пятнадцать проклятий. Может, шестнадцать. Я не считал точно. Там было много. Они всё лезли и лезли. Пришлось разбираться. — Ты не считал точно?! — Нобара схватилась за голову обеими руками. — Как можно не считать такое?! Это же... это же рекорд! Ты побил мой рекорд! В два раза! Нет, почти в два раза! Я тут распинаюсь, хвастаюсь своими жалкими восемью, а ты... ты... пятнадцать! — Видимо, я всё-таки занимался чем-то, а не просто глупо бездельничал, как вы, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая ледяная, высокомерная нотка, которая всегда появлялась, когда он хотел кого-то задеть. Он бросил на нас короткий взгляд через плечо — холодный, оценивающий, — и снова отвернулся. Нобара открыла рот, чтобы ответить — явно что-то резкое и колкое, — но я её опередила. — Как вы встретились? — спросила она, глядя на Фушигуро. Голос прозвучал тихо, но он, кажется, услышал. — Вы же разделились. Ты был на другом этаже. Как ты оказался рядом с Асаей? Как ты... как ты успел? Он не ответил. Только плечи чуть напряглись под тканью формы. Молчание затянулось. — Ну, — произнесла я, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое, — в итоге я с одним не справилась. Тем огромным, с четырьмя глазами и длинной шеей. Оно схватило меня, перевернуло вверх ногами и чуть не съело. А Фушигуро, скажем так, вовремя, как всегда, появился. Отрубил ему лапу. Поймал меня.Опять. — О, — Нобара перевела взгляд с меня на него и обратно. Её брови поползли вверх. — Опять? — Уже не в первый, — подтвердила я. — У нас, знаешь ли, традиция. Я попадаю в неприятности, а он меня спасает. С завидной регулярностью. Прямо как в плохом трилере.Скорее, с сарказмом и холодными фразами. Фушигуро наконец повернулся к нам. Его лицо было всё таким же холодным и непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло — что-то острое, тёмное, что-то, что он не хотел показывать. Его челюсть была плотно сжата, а желваки ходили на скулах. — Может, если бы ты не была такой бездарной, — произнёс он, и каждое его слово было как удар хлыста, резкое и безжалостное, — мне не приходилось бы тебя спасать. Может, если бы ты хоть немного старалась на тренировках, а не бегала круги с мыслями о том, как бы побыстрее закончить, ты бы справилась с одним проклятием. С одним. Но нет. Ты висела вниз головой и орала. Как всегда. Я замерла. Его слова ударили меня, как пощёчина — резкая, неожиданная, обжигающая. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а в груди разрастается холодная, тяжёлая пустота. Бездарная. Не старалась. Висела и орала. Как всегда. Я смотрела на него — на этого парня, который только что держал меня на руках, который бежал на мой крик, который спас мне жизнь, — и не могла поверить, что он только что сказал это. — Вообще-то, — продолжил он, не глядя на меня, и его голос стал ещё холоднее, — мне кажется, что тебе вообще не стоило идти на это задание. Ты ещё не готова. Ты не справляешься. Ты делаешь ошибки, которые не должна делать после стольких тренировок. И если так пойдёт дальше, ты просто сдохнешь раньше времени. Где-нибудь в тёмном коридоре. Одна. И я не буду тебя вытаскивать. Он развернулся и пошёл прочь — медленно, не спеша, засунув руки в карманы. Его спина была прямой и чужой. Он не обернулся. Не сказал больше ни слова. Только его шаги эхом разносились по пустому двору, постепенно затихая. Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Его слова всё ещё звенели в моих ушах, как назойливое эхо. Бездарная. Не готова. Сдохнешь раньше времени. Я знала, что он может быть резким. Знала, что он никогда не подбирает слова. Но это... это было слишком. Особенно после того, что он сделал. После того, как он держал меня на руках. После того, как я чувствовала его сердцебиение. Он спас меня — а потом растоптал. Как будто это ничего не значило. Как будто я ничего не значила. Нобара подошла ко мне и встала рядом. Она смотрела вслед Фушигуро, и её лицо было серьёзным — без обычной насмешки, без привычного огня в глазах. — Эй, — произнесла она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. Она положила руку мне на плечо — тёплую, тяжёлую, надёжную. — Не обращай на него внимания. Серьёзно. Ты же знаешь, какой он. Он всегда такой. Резкий. Грубый. Будто ему всё равно. Но это не так. — Тогда почему он говорит такое? