Бутафория

Журналистская этика, на самом деле, дело субъективное — Надин не сдерживает себя в колких мыслях, далеко не самых этичных методах добычи информации и её хранения. На деле — с особым трепетом и жаждой цепляется за любую возможность узнать больше, лишь бы написать больше статей, что будут наполнять школьную колонку. Пенелопа — один из основных источников, на который Надин не закрывает глаза. Их принципы и приоритеты заметно отличаются, и всё же имеют точки пересечения, которые обе стараются отчаянно обходить. В конце концов, журналистка не хочет связываться с кем-то вроде неё, потому что такие как Поппи — она с мысленной усмешкой произносит идиотское прозвище — ничего из себя не представляют. Представляет ли сама Надин из себя хоть что-то? Наверное, да — по крайней мере, она верит своим друзьям и родителям, учителям, ставящим её в пример, и куче грамот, что уже который год лежат в твёрдой папке на верхней полке книжного шкафа. Наверное, все представляют собой хоть что-то. Но Пенелопа... Пенелопа — исключение. Цифры — это всего лишь значки, как искренне считает Надин, когда очередной пост Поппи попадается ей в ленте рекомендаций. Они же и не знакомы толком — поспорили ещё несколько лет назад, внезапно-закономерно невзлюбили друг друга и расплылись ледяными течениями, практически нигде не пересекаясь. И наверное, судьба любит ироничные шутки, так что у них появляются общие друзья и знакомые, в какой-то момент — общие увлечения, так что на первом факультативе по литературе они долго смотрели друг на друга, притворяясь равнодушными, а затем и обе сбежали, словно ничего не было. Пенелопа наверняка её ненавидит — стопроцентно и весьма обоснованно, потому что Надин не сдерживается в колких комментариях, косых взглядах и двусмысленных намёках в статьях. Их ненависть весьма закономерна, последовательна, создана ровными пунктами в конспектах, за которые они бы точно получили высший балл. И ах да, числа! Надин правда старается не думать о том, что на фотографиях Эмерсон получается хорошо. Объективно — она красивая. У Надин нет ни собственных комплексов, ни желания оправдываться за своё хорошее зрение, и даже не затрагивая её мнение, Пенелопа в действительности выглядит превосходно. Но Пенелопа — отрицательное число. И минусов в ней столько же, сколько и в самых сложных примерах высшей математики, которую они обе искренне не любят. А не любят они, кстати, многое — преподавателя по физре, сок из буфета и липкий блеск для губ. Не то чтобы Надин узнавала об этом намеренно — так сплылось, скрестилось и не смылось, оставляя за собой что-то вроде гнусного осознания. Осознания того, что от ненависти не осталось почти ничего, кроме искреннего желания вернуть эти чувства вспять, лишь бы не искать оправданий внезапно нахлынувшим чувствам, что не должно было существовать. Наверное, это нездорово — так отчаянно желать ненависти от другого человека, но похоронить свои чувства с первого раза не получается. Она упорно копает могилу, не имея лопаты в руках, и закапывает глубже лишь саму себя. А что Пенелопа? Они на разных орбитах, вселенных, галактиках — Млечный Путь готов принять лишь одну из них, и, признаться честно, Надин готова даже сбежать, лишь бы больше не видеть, не знать и не чувствовать. Справочники по журналистике не расскажут ей, как правильно интерпретировать свои чувства и не превращать их в громкие заголовки. По всем канонам, правилам и предписаниям они должны яро ненавидеть друг друга, потому что на это есть все основания, которые невозможно стереть ластиком или удалить как фото из галереи. Пенелопа, должно быть, думает идентично — считает её выскочкой, странной, неуравновешенной, прекрасно осведомлённая о настойчивости Надин в вопросах журналистики и излюбленных факультативов. Пропасть между ними измеряется постами в блоге, брендовой одеждой и ароматом крема для рук, который Надин чувствует каждый раз, когда они проходят мимо друг друга в коридорах. Каждый раз, когда пересекаются в кабинетах и в недовольстве вздыхают, попадая в одну команду на физкультуре. Если у Эмерсон и есть сердце, то оно явно не бьётся и не представляет собой настоящий орган — оно состоит из дешёвого пластика, потому что экономить она не станет разве что на своём внешнем виде. А у Надин оно живое, настоящее, потому что пластиковые сердца не бьются, не рвутся в грудной клетке при виде чужой улыбки, адресованной кому-то другому, не пропускают удары, когда пальцы случайно соприкасаются над стопкой распечаток. Какой из неё журналист, если она не ищет правду, а прячет её в тёмных коридорах и демонстративном игнорировании? Говорят, блогеры нагло врут аудитории, и Поппи с этим абсолютно согласна. Подлинный талант — враньё, умалчивание и намеренное искажение фактов. Истина в этом случае не абсолютна, а относительна, и ей вовсе не хочется дополнять факторы, предпочитая довольствоваться ошибочными гипотезами. Она ненавидит Надин ровно так же, как и та её. Колкие статьи — неудобный мусор, бумажки, которые она по какой-то причине не выбрасывает, а хранит на рабочем столе и иногда перечитывает. Глазами скользит вертикально, по диагонали, вчитывается в текст и мечтает разорвать бумагу на куски. Затем — аккуратно складывает обратно. Криминалистам на зависть, ведь Пенелопа в идеале