Tȟaspáŋ ščé

***

      Копыта месили грязь, перемешанную с пеплом, и Волчья Тень натянула поводья у самого сруба, когда поняла, что от колодца на этой земле не будет никакого толка. Ферма Стоунов догорала медленно, со всхлипами и треском: амбар рухнул внутрь себя, из дома валил густой липкий дым, плетень вдоль дороги обуглился и рассыпался серой трухой при первом же прикосновении ветра.       Поселенцы разбежались кто куда, а те, кому не хватило ног или удачи, остались лежать ничком у загона для скота — вороны уже садились на ещё тёплые тела, не дожидаясь, когда те остынут.       Высокая Ива перемахнула через плетень одним лёгким движением, даже не зацепившись за острые колья, и приземлилась прямо в лужу, подняв веер грязных брызг. — Воды нет? — крикнула она, потирая плечо, где пуля пропахала длинную царапину. Кровь уже запеклась, стянув кожу. — Нет. У отряда раненые, — ответила Тень, не оборачиваясь. — Им нужно промыть раны, а вода в этих краях… будто сама по себе ушла в землю. Проклятое место. — Всё сгорело, даже колодец завалился. И твои же воины постарались.       Тень спрыгнула с лошади, и сапоги увязли по щиколотку в чёрной жиже с таким чавкающим звуком, будто она ступила в болото, которое не знало солнца уже много лет. Она обошла колодец по кругу, провела рукой по покосившемуся срубу — доски разбухли от влаги и рассохлись, верёвка, на которой висело ведро, оказалась перебита то ли пулей, то ли топором, то ли просто временем. Ничего ценного, ничего полезного, и она уже собралась уходить, подозвав Иву жестом, как вдруг земля под ногами издала странный звук.       Не скрип половиц под тяжестью шагов, не шелест осыпающегося пепла и не стон оседающих брёвен. Глухой, приглушённый звук, который шёл из-под земли и не мог принадлежать ни ветру, ни птицам, ни горящему дереву. — Тень? — Ива перестала улыбаться и положила ладонь на рукоять томагавка, и Тень почувствовала, как та напряглась — всем телом, каждой мышцей, готовая к бою.       Тень опустилась на колено и провела пальцами по земле, нащупывая край дощатой крышки, присыпанной трухой, золой и мелкими обломками угля. Из щелей потянуло сыростью, мышиным помётом и сладким запахом — тёплым, живым, слишком приятным для погреба, где должны хранить овощи и солонину.       Этот запах был похож на мёд, разбавленный молоком, на сушёные яблоки, которые держат в тёплом чулане всю зиму. Он ударил в ноздри так неожиданно, что у Волчьей Тени перехватило дыхание. Она ухватилась за край крышки обеими руками и рывком отбросила её в сторону, не обращая внимания на то, как доски царапают пальцы.       Из чёрного прямоугольника пахнуло холодом и застарелой мочой, и Тень увидела ступени, уходящие вниз, в темноту, где не было ни огня, ни факелов, ни даже слабой полоски света, только глубокая давящая чернота, которая не пропускала ничего, кроме запахов.       Она выхватила нож — лезвие блеснуло в свете пожара, отразив оранжевые сполохи на стенах сруба — и шагнула на первую ступеньку. Ива двинулась следом, и даже она, вечно болтливая и беспечная, не проронила ни слова, только дышала в затылок Тени ровно и тяжело.       Внизу оказалось сыро, как в погребе, который никогда не знал солнца и проветривания. Стены сложили из серого камня, кое-как скреплённого глиной. На камне кто-то выцарапал странные знаки — не рисунки, не руны, а ровные строчки, выведенные с такой тщательностью, будто тот, кто их резал, потратил на это не одну ночь.       Волчья Тень не умела читать письмо белых людей и не хотела уметь, но даже она понимала, что эти знаки означали что-то важное для хозяев фермы. Слишком много их было, слишком ровными рядами они покрывали стены, чтобы быть простыми каракулями или охотничьими метками.       В углу, в самой глубокой тени, где свет с поверхности почти не проникал, стояла клетка. Она была сделана из толстых железных прутьев, впаянных в деревянное основание, которое прогнило у самого пола. Замок на ней блестел новизной — видимо, его купили недавно, потому что на блестящей латуни ещё не было ни царапины, ни потёртости, ни даже налёта ржавчины.       Клетка казалась слишком маленькой для человека, слишком тесной даже для собаки, но в ней сидел человек. Женщина. Молодая, насколько можно было разглядеть в полутьме, потому что её лицо было бледным, почти светящимся, и Тень видела его даже без света.       Светлые волосы висели мокрыми сосульками, спутанные и грязные, с застрявшей в них соломой. Платье из серой мешковины болталось на ней, как на пугале, и было перетянуто верёвкой на талии. На руках и ногах — ссадины, синяки, струпья от верёвок, в которых её держали, и ещё какие-то следы, похожие на ожоги от горячего железа.       Лицо бледное, почти прозрачное, с синими прожилками под глазами, губы потрескались до крови, и под ногтями запеклась грязь, въевшаяся в кожу так глубоко, что её уже не отмыть. Но глаза.       Огромные, светлые, с длинными ресницами, они смотрели на Волчью Тень так пристально, будто видели в ней не врага, не чужака, не дикарку с ножом. А единственную надежду на свете, единственного человека, который за долгие месяцы спустился по этим ступеням с добрыми намерениями.       Когда девушка увидела Тень, она не отшатнулась, не закричала, не забилась в угол, как делают все пленники при виде вооружённого незнакомца. Она, наоборот, прижалась лицом к железным прутьям, втянула носом воздух, как зверёк, который почуял свободу, и улыбнулась — робко и неуверенно.       Волчья Тень замерла на месте, не зная, что делать дальше. Она не понимала слов этой женщины, не знала, кто её запер и за что, не знала, сколько дней или месяцев та просидела в этой клетке. Но запах говорил сам за себя, и против запаха её тело не могло бороться.       Ваниль, сушёные яблоки, горьковатая кора — то ли дуба, то ли старой яблони, которая росла у дома и уже сгорела вместе с амбаром. Запах был лёгким, почти невесомым, приглушённым голодом, грязью и болезнями. Но он всё равно просачивался сквозь эти преграды ударял в ноздри, заставлял сердце биться чаще, а в груди — что-то обрываться и замирать.       Тень почувствовала, как низ живота тянет знакомой, ненавистной тяжестью, как кровь приливает к паху, как пальцы сами собой сжимают рукоять ножа сильнее, чем нужно для боя. Она отступила на шаг, едва не споткнувшись о ступеньку, и прислонилась спиной к холодной каменной стене, чтобы не упасть.       Девушка в клетке что-то заговорила — быстро, громко, почти выкрикивая слова, тыча пальцем вверх, в сторону дома, где ещё догорали остатки крыши. Волчья Тень не разобрала ни слова, потому что английский был для неё чужим и плоским языком. Но жесты были понятны без перевода: девушка указывала на кого-то наверху. На того, кто запер её здесь, кто бил её и морил голодом.       Потом девушка замолчала и посмотрела на Тень с такой отчаянной надеждой, что у той перехватило дыхание сильнее, чем от запаха.       Сверху, с поверхности, донёсся топот и хриплый рваный голос на английском — грубый, командный, с проклятиями. — Стоять, языческая падаль!       Волчья Тень узнала этот голос — он принадлежал мужчине, который час назад стрелял в неё из амбара, но так и не попал. Она решила тогда, что он сбежал в лес, как и остальные поселенцы, но, видимо, ошиблась. — Ива, — сказала она, не оборачиваясь, чувствуя, как подруга всё ещё стоит за её спиной. — Прикрой меня.       Ива метнулась вверх по ступенькам, перепрыгивая через две за раз. Через секунду оттуда донёсся глухой тяжёлый удар — такой звук бывает, когда бьют рукоятью томагавка по черепу, — а потом смех Высокой Ивы, довольный и злой одновременно. — Живой? — крикнула Тень, всё ещё стоя в погребе, не решаясь подняться. — Живее некуда, оставила тебе! — ответила Ива, и Тень услышала, как та сплюнула на землю.       Она шагнула к лестнице, намереваясь подняться и взглянуть на пленника, может быть, даже задать ему пару вопросов, если найдёт общий язык. Но в этот момент девушка в клетке издала странный звук — не крик, не плач, не мольбу о пощаде, а глухое надрывное завывание. Что-то похожее на вой раненой волчицы, которая не может подняться, но готова загрызть того, кто подойдёт ближе.       Её пальцы побелели, вцепившись в железные прутья с такой силой, что кости проступили сквозь тонкую кожу. Она смотрела на Волчью Тень не умоляюще, не просяще. Требовательно. Так смотрит голодный зверь на охотника, который может либо выстрелить, либо бросить кусок мяса, и от этого выбора зависит, будет ли зверь жить или умрёт.       Она зашептала что-то быстрое, отчаянное, слова налезали на слова, и в этом бессвязном потоке Волчья Тень различила одно слово. Короткое, резкое, с гласной на конце.