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Почему он всегда... почему он не может просто... просто... — Потому что он идиот, — перебила Нобара. — Потому что он не умеет по-другому. Потому что он, наверное, сам не понимает, что чувствует. Он как... как ёж. Снаружи колючки, а внутри... ну, может, что-то и есть. Наверное. Я не уверена ********************************************* Ночь опустилась на школу, тихая и прохладная, как дыхание осени. Я сидела на холодных каменных ступеньках у главного входа, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды. Они были далёкими и равнодушными — совсем как он. В одной руке я держала телефон, на экране которого всё ещё горело последнее сообщение от мамы: «Как ты, доченька? Давно не звонила. Я волнуюсь. У тебя всё хорошо? Ты не голодная? Не замёрзла?» Я долго смотрела на эти слова, чувствуя, как внутри разрастается знакомая, тупая боль. Ложь. Опять ложь. Я ответила коротко, почти сухо: «Всё нормально. Было много уроков, устала. Позвоню завтра. Люблю». Отправила и тут же почувствовала укол совести — острый, как лезвие. Люблю. Я говорила ей это, но тут же врала. Врала о том, где я, что со мной, чем я занимаюсь. Она думает, что я в обычной школе. Рисую. Готовлюсь к экзаменам. А на самом деле её дочь сегодня чуть не погибла в пасти чудовища. Её дочь висела вниз головой и орала от ужаса. Её дочь спас хмурый парень, который потом сказал, что она обуза. Я убрала телефон в карман и закрыла глаза, позволяя ночному ветру касаться лица. Он был холодным и отрезвляющим, приносящим с собой запах мокрой травы и далёкого дождя. Где-то в кронах деревьев шелестели листья, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка, не давая покоя. Почему он такой? Почему он смотрит на меня так, будто я — пустое место? Почему после всего, что он сделал — после того, как он бежал на мой крик, как держал меня на руках, как его сердце колотилось где-то рядом с моей щекой, — почему после этого он говорит, что я обуза? Что я бездарная? Что мне не стоило идти на задание? И от этих мыслей внутри меня закипала злость. Горячая, обжигающая, неконтролируемая. Я злилась на него. Злилась за каждое его холодное слово, за каждый безразличный взгляд, за каждое «ты обуза» и «ты бездарная». Злилась за то, что он спас меня — а потом растоптал. Злилась за то, что он заставил меня чувствовать себя ничтожеством. Злилась за то, что он был прав. За то, что я действительно висела вниз головой и орала. За то, что я действительно не справилась. За то, что он снова оказался сильнее, быстрее, лучше — а я снова осталась в грязи, с разбитым лицом и растоптанной гордостью. — О, смотрите-ка, кто тут у нас! — раздался голос сверху. Громкий, весёлый, совершенно неуместный в этой ночной тишине. — Маленькая Хомура сидит на ступеньках и грустит. А звёзды, между прочим, сегодня особенно красивые. Ты их вообще замечаешь или только свои мрачные мысли? Кстати, знаешь, что я думаю о звёздах? Они как люди — каждая хочет быть самой яркой, а в итоге все просто висят в темноте и ждут, когда кто-то на них посмотрит. Очень философская мысль, правда? Я только что её придумал. Можешь записать. Я подняла голову. Над перилами второго этажа, облокотившись на них, стоял Сатору Годжё. Его белые волосы развевались на ветру, а неизменная повязка на глазах блестела в лунном свете. Он широко улыбался, как всегда. Будто не было никакой миссии, никаких проклятий, никаких проблем. Будто всё в мире было просто и легко. — Годжо? — я моргнула. — Ты что здесь делаешь в такое время? — Я здесь работаю вообще-то, — он картинно прижал руку к груди. — И, между прочим, у меня сегодня была очень важная встреча с холодильником. Он сказал, что я могу съесть последний кусок торта. Я не мог отказать. Ты же знаешь, как я люблю торт. Особенно после полуночи. Это время, когда торт вкуснее всего. Наука пока не объяснила этот феномен, но я работаю над этим. — Ты невыносим, — пробормотала я, но уголки моих губ предательски дрогнули. — О, я знаю! — он легко спрыгнул вниз, приземлившись рядом со мной с грацией, которую невозможно было ожидать от человека его роста. Он уселся на ступеньки, вытянув длинные ноги, и посмотрел на небо. От него пахло чем-то сладким — наверное, тем самым тортом, — и этот запах был таким обычным, таким