знает, какие обороты использует Надин, какие темы ей нравятся больше всего и то, что вечерами она более продуктивна. Что через каждые две недели в пятницу выйдет новая газета, которая будет ходить на устах, передаваться из рук в руки и обсуждаться так громко, что блог Поппи разобьётся слезами. А Пенелопа, королева глянцевого обмана, падает вниз. Беспросветно. Падает в глупую влюблённость, отрицает с такой яростью, словно об этом напишут в жёлтой газете. А грязные методы Надин всё же имеют границы, но будут ли они распространяться на Поппи так же, как на других? Любой вариант кажется ей ужасающим — она не хочет, чтобы кто-то узнал о тайных чувствах, что хранит пластмассовое сердце, и отчаянно хочет быть для Надин особенной, чтобы та писала о ней в статьях с особым восхищением. Надин не пишет о ней с восхищением — она пишет колко, едко, так, что у Поппи сводит зубы и хочется запустить телефон в стену. Но она пишет — регулярно, комплексно, адресно — и от этого в груди переворачивается. Кажется, они откровенно запутались. Запутались в шагах, как в проводах от зарядок, что вечно переплетаются на прикроватной тумбочке, в проводных наушниках и поношенных шнурках. Сделали шагов от одного до тысячи, вернулись обратно, чтобы пройти вновь. И самое постыдное, о чём Пенелопа тайно думает ночами, — желание видеться с Надин вновь и вновь. И обе погрязли в этой холодной войне. Цифры вообще становятся личной одержимостью Надин в те дни, когда чувства не укладываются в строчки: она следит за количеством подписчиков, следит за расстоянием между кабинетами их факультативов, следит, сколько раз за день Поппи подкрасит пухлые губы блеском. Гораздо проще было бы видеть в Поппи пустую оболочку, ходячий инстаграм-шаблон без внутреннего наполнения. Мягкие игрушки наполнены синтепоном, и, по крайней мере, это хоть что-то. Журналистам, как правило, следует смотреть на всё объективно, но кто, чёрт возьми, пользуется данными методами? Она — одна большая субъективность, потому и думает о Пенелопе именно так, как сама того желает. И возможно, всё в действительности начинает рушиться, но фундамент под ногами остаётся крепким, потому что кроме навязанной ненависти, между ними ничего не наблюдалось. Надин — журналистка до мозга костей, владеющая словом, как хирургическим скальпелем, не может подобрать ни единого термина для диагноза собственной болезни. Симптомы — определённая глупость, за которую она даже не цепляется, потому что сердце раз за разом продолжает замирать, стоит Эмерсон хоть на секунду появиться в её поле зрения. Надин считает дни до выхода очередного номера, считает строки, считает знаки — и ни разу не признаётся себе, что считает ещё и то, сколько раз за день Пенелопа Эмерсон посмотрела в её сторону. Оказывается, ноль — это тоже огромное число. Если сердце Пенелопы и состоит из пластика, оно наверняка бракованное — шумит и барахлит, начинает стучать, болеть и разрываться. Возможно, с лёгкими тоже что-то не так, иначе как объяснить, что дыхание замирает с поразительной периодичностью? Да и какие из них ученицы, если в слове «ненависть» они ошиблись девять раз? Справочники по этике, впрочем, тоже молчат — в них нет ни главы, ни сноски о том, что делать, если ты безнадёжно влюблён в того, кого должен ненавидеть. И будь у Надин возможность, она бы вернулась назад, чтобы запереть все замки и, наверное, купить точно такое же пластмассовое сердце. В идеале — стальное. Возможно, где-нибудь, но явно не здесь, они умеют говорить словами, а не запятыми, точками и многоточиями. Никто не научил Надин писать о собственных чувствах правдиво, не искажая факты и не разрывая в клочья черновики. И что можно сказать о них, если сердце превращается в доброкачественную опухоль? Пенелопа знает расписание факультативов наизусть — не потому что интересуется журналистикой, а потому что журналистикой интересуется Надин. Она знает, что вторник и четверг — дни вёрстки, среда — сбор материала, пятница — сдача номера и триумфальное шествие по коридорам, когда Надин раздаёт свежие экземпляры с таким видом, будто раздаёт индульгенции. Ящик стола с каждым днём всё больше наполняется новыми номерами, смешиваясь с детскими дневниками и давно неиспользуемыми тетрадями. Ноль — это действительно огромное число. Оно вмещает в себя бесконечность несделанных шагов, непроизнесённых слов, невысказанных признаний. Они не видят в глазах друг друга привычного раздражения, и это действительно пугает, потому что теперь всё будет по-другому. Врать о безмерной ненависти и искреннем раздражении больше не получится, потому что, как ни крути, в словах не всегда заключается правда. Пенелопа никогда не смотрит в вечно приоткрытую дверь кабинета, где проходит факультатив журналистики — а зачем? Знание чужого расписания въелось крепче, чем типографская краска в бумагу. А Надин чувствует, что желает писать не только статьи, — поэмы. Ода пластмассовому сердцу в пяти актах с прологом и эпилогом, которые она никогда никому не покажет. А возможно — сожжёт. И как же было бы хорошо, если так можно было бы поступить и со своими чувствами. Какой из неё журналист, если факты вопиют, а она замалчивает главную сенсацию? И всё же, она знает именно то, что является главным эксклюзивом: Пластмассовые сердца оказываются хрустально-хрупкими.