Илай.

      Тень не знала, что оно значит — имя ли это, название места или проклятие, — но она поняла взгляд. Девушка хотела, чтобы мужчина наверху умер. Не просто ушёл, не просто потерял сознание, а именно умер, перестал дышать, перестал кричать, перестал существовать.       Тень развернулась и пошла на свет, чувствуя за спиной запах ванили и яблок, который теперь преследовал её, как чума, как наваждение, от которого нельзя отмахнуться.       Иезекииль Стоун лежал на земле ничком, придавленный коленом Высокой Ивы, которая сидела на его пояснице, как на бревне. Из разбитого носа мужчины текла кровь по чёрному проповедническому сюртуку — узкому в рукавах, длинному — почти до колен.       Такие сюртуки носили староверы и фанатики, которые не признавали мирской суеты и ходили в одежде, как в трауре по жизни, считая, что цвет и украшения — это грех перед Богом.       Ружьё валялось в трёх шагах, под калиткой, и из ствола ещё курился тонкий дымок. Иезекииль выстрелил последний раз, когда Ива сбивала его с ног, и теперь у него не было ни оружия, ни надежды.       Иезекииль заорал что-то злое, хриплое, с проклятиями и призывами кары небесной. Волчья Тень не поняла ни слова — английский был для неё чужим языком, который она не хотела учить и не жалела, что не знает, — но тон не оставлял сомнений.       Ива посмотрела на Тень и пожала плечами, не вставая с мужчины. — Он ругается, — сказала она по-своему, на их языке, спокойно и буднично, как будто переводила лепет младенца. — Говорит, что ты дочь чернокнижника и что твой отец породил выродка. Ещё что-то про грех и кару небесную, но это я не разобрала.       Волчья Тень не ответила. Она смотрела на руки Иезекииля — грязные, в ссадинах и мозолях, с пальцами, которые она узнала бы среди сотни других. Это были пальцы палача. Длинные, сильные, с жёсткими ногтями, которыми удобно хватать жертву за горло и сжимать, пока не перестанет дышать.       Она выхватила нож и сделала один шаг вперёд. Только один шаг, потому что Иезекииль лежал слишком близко, и больше не требовалось.       Лезвие вошло под челюсть Иезекииля с той стороны, где нет костей, только мягкая плоть и жилы. И вышло с другой стороны, разорвав горло от уха до уха. Глубоко, слишком глубоко, потому что Волчья Тень уже знала: этот человек не заслужил быстрой смерти, но она не хотела смотреть на него дольше, чем нужно, и не хотела слышать его голос.       Ива отпрыгнула в сторону одним прыжком, чтобы кровь не забрызгала её сапоги и штаны, и встала в двух шагах, наблюдая, как Иезекииль захрипел, забил руками по земле, пытаясь то ли встать, то ли закрыть рану, то ли позвать кого-то, кто уже не придёт. С каждым выдохом хрип становился тише, и через полминуты мужчина затих, и только его ноги ещё несколько секунд дёргались в предсмертной судороге.       Волчья Тень вытерла нож о чёрный сюртук мертвеца — ткань впитала кровь мгновенно, как губка — и шагнула к люку.       Она спустилась вниз по скрипучим ступеням, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на грязных досках. Девушка в клетке смотрела на неё снизу вверх — огромными светлыми глазами, полными слёз и недоверия. Она не могла поверить, что этот человек вернулся за ней, что шум наверху закончился смертью её мужа, а не смертью той, кто пришла её спасти.       Тень подошла к клетке и осмотрела замок. Латунная коробка с дужкой, скреплённая заклёпками — видимо, из тех, что делают в больших городах, где есть настоящие кузнецы, а не колёсные мастера для телег. Хорошая работа, не кустарная, но железо есть железо, а у неё за поясом нож из хорошей стали, которую ковали в её племени.       Она всадила лезвие между дужкой и корпусом и нажала, упёршись ногой в основание клетки для упора. Ничего не произошло.       Тень выругалась сквозь зубы, выдернула нож и ударила по замку рукоятью — раз, другой, третий, пока ладонь не заныла от отдачи. Латунь покрылась вмятинами, но замок не поддался, даже дужка не шелохнулась. Девушка в клетке замерла, не дыша, только пальцы её, вцепившиеся в прутья, дрожали мелкой дрожью. — Тихо, мешаешь мне. — произнесла Тень на своём языке, хотя девушка всё равно не поняла бы. Но голос, тон — они не требуют перевода.       Девушка замерла, перестала дрожать, затаила дыхание.       Тень выхватила из-за голенища второе лезвие — тонкое, острое, узкое — которым она пользовалась для разделки туш и снятия шкур, когда охота удавалась. Она принялась ковырять заклёпки, по одной, выцарапывая их из мягкого металла. Это было медленно, нудно, пальцы болели от напряжения.       Первая заклёпка поддалась через минуту — выскочила из гнезда и упала на земляной пол, звякнув о камень. Вторая — через две минуты, когда Тень уже начала закипать от злости. Третья выскочила сама, когда Тень поддела её кончиком ножа, не прилагая почти никаких усилий, будто замок сам решил сдаться после долгого сопротивления.       Замок хрустнул и распался на две половинки, которые разошлись в разные стороны. Дверца клетки со скрипом отворилась — железо не смазывали долго, и петли заржавели, но дверца поддалась, когда Тень потянула её на себя.       Наступила тишина. Такая глубокая, что Тень слышала, как где-то наверху, в горящем доме, проваливается внутрь балка и рассыпаются в пепел последние половицы. Девушка не двигалась. Сидела на корточках в углу, прижав колени к груди, обхватив себя руками. Она смотрела на открытую дверцу так, будто та была призраком, который исчезнет, если попытаться его коснуться. — Выходи, — сказала Волчья Тень. Грубо, резко, не выдерживая больше этого запаха, этих глаз и тишины. — Выходи, я сказала.       Девушка, как и прежде, — не поняла слов, но поняла голос. Она отлепилась от стенки, встала на четвереньки, потому что ноги не держали её в полный рост, и поползла к выходу. Она перешагнула через порог клетки — один шаг, второй — и замерла, стоя на коленях на холодном земляном полу погреба. Её тело тряслось крупной дрожью, зубы стучали, и она не могла это остановить. Мышцы атрофировались от долгого сидения в тесноте. Она подняла голову и посмотрела на Тень. И заплакала.       Слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки на серой коже. Но она не выла, не рыдала, не билась головой о пол — только смотрела на Тень и плакала молча. В этом молчании было больше боли, чем в любом крике.       Потом она схватила Волчью Тень за предплечье обеими руками — тонкими, горячими, сухими, как старая бумага, — и прижалась лбом к тыльной стороне её ладони.       Тень отдёрнула руку, будто обожглась. Слишком много запаха. Слишком близко. Слишком громко бьётся сердце, которое не должно было биться так сильно.       Девушка подняла на неё лицо — мокрое от слёз, перепачканное грязью и пеплом, с размазанной по щекам кровью. Не своей — чужой, мужа, которого Тень только что убила. И улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что с ней сделали, она улыбнулась.       Высокая Ива спустилась следом, когда шум наверху стих и не осталось никого, кто мог бы им помешать. Она обошла их кругом, разглядывая девушку с головы до ног, как лошадь на ярмарке. Тень видела, как в глазах подруги загорается любопытство.       Потом Ива перевела взгляд на Волчью Тень и долго молчала. Это было на неё совсем не похоже — она всегда находила слова, даже когда их не следовало говорить. — Тень, — сказала она наконец без обычного смеха, без привычной усмешки. — Я чую твой запах за десять шагов. У тебя предгон, и ты это знаешь. Ты знаешь, что будет, если мы не уйдём отсюда сейчас, пока ты ещё можешь думать головой, а не… нюхом.       Волчья Тень знала. Она знала, что гон накроет её как волна, как весенний поток, который смывает всё на своём пути. Что она потеряет голову и тело, перестанет быть собой и превратится в зверя, который думает только об одном. Она знала, что метка — укус на шее этой белой девушки — станет её судьбой навсегда. И тогда пути назад не будет ни для неё, ни для омеги.       И всё равно не могла оторвать взгляда от её светлых волос, от тонких хрупких пальцев, которые всё ещё тянулись к ней, от улыбки на заплаканном лице.       Она протянула руку, помогла девушке подняться — та шаталась, падала, не могла удержать равновесие на ослабевших ногах. Вскинула её на лошадь и села сзади, обхватив руками за поясницу, потому что без поддержки девушка упала бы с седла.       Она была такой лёгкой, что казалось, весит не больше кроличьей шкуры. Тень чувствовала каждое ребро через тонкую мешковину платья. Девушка прижалась к ней, как щенок к матери, спрятала лицо в сгибе локтя и замерла. Только плечи её вздрагивали, и Тень чувствовала, как горячие слёзы капают на её руку. — Едем, — сказала Тень Иве. — Пока остальные не вернулись и не начали задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.       Она пришпорила кобылу, и та понесла их прочь от дыма и пепла, от мёртвого проповедника, на шею которому уже садились первые вороны. От фермы, которая догорала и рассыпалась, как будто её никогда и не существовало.       Ферма Стоунов осталась позади — чёрное пятно на серой равнине, ещё одно проклятое место, куда никто не вернётся. Там не осталось ничего, кроме золы и мёртвых.       Волчья Тень ещё не знала, что сделала самую большую глупость в своей жизни. Она чувствовала только запах ванили, который не выветривался, даже когда ветер дул в лицо. И мягкое тело девушки, прижавшееся к её груди. И сердце, которое билось слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Чёрт бы побрал этот запах.

