Блестяшки

Утро началось с боли. Не с той, к которой Ви привыкла за годы наёмничества — не с тянущей мышцы после драки, не с ноющего бока после падения, не с саднящей ссадины. Эта боль пришла изнутри, глубокая и тупая, как будто кто-то медленно проворачивал нож где-то между позвоночником и рёбрами. Она открыла глаза и первые несколько секунд просто дышала — мелкими, осторожными вдохами, потому что каждый глубокий вдох отдавался новой вспышкой. Ингалятор лежал на подлокотнике. Она не помнила, как оставила его там. Не помнила, как уснула. Кресло было продавленным и неудобным — она просидела в нём всю ночь, не раздеваясь, даже не скинув ботинки. Шея затекла, левая рука онемела от неудобного положения. Ви медленно выпрямилась, и боль в спине отозвалась новой волной — теперь уже знакомой, предсказуемой. Не спину болело. Это была ломка. Глиттер выходил из организма жестоко. Она знала это раньше — в теории. Знала, что блестяшки специально делают такими: чем больнее отходняк, тем быстрее рука тянется за новой дозой. Чёрный рынок Найт-Сити не был благотворительностью. Клиент должен возвращаться. Клиент должен помнить, что без дозы ему будет плохо — не просто неуютно, а по-настоящему, до скрученных внутренностей, до холодного пота, до дрожи в пальцах, которая не проходит часами. Но знать в теории и испытать на себе — разные вещи. Последние полгода она употребляла стабильно. Организм привык. Импланты перерабатывали токсины, сглаживали пики — она не чувствовала отката, потому что не давала ему наступить. А теперь, после шести дней трезвости и вчерашнего срыва, тело будто мстило ей за каждую пропущенную дозу. И за ту, что она всё-таки в себя загнала, — тоже. — Блядь, — прошептала она. Джонни не ответил. Она чувствовала его — он был там, на границе сознания, но молчал. То ли давал ей прийти в себя, то ли сам был не в лучшей форме. Он ведь тоже это чувствовал. Всё, что чувствовала она. Их сознания сплелись так плотно, что отделить её боль от его боли было уже невозможно. Ви встала. Медленно. Держась за подлокотник. Ноги слушались, но каждое движение отдавалось где-то в животе новой вспышкой — не острой, а тянущей, как будто внутренности скручивало в жгут. Она прошла на кухню, налила воды из-под крана. Рука держала стакан, но дрожь всё ещё была — та самая, которую она вчера отказывалась замечать. Сегодня отрицать было бессмысленно. Дрожь была, и боль была, и вчерашний виски всё ещё сидел где-то в висках тупым напоминанием. — Ну и как ощущения? — раздался наконец голос Джонни. Она обернулась. Он стоял у окна — руки в карманах, неизменные тёмные очки, ленивая поза. Но что-то в нём было не так. Слишком тихий. Слишком собранный. Обычно он язвил, подкалывал, растягивал слова. Сейчас он говорил ровно, почти без интонации. — Хреново, — признала Ви. — Я же говорил. — Ты ничего не говорил. — Говорил. Просто ты не слушала. — Он достал невидимую сигарету, закурил. — Я предупреждал, что глиттер — дрянь. Но я не говорил тебе «не употребляй». Я вообще тебе такого не говорил. Я говорил: «Знай, на что подписываешься». — Я знала. — Знала — и всё равно вчера сорвалась. Ви молчала. Она не могла спорить. Вчера она была взбешена, уязвлена, унижена словами Панам — и сорвалась. Не из-за Джонни. Не из-за ломки. Из-за гордости. Из-за злости. Из-за того, что весь мир, казалось, сговорился против неё. Она вчера верила, что заслужила передышку. А сегодня платила по счетам. — Ты сам сказал: «Выбирай на сегодня», — сказала она наконец. — Я и не отказываюсь от своих слов. Просто сегодня ты расхлёбываешь вчерашний выбор. Так работает эта хрень. Ты платишь за каждый грёбаный вдох. Она села за стол, обхватила ладонями кружку с водой. Боль в спине то утихала, то возвращалась — волнами, как прилив. Ви понимала, что это только начало. Настоящий отходняк от глиттера длился сутки, иногда двое. Всё зависело