человеческим, что на мгновение мне показалось, будто всё в порядке. Будто нет никаких проклятий, никаких миссий, никаких хмурых парней, которые смотрят на тебя как на пустое место. — Но ты всё равно рада меня видеть. Признайся. Я не ответила. Просто продолжала смотреть куда-то в темноту, чувствуя его присутствие рядом. — Ты уже наверное всё знаешь, да? — спросила я наконец, не глядя на него. Мой голос прозвучал глухо. — Ну, что там было? Наверное, Фушигуро тебе всё красочно объяснил? — О, да, — Годжё кивнул с совершенно серьёзным лицом. — Так скажем, его рассказ был весьма красноречив. И очень резкий. Я бы даже сказал — лаконичный. Он в двух предложениях описал всю ситуацию. Что-то вроде: «Хомура висела вниз головой и орала. Я отрубил лапу. Всё». Очень информативно. Прямо поэма. Я даже прослезился. Ну, почти. У меня слезные железы не работают с две тысячи шестого. Я горько усмехнулась. Так и есть. Именно так он и сказал бы. «Ты висела вниз головой и орала». Без подробностей. Без эмоций. Без единого намёка на то, что он переживал. — Я всё испортила, — произнесла я тихо, и мой голос дрогнул. — Я не смогла справиться сама. С одним проклятием. С одним. А он... он убил пятнадцать. И спас меня. Как всегда. А потом сказал, что я обуза. Что я бездарная. Что мне не стоило идти на это задание. Годжё не ответил сразу. Он сидел рядом, глядя на звёзды, и его лицо было спокойным. Ветер шевелил его белые волосы, и в лунном свете они казались почти серебряными. — Знаешь, — произнёс он наконец, и его голос звучал мягче, чем обычно, — я не буду тебя ругать. Ты сделала всё, что могла. Ты ещё учишься. Это нормально — ошибаться. На ошибках мы растём. Я, например, однажды ошибся в выборе десерта — заказал клубничный мусс, а он оказался с малиной. Это было ужасно. Я до сих пор не оправился от этой трагедии. — Годжо, — я посмотрела на него с укоризной. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно! — он поднял руки в защитном жесте. — Ты думаешь, это мелочь? Попробуй представить: ты ждёшь клубничный вкус, а получаешь малиновый. Это предательство. Это крушение надежд. Я был раздавлен. Но я справился. И ты справишься. Только не заказывай клубничный мусс в кафетерии на втором этаже. Я предупредил. Я вздохнула и уткнулась лицом в колени. С ним было невозможно говорить серьёзно. Но, может быть, это и к лучшему. — Почему именно Фушигуро должен меня тренировать? — спросила я, не поднимая головы. Мой голос звучал приглушённо, но я знала, что он слышит. — Почему именно он? Он меня ненавидит. Серьёзно. Так и есть. Он смотрит на меня как на пустое место. Он никогда не говорит ничего хорошего. Он всегда резкий, холодный, грубый. Сегодня он назвал меня бездарной. Сказал, что мне не стоило идти на задание. Сказал, что я обуза. Если это не ненависть, то я не знаю, что такое ненависть. Почему ты не можешь тренировать меня сам? Или пусть это будет Маки? Или кто угодно другой? Я замолчала, переводя дыхание. Грудь вздымалась, а пальцы сжимались в кулаки. Я не хотела показывать, как сильно меня это задело. Но, кажется, Годжё всё видел. — И знаешь, что самое обидное? — продолжила я, и мой голос стал громче. — Я зла на него. Очень зла. За то, что он спас меня. Понимаешь? Я зла на него за то, что он меня спас! Потому что теперь я перед ним в долгу. Теперь он снова оказался героем, а я — жертвой. Беспомощной, жалкой жертвой, которая висела вниз головой и орала. И он смотрел на меня этим своим взглядом — холодным, безразличным, — будто я была не человеком, а проблемой. Будто я была... никем. — Хомура, — тихо произнёс Годжё. — Нет, подожди, — я выставила руку вперёд, останавливая его. — Я должна это сказать. Я зла на него за то, что он всегда прав. За то, что он всегда сильнее. За то, что он никогда не ошибается, а я — постоянно. За то, что он смотрит на меня сверху вниз, даже когда я стараюсь изо всех сил. За то, что я для него — просто обуза. Просто ещё один человек, которого нужно тащить за собой. И он никогда не скажет «ты молодец» или «ты справляешься». Он скажет только «ты бездарная» и «вставай». Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не хотела плакать перед Годжё. Не хотела показывать слабость. Но слова лились сами собой. — Я так стараюсь, — прошептала я. — Каждый день. Каждую тренировку. Я падаю и встаю, снова и снова. Я пытаюсь стать сильнее. А он... он просто смотрит на меня и говорит, что этого недостаточно. Что я не стараюсь. Что я обуза. И я уже не знаю, может, он прав. Годжё посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его улыбка медленно погасла, сменившись чем-то более серьёзным. А потом он рассмеялся. Тихо, легко, но в этом смехе было что-то тёплое. Что-то, чего я не ожидала. — Хомура, — произнёс он, отсмеявшись, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая появлялась только в редкие моменты, когда он переставал быть клоуном и становился учителем, — ты слишком плохо всё знаешь и видишь. Слишком плохо знаешь Фушигуро. — Что? — я нахмурилась, поднимая голову. — Я знаю его с детства, — продолжил он. Его голос стал серьёзнее — без обычных шуток, без дурацких комментариев про торт. — Я видел его в самые тёмные моменты. Я был там, когда ему было больно, когда он был один, когда он не знал, что делать. Я знаю, через что он прошёл. И поверь мне — он не такой, каким хочет казаться. Он носит маску, Хомура. Холодную, непроницаемую маску. Но за ней — человек. Настоящий. Живой. Который умеет чувствовать. Просто он забыл, как это — показывать свои чувства. — Но он... — я покачала головой. — Ты не видел его сегодня. Ты не слышал, что он говорил. Ты не видел этот взгляд — холодный, пустой, будто я была никем. Он смотрел на меня так, будто я была просто проблемой. Просто .. — Просто человеком, который ему небезразличен, — закончил за меня Годжё. — Да, я знаю. Я всё знаю. И я скажу тебе вот что: Фушигуро Мегуми — самый сложный человек из всех, кого я знаю. Он был таким с самого детства. Ты знаешь что-нибудь о его семье? О клане Зенин? О том, через что ему пришлось пройти? Я покачала головой. Я не знала. Он никогда не рассказывал. Он вообще никогда ничего не рассказывал. — Его отец... — Годжё сделал паузу, будто подбирая слова. — Его семья. Клан. Всё это оставило на нём шрамы. Глубокие. Незаживающие. Он вырос в мире, где от него ждали слишком многого, где его использовали, где ему не давали быть просто ребёнком. И он построил стену. Огромную, непробиваемую стену. Чтобы никто не мог подойти слишком близко. Чтобы никто не мог сделать ему больно снова. Я молчала, чувствуя, как внутри разрастается странная, горькая пустота. Его слова эхом отдавались в моей голове. Тяжёлое детство. Стена. Он боится, что ему сделают больно. Он боится подпускать людей. Он боится... боится, что его снова предадут? — Но почему? — прошептала я. — Почему он так со мной? Я же не хочу сделать ему больно. Я просто хочу... хочу быть его другом. Хочу, чтобы он перестал смотреть на меня как на пустое место. Я не его враг. Я не его семья. Я не клан Зенин. Я просто... просто я. — Потому что ты — первая, кто пытается пробить эту стену, — ответил Годжё, и его голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Все остальные просто отступали. Его семья отвернулась от него. Другие ученики боялись его или считали странным. Никто не пытался подойти ближе. А ты — нет. Ты продолжаешь. Ты лезешь к нему, задаёшь вопросы, пытаешься понять. Ты не боишься его холода. Ты не отступаешь, когда он груб. И это пугает его. Потому что он не знает, что с этим делать. Не знает, как реагировать. Поэтому он защищается. Грубостью. Холодом. Резкими словами. Это его броня. Его единственный способ не подпускать людей слишком близко. — Но сегодня... — я запнулась. Слова застряли в горле. — Сегодня он сказал, что я обуза. Что я бездарная. Что я не стараюсь. Это... — Это его способ сказать: «Я переживаю за тебя», — перебил Годжё. — Потому что по-другому он не умеет. Он не скажет: «Я боялся, что не успею». Он не скажет: «Я рад, что ты жива». Он скажет: «Ты бездарная, не лезь в неприятности». Это его язык. Единственный, который он знает. И если ты хочешь понять него — тебе придётся научиться слушать не только слова, но и то, что за ними. Я смотрела на Годжё и чувствовала, как внутри что-то медленно меняется. Его слова были как ключ, который наконец-то подошёл к замку. Я вспомнила, как Фушигуро держал меня на руках. Как дрожали его пальцы. Как колотилось его сердце. Как его дыхание было сбивчивым и горячим на моей коже. Как он сказал «видимо, выбора особо не было» — но его глаза говорили другое. Его глаза кричали о том, что он