***

      Дорога до лагеря Кремнёвых Волков заняла половину дня. Обычно от фермы Стоунов до стоянки можно было добраться за пару часов, если не останавливаться и не прятаться в оврагах от патрулей белых.       Волчья Тень ехала медленнее обычного. Лошадь спотыкалась на каждой кочке, а девушка перед ней в седле то и дело теряла сознание и приходила в себя с тихим испуганным всхлипом.       Высокая Ива то появлялась впереди, то исчезала где-то позади, высматривая погоню. Но дорога была пуста — поселенцы разбежались. Те, кто мог бы преследовать индейцев после набега, предпочитали не рисковать и отсиживались в ближайшем форте за толстыми брёвнами.       Основной отряд ушёл далеко вперёд ещё накануне вечером. Тень приказала воинам возвращаться в лагерь без неё, сославшись на то, что нужно проверить следы на южном склоне.       Ива тогда покосилась на неё с усмешкой. Обе знали: никаких следов на южном склоне нет. Есть только тяжесть в паху и запах, который не выветривался из ноздрей.       Но воины не спорили — Волчья Тень была дочерью вождя. Если она говорила, что нужно проверить следы, значит, так и есть. Если она утверждала, что больная белая омега нужна ей исключительно для «переговоров с остатками поселенцев» — значит нужно сделать вид, что это действительно так.       Они развернули своих лошадей и скрылись из виду, обещая доложить вождю об обстановке на ферме, и причину задержи Тени.       Тень и Ива остались вдвоём с белой девушкой, которая спала на руках у Тени, свернувшись калачиком. Даже во сне она продолжала вцепляться в рубаху Тени побелевшими пальцами.       Лошадь еле тащилась под тяжестью двух седоков, а останавливаться приходилось слишком часто.       Присцилла — Тень запомнила это имя, хотя выговорить его было трудно, оно резало язык, как рыбья кость, — то и дело теряла сознание от тряски. Тогда её тело становилось тяжёлым и безвольным, голова запрокидывалась назад, и Тень приходилось ловить её за подбородок, чтобы та не свалилась на землю. — Ты знаешь, что скажут воины? — заметила Ива, когда они переправлялись через очередной ручей и лошади шумно пили холодную воду. — Мне кажется, они уже считают, что ты рехнулась. Дочь вождя бросила отряд ради белой омеги. Тебя засмеют. — Пусть смеются, — ответила Тень. — Я отвечу перед отцом, а не перед ними. — Отец будет злиться. Ты должна была сегодня говорить с вождём Красной Реки. Его дочь-омега уже собирала вещи.       Тень промолчала. Она не хотела говорить о дочери вождя Красной Реки, которую никогда не видела и не хотела видеть. Она не хотела говорить о переговорах, о союзах, о том, что от неё ждали, будто она была просто куском мяса, которым можно торговать.       Вместо этого она смотрела на затылок Присциллы. Светлые волосы свалялись в колтуны, на них налипла солома и паутина. Но сквозь грязь всё равно пробивался тот странный, почти серебряный оттенок, которого Тень никогда не видела у женщин своего племени.       Присцилла пошевелилась, застонала во сне, и платье сползло с плеча. Тень увидела ссадины.       Они покрывали всё тело — старые, жёлто-зелёные, уже заживающие, и свежие, красные, с выступающей сукровицей. Полосы от верёвок на запястьях, следы от побоев, синяки чуть выше колена, в виде отпечатков пальцев — широких, мужских, которые сжимали слишком сильно и слишком долго.       Но хуже всего было плечо. Чуть выше ключицы зияла огромная гноящаяся рана — укусы. Не один, а несколько, наложенных друг на друга так, что невозможно было понять, где кончается один след и начинается другой.       Челюсти смыкались снова и снова, в одно и то же место, разрывая кожу до мяса, до беловатых прожилок сухожилий. Теперь рана воспалилась, сочилась жёлтым гноем, пахла сладковатой гнилью.       Тень знала такие укусы. Это не были зубы альфы. Альфа кусает глубоко, чаще всего в шею, один раз, в момент метки. После этого рана заживает быстро, оставляя только шрам, который не болит и не гноится.       Здесь же укусы были частыми, мелкими, злыми. Так кусает бета, который не может оставить метку и пытается сделать её болью, насилием, сотней укусов вместо одного. Он хотел, чтобы никто не усомнился: эта омега принадлежит ему. — Тень, — окликнула её Ива. Голос подруги звучал непривычно тихо. — Ты смотришь на это уже целую минуту. Соберись.       Тень моргнула. Она заставила себя оторвать взгляд от раны и посмотреть в лицо Присциллы.       Та уже проснулась. Не пряталась, не пыталась прикрыть плечо, не выглядела униженной или испуганной своей наготой. Она смотрела на Тень с тем же странным выражением, что и в погребе — будто уже решила для себя что-то важное и не собиралась отступать.       Тень указала на плечо. Потом на бурдюк с водой, на травы, жестом показав: нужно промыть, почистить, завязать. Присцилла кивнула.       Они свернули с дороги в небольшой овраг, где их не было видно с равнины. Ива осталась наверху с лошадьми и принялась что-то насвистывать. Тень знала этот свист — он означал — «я здесь, наблюдаю, у вас есть время».       Тень развела костёр. Достала из седельной сумки кусок мягкой кожи, бурдюк с водой и сушёные листья, которые всегда возила с собой на случай ранений. Тысячелистник и подорожник, растёртые в порошок.       Присцилла сидела на земле, поджав босые ноги, и смотрела, как Тень разминает траву в ладонях.       Тень взяла её за руку и осторожно отвела край платья, открывая плечо. Присцилла закусила губу, но не отдёрнулась. Она промыла рану. Гной выходил медленно, вода становилась мутной и розовой. Присцилла кусала губу до крови и отворачивалась каждый раз, когда Тень касалась особо глубокого места, но ни разу не вскрикнула.       Тень сменила воду трижды. Только тогда рана начала выглядеть чистой, края перестали быть такими красными и опухшими. Она приложила к укусам влажную примочку из травы. Замотала плечо полоской мягкой кожи, стараясь не затягивать слишком туго, чтобы гной мог выходить, но и не слишком слабо, чтобы повязка не свалилась.       