Ненависть

я ненавижу его. я ненавижу его серый, единственный видящий глаз, словно вечерний туман посреди летней грозы над тёмным морем. я ненавижу его бледное, вытянутое лицо. ненавижу его шрам, проходящий через половину лица и левый слепой глаз, задевающий лишь несчастный кусочек верхней губы. ненавижу его длинные пальцы, крупные, но не без того изящные, помотанные жизнью ладони. в середине был шрам от пули — с небольшой воронкой. словно пуля осталась там, внутри, продолжая гнить. я ненавижу его голос. хриплый. протяжный. словно долгий гул ветра, зазывающий за собой в середину золотистого поля — ведь там спокойно. но больше всего я ненавижу то, что каким бы мудаком ни был, он был чище меня. его бледные руки никогда не грязли в тёмной крови множества людей. его душа была грязна похотью и властью, но полна моральной болью и.. светла. не знаю насколько — но явно чище моей. наверняка. да. точно. я знаю, почему он иногда горбиться, когда его никто не видит кроме меня — ведь на его спине были большие тяжёлые крылья. чёрные. с прожилками. но они не означали его вину или гнилой характер. они служили олицетворением всего им пережитого. возможно, с мучениями и других людей, но по заслугам. он не был грешен. он был.. чист. а ещё я ненавижу его любовь. самое мерзкое, что я когда либо видел. нет, она не была слощавой. она была слишком нежной для такого урода как он. слишком искренней. он любил меня. любил мое вечно недовольное рядом с ним лицо. любил мои погрязшие в крови руки. любил мои глаза — зелёные. я всегда хотел карие. ненавижу зеленый. любил мои шрамы. они не красивые. портили мое тело. но ему — нравилось. и ненавижу то, что он всегда оказывался рядом, когда было хреново. обнимал и жалел. гладил — так успокаивающе. помогал со всем, чем попрошу. шёл на уступки. но давил. морально. раздражает. всегда рядом, даже когда его не видно я всегда чувствовал его присутствие — всегда с левой стороны. руки постоянно сложены за спиной, одетый в строгий костюм. и лишь иногда, дома, со мной — в футболку и трико. всегда зализанные назад волосы. дома — растрепаны. губы всегда холодные, потрескавшиеся. но в то же время тёплые и мягкие. иногда влажные. он любил меня целовать. но не так, как сначала — грубо и властно, с языком. с трепетом и любовь. короткие, медленные. мне.. не нравилось. но я поддавался. нет, я не был в плену. все было.. "по согласию". моему согласию. странно. я всегда чувствовал на шее ошейник — но его не было. скажу уйди — уйдёт. скажу оставить — оставит. не надолго. я всегда возвращался. сам. по своему желанию. зачем? не знаю. ненавижу его. но.. но эта ненависть сменилась любовью. тупой. ужасной на ощупь. теперь я люблю его серый глаз — он не выражает больше ничего, кроме опустошения и застывшей в зрачке болью. люблю его бледное мёртвое тело. люблю, как его левая рука осталась лежать на перерезанном мной же горле — под ней застывшая темная кровь, что разлилась под головой и врезалась в дорогой паркет. теперь там навечно останется не приятных запах. а ещё я полюбил его заствшие на щеках дорожки слез, что, наверное, стянули его мертвую кожу. какое счастье, что он больше этого не почувствует. единственное, что успел он прошептать перед смертью — точнее, пробулькать, это было одного слово. "Люблю". вранье. он не любил меня. меня нельзя любить. я грязный и всегда буду грязным. сегодня я уйду за ним в след. я скучаю. ненавижу и скучаю. хочу его увидеть. тронуть. поцеловать. хочу услышать его голос. увидеть его глубокую рану на шее. это последняя запись в моем дневнике. надеюсь, я попаду к нему, если меня не упрекат в ад. простишь ли ты меня за все, Генри?