боялся. За меня. Но стоило мне снова вспомнить его слова — «ты бездарная», «ты обуза», «тебе не стоило идти», — и всё это меркло. Холод побеждал тепло. Сомнения захлёстывали с головой. — Но даже если ты прав, — произнесла я, глядя куда-то в темноту, — даже если за этой стеной что-то есть... какой в этом смысл? Годжё повернулся ко мне, но я не смотрела на него. — В каком смысле? — спросил он. — В прямом, — я обхватила колени руками крепче, будто пытаясь сжаться в комок. — Ты говоришь, что он построил стену. Что он не хочет никого подпускать. Что он защищается. Но если он сам этого хочет? Если он не хочет, чтобы кто-то был рядом? Если он не хочет, чтобы кто-то пытался пробить эту стену? Может быть, ему не нужно, чтобы о нём заботились. Может быть, он не хочет, чтобы кто-то был ему дорог. Может быть... может быть, я просто зря всё это делаю? Годжё молчал. Его молчание было тяжёлым, но я не останавливалась. Слова лились сами собой. — Понимаешь, — продолжила я, и мой голос становился всё тише, — если хозяин стены не хочет, чтобы её пробивали... то зачем? Зачем я пытаюсь? Может быть, ему действительно всё равно. Может быть, я для него — просто обуза, как он и сказал. Может быть, он действительно меня ненавидит. И никакой стены там нет. Просто... просто холод. Настоящий холод. И нет никакого смысла пытаться его растопить. Потому что он не хочет этого. Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Вокруг было тихо — только ветер шелестел листвой, только звёзды мерцали в тёмном небе. Годжё сидел рядом, и его лицо было задумчивым. — Знаешь, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал необычно мягко, — это хороший вопрос. Очень хороший. Я сам задавал его себе много раз. Не только о Фушигуро. О многих людях. Есть ли смысл пытаться помочь тому, кто не хочет помощи? Есть ли смысл стучать в дверь, которую никто не открывает? — И какой ответ? — спросила я, не поднимая головы. — Ответ... — он сделал паузу. — Ответ в том, что даже если человек говорит, что не хочет, чтобы кто-то был рядом — это не всегда правда. Иногда люди говорят одно, а чувствуют другое. Иногда они отталкивают других не потому, что не нуждаются в них, а потому что боятся. Боятся, что если они позволят кому-то подойти слишком близко, этот кто-то уйдёт. И тогда будет ещё больнее. — Но откуда мне знать? — я наконец подняла на него глаза. — Откуда мне знать, что он чувствует на самом деле? Он никогда не говорит. Он никогда не показывает. Он только... только отталкивает. Постоянно. Снова и снова. И я устала. Я устала пытаться достучаться до человека, который, кажется, вообще не хочет, чтобы до него достукивались. Годжё посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом. — Ты хочешь сдаться? — спросил он. Я молчала. Сдаться? Я не знала. С одной стороны, это было бы так просто. Перестать пытаться. Перестать обращать внимание на его холодные взгляды и резкие слова. Просто делать свою работу. Тренироваться. Сражаться. Не ждать от него ничего. Но с другой стороны... я вспомнила, как он держал меня на руках. Как его сердце колотилось. Как его пальцы дрожали. Я вспомнила этот момент — короткий, но такой настоящий. И я не могла просто забыть его. — Я не знаю, — честно ответила я. — Я не знаю, хочу ли я сдаться. Но я знаю, что я устала. Очень устала. От его холода. От его слов. От того, что я всегда чувствую себя... никем. Пустым местом. Годжё кивнул. — Это нормально, — сказал он. — Уставать — это нормально. И сомневаться — тоже нормально. Ты не обязана знать все ответы прямо сейчас. Но я скажу тебе одну вещь. Если ты решишь не сдаваться — ты должна быть готова. Потому что Фушигуро не изменится за один день. Он не станет другим только потому, что ты этого хочешь. Это долгий путь. Очень долгий. И никто не знает, чем он закончится. — Но ты веришь, что он может измениться? — спросила я. — Ты знаешь его с детства. Ты видел его в самые тёмные моменты. Ты веришь, что за этой стеной есть кто-то, ради кого стоит пытаться? — Я верю, — ответил Годжё. — Я всегда верил. Даже когда он сам в себя не верил. И я верю в тебя, Хомура. Потому что ты — первая, кто не отступил. Первая, кто продолжает стучать, даже когда дверь не открывается. И, может быть, однажды она откроется. Может быть, не завтра. Может быть, не через месяц. Но однажды.