Присцилла смотрела на её руки. Внимательно, не отрываясь, впитывая каждое движение. Тень чувствовала этот взгляд — тёплый, доверчивый, невыносимый.       Ива спустилась в овраг, когда Тень закончила. Она принесла мясо — вяленое, прошлогоднее, но лучше, чем ничего — и бурдюк с водой. Села на корточки напротив Присциллы, разглядывая повязку. — Хорошо сделала, — сказала она Тени на их языке. — Но долго она не продержится. Гноя много, трава вытянула не всё. Ее бы… пометить, чтобы организм начал бороться. Перестраиваться. — Я знаю. В лагере приготовлю отвар из ивовой коры. — Тень будто специально проигнорировала последнюю фразу подруги. — Из меня? — Ива усмехнулась. — Я корками еще не покрылась. Моюсь в отличие от племени Красных волков.       Тень не поддержала шутку. Она смотрела на Присциллу, которая жевала мясо маленькими кусочками — зубы, видимо, болели от долгого голода. Каждый кусок давался с трудом, но она ела, не жаловалась, только иногда прикрывала глаза от усталости. — Спроси у неё, — сказала Тень Иве. — Как она оказалась в клетке. Зачем он её кусал.       Ива поморщилась, но перевела. Английские слова давались ей тяжело — она коверкала окончания, путала порядок, подбирала самые простые, детские фразы. — Ты… муж… — Ива показала на укусы на плече Присциллы. — Зачем? Почему он… много кусать?       Присцилла поняла. Она не удивилась, что индейская женщина говорит на её языке — хотя бы так плохо. И не стала дожидаться следующего вопроса.       Она заговорила медленно, выбирая самые простые слова, показывая жестами то, что не могла объяснить. А Ива переводила Тени — коротко, по делу, без лишних подробностей. — Она говорит… муж хотел ребёнка. Она не могла. Он сказал… Бог её наказал. Запах у нее слишком сильный, блудливый. Альфы её чувствовали.       Тень слушала, не перебивая. Смотрела, как Присцилла показывает на живот — плоский, впалый — и качает головой. — Она говорит… через год после свадьбы запер в клетке. Кормил раз в день. Иногда не кормил вообще. Бил, когда пахла слишком сильно.       Ива замолчала, перевела дыхание. Английский выматывал её — она не привыкла думать на чужом языке, подбирать слова, которые не лезли в голову. — Ты… плечо, — сказала Ива Присцилле, показывая на повязку. — Он хотел… метка? Бета? — Бета, — подтвердила Присцилла. — Он не мог метить. Поэтому он кусал. Снова и снова.       Ива вновь перевела. Тень почувствовала, как внутри неё закипает холодная тяжёлая ярость. — Спроси у неё, — сказала Тень. — Что значит «Илай». Она говорила это слово в погребе.       Ива будто почуяла что-то неладное, напряглась всем телом подготовившись внимательно вслушиваться в чужие слова. Присцилла подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, живое. — Илай, — повторила она медленно. — Мой брат. Младший. — Это ее младший брат. — Отозвалась Ива, не сводя пристального взгляда с лица Присциллы. — Где он? — Коротко бросила Тень.       Ива вновь перевела. Присцилла пожала плечами — жест, понятный без перевода. Она не знает ответ на этот вопрос. — Забрали, — добавила Ива после коротких слов Присциллы. — Давно. Она не знает, жив ли он.       Тень хотела спросить ещё, но Присцилла закрыла лицо руками, и Ива покачала головой. — Хватит, — сказала она Тени. — Потом.       Тень кивнула. Ива поднялась, отряхнула штаны и отошла к лошадям, делая вид, что проверяет подпруги. Тень осталась сидеть с Присциллой у костра.       Прошло несколько минут. Ива возилась с лошадьми дольше, чем нужно, и Тень поняла, что она делает это нарочно — даёт время, смотрит, наблюдает. Потом Ива подошла к костру, села на корточки и посмотрела на Тень долгим тяжёлым взглядом. — Я еду вперёд, — сказала она. — Твой отец ждёт отчёт. — Ива… Останься. — Тень подняла голову, и в ее глазах на секунду мелькнул плохо скрываемый страх. — Не могу. Кто-то должен сказать Чёрному Ястребу, что ты жива и что у тебя всё в порядке. И что ты… везёшь с собой кое-что особенное, — она кивнула в сторону Присциллы, — Я уже представляю, что наплетёт отряд. Кто-то ведь должен прикрыть тебя. — Скажи, что я задержалась. Что проверяла следы. — Тень… Он не поверит. Он знает, что следов нет. — Ива устало провела рукой по лицу. Иногда ей казалось, что именно она более старший и мудрый человек в их многолетней дружбе. — К тому же, ты потом явишься с ней и тогда доверия не будет уже ни к одной из нас. — Тогда единственный вариант говорить правду?       Ива усмехнулась, но без веселья. — Сказать ему что дочь украла белую омегу с гниющими укусами на плече? Что у неё предгон и она не может оторвать от неё руку? Что она убила мужа этой девушки, потому что он замахнулся на неё? Такой правды он не выдержит, особенно после того как ты крутила носом от всех омег на своем пути.       Тень помолчала какое-то время, а после тяжело вздохнула. — И что ты тогда предлагаешь? — Я просто скажу, что ты спасла человека. Постираюсь как-то… подготовить его. А остальное расскажешь сама. Когда решишь, что с этим делать. — Она не дала Тени возразить, когда та уже открыла рот. Просто встала, потянулась, хрустнув позвоночником, и пошла к лошади. — И Тень, — обернулась она уже в седле. — Либо ты кусаешь ее и она становится твоей. Либо бросаешь ее здесь и она умирает. Ее организм не выдержит. Он уже почти сдался, ему нужен стимул, чтобы жить. Выбор за тобой.       Она пришпорила лошадь и выехала из оврага, оставляя Тень одну с Присциллой. Наступила тишина. Только ветер шумел в сухой траве, да лошадь фыркала, перебирая копытами.       Тень сидела, не двигаясь, и смотрела на огонь. Присцилла сидела рядом, обхватив колени руками, и тоже смотрела на огонь. Они не говорили.       Два часа прошли в тревожных раздумьях, и когда солнце уже клонилось к закату, Тень затушила костёр, помогла Присцилле подняться, усадила на лошадь и поехала дальше. Впереди был лагерь, отец, разговор, которого она боялась. А позади — ферма Стоунов, догоревшая дотла, и мёртвый мужчина в чёрном сюртуке.       

***

      Лес встретил их темнотой и запахом прелой листвы. Тень свернула с тропы, когда поняла, что больше не может сидеть в седле — низ живота тянуло так, будто там завелась живая тварь, которая грызла мышцы изнутри.       Ива уехала вперёд несколько часов назад, сказав, что догонит отряд и предупредит отца, но Тень знала, что Ива просто даёт ей время. Подруга чувствовала запах так же остро, как и она сама, и понимала, что гон не за горами.       Присцилла обмякла ещё на полпути, когда жар поднялся слишком высоко и девушка потеряла сознание. Теперь она висела на руках Тени, как тряпичная кукла, и каждый толчок лошадиной спины отдавался в её теле дрожью, от которой у Тени темнело в глазах.       Нужно было остановиться. Нужно было слезть с лошади, развести костёр, и наконец решить, что делать дальше. Но Тень знала, что думать скоро станет совсем невозможно — гон придёт раньше, чем она того желает. И тогда уже будет всё равно.       Она спрыгнула на землю, едва удержавшись на ногах, и сняла Присциллу с седла. Та была лёгкой, слишком лёгкой — Тень чувствовала каждую косточку через тонкую ткань платья. И этот вес, почти невесомый, казался ей тяжелее бизоньей туши. Она отнесла девушку к старому дубу, корни которого торчали из земли, как сплетённые пальцы. Уложила на подстилку из сухой листвы, предварительно бросив на нее тонкую шкуру.       Присцилла застонала во сне, повернулась на бок, и платье сползло с плеча, открывая повязку, которую Тень сделала ещё днём. Гной пропитал кожу насквозь, и от раны пахло сладковатой гнилью, смешанной с запахом ванили и яблок — тем самым, от которого у Тени сводило живот последние часы.       Она села рядом, обхватив колени руками, и уставилась на огонь. Маленький костёр, сложенный из сухих веток, трещал и бросал тени на лицо Присциллы, на её светлые волосы, разметавшиеся по листве, на тонкую шею, где ещё не было метки, но уже чувствовался запах, который сводил Тень с ума.       Час прошёл в тишине. Потом второй. Присцилла не просыпалась, только дышала тяжело и прерывисто. Тень сидела, сжимая кулаки, и считала удары сердца. Она понимала, что время уходит. Ей нужно либо вскочить на лошадь и умчаться прочь, либо остаться и поддаться гону.       Раз — она ещё держится. Два — она еще не решила. Три — она не её, она чужая. Четыре — племя не примет её. Пять — она умирает.       Тело помнило, как Присцилла прижималась к ней в седле, как её пальцы вцеплялись в рубаху, как её дыхание щекотало шею. Тело требовало продолжения, и Тень чувствовала, как клитор набухает, выдвигается наружу, превращаясь в член — медленно, неотвратимо, как набухает почка на дереве перед весной, которую никто не может остановить.       Она зарычала — тихо, гортанно, и сама испугалась этого звука.                   Присцилла открыла глаза. Она смотрела на Тень снизу вверх, и в её взгляде не было страха. Было что-то другое — древнее понимание того, что происходит. Она видела, как Тень дрожит, как её зрачки расширены, как ноздри раздуваются, втягивая воздух. — Huȟpí? — Позвала она, повторяя звуки которыми Ива обращалась к альфе по дороге.       Тень не ответила. Она не могла говорить. Язык прилип к нёбу, и единственное, что вырывалось из горла, — это рычание, низкое, вибрирующее, как у волчицы, которая загнала добычу и теперь решает, когда прыгнуть.       Присцилла приподнялась на локте, и ткань снова сползла с плеча. Тень увидела ключицу, острую, как лезвие ножа, бледную кожу, на которой ещё оставались следы от пальцев Иезекииля — жёлто-зелёные пятна, как плесень на старом хлебе. — Что с тобой? — спросила Присцилла, хотя омега внутри уже знала ответ.       Тень мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Она встала, отошла к дереву, упёрлась лбом в шершавую кору и вдохнула запах смолы и мха, чтобы перебить тот, сладкий, который преследовал её последние часы. Но смола не помогала. Мох не помогал. Запах Присциллы был везде — в воздухе, в земле, в самой тьме, которая обступала их со всех сторон.       Присцилла поднялась. Шатаясь, держась за ствол дуба, она обошла костёр и встала перед Тенью.       Её лицо было бледным, губы потрескались, под глазами залегли тени. Но в этом лице было что-то такое, от чего у Тени перехватило дыхание. Не красота — красота была здесь ни при чём. Было что-то древнее, животное, то, что заставляло альфу и омегу находить друг друга даже в темноте, даже без слов, даже когда весь мир против.       Она подняла руку и коснулась щеки Тени. И тогда гон накрыл альфу с головой.       Тень зарычала — громко, так, что птицы сорвались с веток и улетели в ночь. Она схватила Присциллу за плечи, прижала к стволу дуба и впилась губами в её шею — не кусая, просто вдыхая запах, заполняя лёгкие этим ванильно-яблочным дурманом. Он казался ей теперь единственным воздухом на свете.       Присцилла не сопротивлялась. Она выгнулась, подставляя шею, и Тень услышала, как бьётся её сердце — часто, испуганно, но не от страха перед Тенью. А от того, что происходило с её собственным телом.       Тень целовала её шею, спускаясь ниже, к ключице, к впадине между костями, где кожа была особенно тонкой и пахла особенно сильно. Она лизала, покусывала, вдыхала, и каждый раз Присцилла вздрагивала, и каждый раз её запах становился гуще, слаще, невыносимее.       Тень чувствовала, как член выдвинулся полностью, как пульсирует в такт сердцу, как низ живота сводит от нетерпения. Альфа внутри нее понимала, что эта омега больна, слаба, что её тело изранено. Она каким-то чудом понимала, что должна быть терпеливой, даже когда гон велит рвать и метить.       Она подняла голову и посмотрела в глаза Присциллы. Та смотрела на неё, и в её взгляде читалось неприкрытое любопытство и какое-то тихое доверчивое ожидание. Как у птицы, которая не улетает с ветки, даже когда к ней тянутся руки.       Тень опустилась на колени. Она подняла край платья Присциллы — длинного, мешковатого, которое доходило почти до колен. Под тканью не было ничего, только бледные худые бёдра, покрытые синяками и ссадинами.       Тень поцеловала край бедра, там, где кожа была мягче, где пахло сильнее. Почувствовала, как Присцилла вздрогнула, вцепилась пальцами в её волосы. Не отстранила. Не оттолкнула. Просто стояла, дрожа, и смотрела сверху вниз, как Тень целует её тело, как проводит языком по животу, по рёбрам, по впадине между ними, как лижет ключицы, как втягивает воздух там, где запах был самым сильным.       Присцилла застонала — тихо, сквозь зубы, и Тень поняла, что это не боль. Она поднялась, прижалась всем телом к Присцилле, чувствуя, как член упирается ей в живот, как между ног у омеги становится влажно, как её дыхание сбивается.       Тень поцеловала её в губы — впервые. Не в шею, не в плечо, не в грудь — в губы. Сухие, потрескавшиеся, солёные от пота и слёз. Присцилла ответила. Неловко, неумело, но ответила — приоткрыла рот, коснулась языка Тени своим. От этого прикосновения у Тени потемнело в глазах. Она подхватила Присциллу под бёдра, приподняла и уложила на шкуру, накрывая своим телом.       Звёзды над головой кружились, листья шелестели, и где-то вдалеке выла волчица, вторя рычанию альфы.       Тень вошла в неё медленно. Член растягивал узкое нутро, и Присцилла застонала — громко, отчаянно, вцепившись ногтями в плечи Тени. Тень замерла, давая ей привыкнуть. Она чувствовала, как мышцы Присциллы сжимаются вокруг неё, как пульсируют, как медленно увлажняются. Она целовала лицо девушки — лоб, глаза, щёки, губы — и ждала, пока тело омеги примет её. И когда омега перестала дрожать, расслабившись полностью, её ноги обхватили Тень за талию.       Альфа начала двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как член скользит внутри Присциллы, как её тело отвечает на каждое движение, как её дыхание становится громче, а стоны — отчаяннее. Она входила в неё, выходила, и каждый раз Присцилла выгибалась, прижималась ближе, царапала спину.       Девушка вдруг закричала — не от боли, а от того, что её тело наконец отпустило, что волна прошла сквозь неё, ломая все преграды.       Тень почувствовала, как мышцы омеги сжались вокруг неё в последний раз, и сама кончила — с рычанием, с дрожью, с чувством, что мир перевернулся и уже никогда не станет прежним. Она опустилась на локти, положила голову на грудь Присциллы и закрыла глаза.       Гон не кончился. Он отпустил не до конца, оставив в теле тупую ноющую боль, которая говорила: ещё, ещё, недостаточно. Но первая волна схлынула, и Тень снова могла думать. Она подняла голову и посмотрела на Присциллу.       Та смотрела на неё — устало, сонно, но без страха. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась. Тень вдруг поняла, что метки всё ещё нет, что ее тело все еще умирает.       

Она не укусила омегу.

       В гоне, в прелюдиях, в медленных осторожных движениях она забыла о том, что метка — это главное. Что без метки омега не станет её по-настоящему, что ее тело не станет бороться, а просто примет свою болезнь, позволив воспалению распространиться дальше. И почему-то эта мысль заставила Тень ужаснуться.       Она снова склонилась к шее Присциллы. Теперь не жадно, не дико, а осторожно, как мать, которая берёт на руки новорождённого. Лизнула кожу, почувствовав солёный вкус пота и зарычала тихо, успокаивающе. Прикусила не сильно, не больно, ровно настолько, чтобы зубы вошли в плоть и оставили след.       Присцилла вздрогнула, но не отстранилась.       Тень сжимала челюсти, чувствуя, как тёплая кровь наполняет рот, как метка проступает на коже — глубокая, красная, наливающаяся словно спелое яблоко. Теперь Присцилла была её. Навсегда.       Она разжала зубы и откинулась на шкуру. Устало посмотрела на звёзды, которые кружились над головой, и подумала, что теперь отец точно убьёт её. Потом вновь повернулась к Присцилле. Та смотрела на неё широко открытыми глазами, прижимала руку к шее, к метке. Её губы шевелились, выдыхая что-то на английском.       Тень не слушала. Она смотрела на её лицо — бледное, измождённое, с огромными светлыми глазами, в которых светился страх и одновременно что-то другое, новое. То, чему Тень не знала названия.       Завтра они поедут в лагерь. Послезавтра отец увидит метку и скажет, что она сошла с ума. Через неделю весь лагерь будет шептаться о дочери вождя, которая променяла омегу из соседнего племени на белую дрянь из клетки.       Но сейчас, в эту ночь, под старым дубом, ничего этого не было. Был только запах ванили и яблок что смешался с замшей и можжевельником. Был стук сердца Присциллы, было тепло её тела, прижавшегося к боку Тени. Альфа закрыла глаза и провалилась в сон.

***

      Утром она проснулась от холода. Костёр погас, шкура сползла, и Присцилла сидела на корточках у углей, глядя на Тень. На её шее алела метка — свежая, опухшая, но уже не кровоточащая. Она коснулась её пальцами, поморщилась, потом перевела взгляд на альфу. В её глазах не было злости или осуждения.       Тень села, потянулась, пытаясь проснуться окончательно. Позже жестом спросила — осталась ли у них вода? Присцилла кивнула и протянула бурдюк.       Они напились молча, по очереди, и Тень подумала, что это, наверное, и есть то, что старые женщины в племени называют «нить, которая связывает». Не узы брака, не обещания, не подарки, а простое будничное — делить воду, делить шкуру, делить огонь. — Нам нужно ехать, — сказала Тень на своём языке.       Присцилла не поняла, но кивнула. Она поднялась, шатаясь, и Тень поймала её за локоть, помогая удержаться на ногах. Присцилла посмотрела на неё, потом коснулась своей шеи, и вдруг сказала что-то тихо, устало. Тень не поняла ни слова, но тон ей не понравился, на душе почему-то стало неуютно.       Альфа помогла Присцилле сесть на лошадь, забралась сама, прижала омегу к груди и поехала в сторону лагеря. Метка алела на белой шее, как ягода калины на снегу. Тень смотрела на неё и думала о том, что скажет отец. Но почему-то ей было всё равно.

***

      Лагерь Кремнёвых Волков встретил их утренней суетой. Омеги разводили костры, дети гоняли собак у края стоянки, воины чистили оружие у своих вигвамов — всё как всегда, будто ничего не случилось. Но когда лошадь Тени ступила на тропу между жилищами, головы начали поворачиваться.       Сначала смотрели на неё. Потом на белую девушку, прижатую к её груди. Потом на шею этой девушки, где алела свежая метка — глубокая, красная, ещё не зажившая. Тишина расползалась кругами, как рябь на воде от брошенного камня.       Перестали стучать топоры. Замерли женщины у костров, и даже дети затихли, чувствуя, что взрослым не до игр. Старая Вакан, которая чистила рыбу у ручья, выпрямилась и смотрела на Тень долгим тяжёлым взглядом, но ничего не сказала — только покачала головой, как будто всё давно предвидела.       Тень не оборачивалась. Она вела лошадь прямо к вигваму отца, и её лицо было спокойным, хотя внутри всё кипело.       Присцилла прижималась к ней, не поднимая головы, и Тень чувствовала, как бьётся её сердце — часто, испуганно, как у зайца, который замер в траве, надеясь, что хищник пройдёт мимо.       Из вигвама вышел Чёрный Ястреб. Он был без накидки, в одной рубахе из оленьей кожи, и Тень вдруг заметила, как он постарел за последний год. Седые волосы выбивались из-под повязки, плечи уже не были такими широкими, как в её детстве. Но глаза остались прежними — чёрными, глубокими. И они смотрели на неё с той смесью строгости и тепла, которую она знала с самого рождения.       Он посмотрел на неё. Потом на девушку, прижатую к её боку. Потом на шею этой девушки. И замер.       Метка горела на коже, свежая, глубокая — не укус беты, который оставляет царапины и шрамы, а настоящая метка альфы, которая связывает двоих навсегда. Он знал такие метки, потому что сам оставлял их — на теле своей жены, матери Тени, которая умерла много лет назад. — Войди, — сказал он тихо. — Не при всех.       Тень кивнула. Она взяла Присциллу за руку и повела внутрь вигвама. Внутри стоял полумрак. Очаг давно не зажигали, пахло сушёной мятой и старой кожей. Чёрный Ястреб сел на шкуры, жестом приглашая дочь сесть напротив. Присцилла осталась стоять у входа, не решаясь шагнуть дальше. — Садись, — сказал он ей на своём языке, потом спохватился и показал рукой на шкуры. — Садись. Не бойся.       Присцилла села. Тень села рядом, положив руку ей на колено — успокаивающе, как кладут руку на спину лошади, когда та нервничает от грозы.       Чёрный Ястреб долго молчал. Он смотрел на метку, на то, как она заживает — чисто, без гноя, без воспаления. Тело омеги принимало метку, а значит, тело омеги принимало Тень. — Ива сказала, что ты спасла человека… Но я даже не догадывался, какой ценой. — Начал вождь наконец. Голос его был спокойным, но холодным, — Ты крутила носом от всех омег, которых я тебе предлагал. От сына вождя Чёрных Озер ты отказалась, даже не посмотрев на него. От трёх других омег — тоже. Я думал, с тобой что-то не так. — Альфа выбрала за меня. Не просто так ты назвал меня волчицей, отец. Возможно, зверь внутри меня сильнее, чем человек. — Тень отвернулась, не желая смотреть в глаза отца. Ей не было стыдно за свой выбор, но пытливый испытывающий взгляд прожигал ее насквозь, — Она ждала ее, а я не смогла отказать.       Чёрный Ястреб кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ты всегда была упрямой. Как твоя мать. Она тоже никого не хотела видеть, пока не встретила меня.       Он перевёл взгляд на Присциллу, разглядывая её бледное лицо, худые плечи, грязное платье, синяки на руках. Все это не вписывалось в его представление о хорошей омеге для дочери. — Она больна, — сказал он тихо. — И слаба. Ты уверена, что она выживет здесь? В племени, где зимы холодные, а еды не всегда хватает? — Она сильная, отец. Ты не видел её в… клетке. Ее держали взаперти, морили голодом, били. Поселенцы… Они не жалеют даже своих. Даже омег. — В клетке? — Мужчина нахмурился. — Да. Я нашла ее на проклятой ферме. Ее заперли в подвале, в клетке которая мала даже для собак. А знаешь почему? Потому что она не смогла родить от беты, что возомнил себя альфой. — Тень затрясло, пальцы сжались в кулаки, и Присцилла подняла на нее доверчивый взгляд, касаясь чужих рук кончиками холодных пальцев.       Чёрный Ястреб покачал головой, устало опустил веки, будто бы пытаясь избавиться от наваждения, что встало перед глазами. — Бедное дитя, — коротко отозвался он после долгой паузы.       Потом он посмотрел на метку снова. Присцилла, чувствуя его взгляд, подняла руку и коснулась своей шеи, поморщилась от боли, но не отвела глаза. — Она знает, что метка значит? — спросил он. — Не уверена, что у них принято говорить о подобном. — Отозвалась Волчья Тень.       Чёрный Ястреб вздохнул. Тяжело, так, как вздыхают люди, которые несут груз слишком долго и уже не надеются, что кто-то поможет, но вдруг видят луч света в конце тропы. — Ты моя единственная наследница, — проговорил мужчина. — Ты знаешь это. Если у тебя не будет детей, племя падёт. Не сразу, но падёт. Совет старейшин не примет вождя без наследника. — Я знаю, отец. — Я боялся, что ты так и останешься одна. Что ты никогда не найдёшь ту омегу, с которой сможешь родить ребёнка. Я молился духам, просил их послать тебе кого-то, но ты отказывалась от всех. От хороших, сильных, здоровых омег. Я уже думал, что ты умрёшь старой девой, а племя достанется кому-то из чужаков.       Тень молчала. Она знала, что отец прав. Она смотрела на омег, которые приходили к ней, и не чувствовала ничего. Ни запаха, ни желания, ни той самой нити, о которой говорили старухи. Она думала, что с ней что-то не так, что внутри нее что-то сломано. — А теперь ты привозишь белую. Больную. Худую, как щепка, которую ветром переломит пополам.       Тень открыла рот, но отец поднял руку. — Я не закончил. — Он наклонился ближе, разглядывая шею Присциллы. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Я смотрел на метку, — Он отстранился, вновь переводя взгляд на свою дочь, — Она заживает быстро. Чисто. Тело приняло тебя. Это не просто так. Даже самая сильная омега не приняла бы чужую метку так легко, если бы вы не были созданы друг для друга.       Он смотрел Тени прямо в глаза, кажется, уже приняв какое-то решение. — Она твоя истинная. Теперь я вижу. И поэтому я не буду проклинать тебя и не буду наказывать. Потому что ты ждала её всю жизнь, даже не зная об этом.       Тень почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не плакала с детства, но сейчас глаза защипало. — Спасибо, отец, — сказала она тихо. — Не благодари. Племя не должно пасть. А ты не должна быть одна. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но я не могу оставить вас здесь. Люди будут говорить. Вождь Красной Реки будет требовать ответа — его дочь уже собрала вещи, ей сказали, что она едет к тебе. А теперь это не произойдёт. — Я виновата перед ним, — Тень опустила голову. — Да, виновата. И я должен буду это уладить. Но сейчас не об этом. — Он перевёл взгляд на Присциллу, которая сидела тихо, вжимая голову в плечи, и не понимала ни слова. — Те, кто не любят белых, могут попробовать сделать ей больно. Она слаба сейчас, её легко обидеть. А защищать её здесь, среди людей, которые смотрят на неё как на чуму, будет трудно. Даже для тебя. — Я справлюсь. — Знаю. Но справляться лучше там, где не надо каждую минуту оглядываться.       Он протянул руку и коснулся плеча Присциллы — легко, осторожно, как касаются раненой птицы, чтобы проверить, не сломаны ли крылья. Присцилла вздрогнула, но потом, словно почувствовав, что этот жест не несёт угрозы, расслабилась. — Уходите на время, — сказал Чёрный Ястреб. — В горы, в старую пещеру. Там вас никто не тронет. Поживёте там месяц, может, два. Пока я не решу, что делать с вождём наших соседей и пока люди не привыкнут к мысли, что у моей дочери белая истинная. — Это изгнание, — сказала Тень, и в её голосе прозвучала горечь. — Это защита, — ответил отец. — Ты моя дочь. Единственная. Я не хочу, чтобы тебе или ей причинили зло. И не хочу, чтобы ты видела, как люди, которых я веду, плюют в твою сторону. — Сколько? — Месяц. Может, больше. Я пришлю Иву с вестями.       Он вновь посмотрел на Присциллу и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Я думал, что умру, не увидев внуков, — сказал он тихо. — Думал, что племя падёт, потому что моя дочь не может найти, которая станет её второй половиной. А теперь вижу, что духи ждали не зря.       Тень не нашла, что ответить. Она взяла руку Присциллы и сжала её.       Чёрный Ястреб поднялся. — Возьми травы у знахарки. Скажи, что я велел. Ей нужно лечение, рана на плече плохая. — Спасибо, отец. — Тень слабо кивнула и потянула Присциллу к выходу из вигвама. — Идите. И чтобы через час вас в лагере не было.       Солнце светило ярко, люди смотрели на них, но никто не сказал ни слова. Ива уже ждала у входа с двумя лошадьми и одной запасной, нагруженной шкурами и бурдюками. — Готова? — спросила Ива. — Готова, — ответила Тень.       Она помогла Присцилле сесть на отдельную лошадь, привязала поводья к своему седлу, чтобы та не отставала, и забралась сама. Тень в последний раз оглянулась на лагерь.       Чёрный Ястреб стоял у вигвама, скрестив руки на груди, и смотрел им вслед. Его лицо было спокойным.       Тень слабо и и пришпорила лошадь. Они поехали к горам, оставляя позади дым, голоса и косые взгляды.

***

Месяц в старой пещере растянулся в бесконечность и пролетел как один день. Так бывает, когда время измеряешь не солнцем, а теплом чужого тела, прижавшегося к боку.       Тень возвращалась с охоты, чистила шкуры, варила мясо в старом котле, который нашла в углу землянки. Присцилла сидела у очага, учила слова, шила из обрезков кожи — сначала криво, потом всё лучше.       Её плечо заживало медленно, но без гноя. Травы, которые дала знахарка, вытянули воспаление, и теперь на месте укусов темнели розовые рубцы. Со временем они должны были побелеть.       Они говорили мало. Тень не знала английского, Присцилла пока не знала языка племени. Но жестов, взглядов и прикосновений хватало.       Тень показывала на предмет, называла его, Присцилла повторяла — «вако», «мни», «шунка». Иногда путала, и Тень поправляла её, касаясь губ, показывая, как правильно двигать языком.       По ночам они спали на одной шкуре, и Тень чувствовала, как тело Присциллы становится тяжелее, как округляются бёдра, как наливается живот. Она не спрашивала — она знала.       Однажды утром Присцилла проснулась с тошнотой. Она выбежала из землянки, согнулась у сосны, и Тень слышала, как её выворачивало на пустой желудок. Когда Присцилла вернулась, бледная, с влажными глазами, Тень сидела у очага и смотрела на неё. — Садись, — сказала она на своём языке, показывая на шкуру рядом с собой.       Присцилла села. Тень взяла её руку и положила себе на живот — пока ещё плоский, но уже не такой, как месяц назад. — Ребёнок, — сказала Тень. Она не знала, поймёт ли Присцилла это слово.       Присцилла посмотрела на неё, потом на свой живот, потом снова на Тень. Улыбнулась. — Да, — сказала она по-английски. — Да.       Она взяла руку Тени и прижала к своему животу, туда, где под кожей уже росло что-то новое, живое, их общее.       Следующие недели тянулись медленно. Тень уходила на охоту, Присцилла оставалась одна, учила слова, шила маленькие рубашки из кроличьих шкурок. Такие маленькие, что Тень не могла смотреть на них без странного комка в горле.       Живот рос. Сначала незаметно, потом так, что Присцилла уже не могла наклоняться к очагу, и Тень приходилось делать всё самой.       Она не жаловалась. Ей нравилось заботиться о Присцилле — кормить её с ложки, поправлять шкуру ночью, когда та сползала, гладить её по животу, чувствуя, как внутри шевелится что-то маленькое и живое.       Однажды вечером, когда солнце садилось за горы и землянку заливал оранжевый свет, Присцилла схватила руку Тени и прижала к животу. — Смотри, — сказала она на ломаном языке племени. — Смотри.       Тень замерла. Под ладонью что-то шевельнулось — слабый толчок, почти незаметный, но Тень почувствовала его. Ребёнок внутри Присциллы поворачивался, устраивался поудобнее, давая о себе знать. — Сильный, — сказала Тень.       Присцилла улыбнулась. Устало, сонно, но счастливо. — Как ты, — ответила она.       Они сидели так долго, пока костёр не погас и в землянке не стало темно. Тень не зажигала его снова — зачем, когда можно смотреть на звёзды в щель под крышей и слушать, как дышит Присцилла, как бьётся её сердце, как внутри неё растёт новая жизнь.       Чёрный Ястреб сказал, что пришлёт Иву с вестями через месяц или два. Месяц прошёл. Два подходили к концу.       Тень не знала, что их ждёт в лагере — примут ли их, привыкнут ли к белой девушке с меткой на шее, забудет ли вождь Красной Реки о своей обиде.       Она знала только одно: Присцилла рядом. Живот округлился, ребёнок шевелится, и запах ванили и яблок теперь не сводит с ума — он успокаивает, как тёплая шкура зимой.       Она погладила живот Присциллы, чувствуя, как внутри снова шевельнулось что-то маленькое, и закрыла глаза.       Завтра приедет Ива. Завтра они узнают, можно ли возвращаться. А сегодня можно просто сидеть в темноте и слушать, как дышит любовь.