от дозы, от стажа, от того, сколько дней она была чистой перед этим. Шесть дней — приличный перерыв. Организм уже начал забывать, и вчерашняя доза ударила по нему, как по чужому. — Тебе надо к Вику, — сказал Джонни. — Знаю. — Ты всегда говоришь «знаю», но не идёшь. — Потому что он начнёт читать нотации. А потом даст блокаторы. А блокаторы не помогают. — Он даёт не только блокаторы. Ви подняла глаза. Джонни смотрел на неё — не насмешливо, а как-то странно. Почти тревожно. Она редко видела у него такое выражение. Обычно он прятал всё за сарказмом, за вечной бронёй рокера, которому плевать на весь мир. Но сейчас броня треснула. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы Ви заметила. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Джонни. Он затянулся, выпустил дым. Молчал. Потом сказал — тихо, почти нехотя: — У тебя вчера кровь из носа шла. Ты не заметила. Просто вытерла рукавом и легла спать. А я заметил. И это не от глиттера, детка. Это биочип. Ви машинально коснулась носа. Под пальцами было сухо. Но она помнила — смутно, как сквозь туман, — что-то тёплое на верхней губе, что-то солёное на языке. Она тогда была под глиттером и не придала значения. Теперь поняла. — Давно? — спросила она. — Впервые за неделю. Но будет чаще. Ты сама знаешь. Она знала. Биочип прогрессировал — медленно, но неумолимо. Сбои случались всё чаще. Сначала раз в месяц, потом раз в неделю, теперь — почти каждый день. Тело отказывало по частям: то зрение пропадало на пару секунд, то дыхание перехватывало, то пальцы переставали слушаться. И кровь из носа — верный признак того, что чип переписывает нейронные связи всё агрессивнее. — Мы сдохнем, — сказала она. — Возможно. — И тебе не страшно? Джонни посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отвернулся к окну. — Страшно, — сказал он тихо. — Но я тебе этого не говорил. И ты этого не слышала. — Почему? — Потому что я мудак, Ви. Ты знаешь. Я не умею по-другому. Я не буду сидеть у твоей постели с букетом цветов и говорить, что всё будет хорошо. Я буду орать на тебя, когда ты тупишь. Я буду подкалывать, когда ты срываешься. Но... — он осёкся. — Блядь. Просто не сдохни, ладно? Ты мне... Он не закончил. Затушил сигарету о подоконник, резким движением — и исчез. Не ушёл из комнаты, а просто погас, как выключенный экран. Ви осталась одна на кухне, с кружкой воды в дрожащих пальцах и странным теплом где-то под рёбрами — не от боли, а от того, что Джонни Сильверхэнд только что пытался сказать что-то важное. И не смог. — Я тоже, — сказала она в пустоту. — Ты мне тоже, придурок. Ответа не было. Но она знала, что он слышит. Она просидела так ещё полчаса — просто дышала, просто ждала, пока боль немного отпустит. Тело постепенно привыкало к откату, хотя до конца он не пройдёт ещё долго. Импланты работали: фильтры в крови вылавливали остатки глиттера, нейроинтерфейсы сглаживали пики. Но мышцы всё ещё ныли, живот скручивало, а голова была тяжёлой, как после двухсуточного запоя. Ломка от блестяшек была специально спроектирована такой — долгой, выматывающей, чтобы зависимый не выдержал и потянулся за новой дозой. Ви знала это. Знала с самого начала. Просто раньше ей было плевать. А теперь — теперь у неё было шесть дней трезвости за плечами, и возвращаться в ту же яму не хотелось. Но она уже вернулась. Телефон пиликнул. Сообщение от Эль Капитана: стандартный заказ, проникновение на завод «Сайтеха», выкрасть данные. Ничего сложного. Она ответила коротко: «Беру». Потом посмотрела на ингалятор. Он лежал на подлокотнике кресла, где она его оставила ночью, — серебристый, гладкий, равнодушный. Маленькая коробочка, которая давала тишину и забирала взамен кусок её тела. И не только тела. — Вечером у меня заказ, — сказала она вслух. Джонни не проявился, но она услышала его мысль — не словами, а ощущением: «Ты уверена?» — Уверена. Она не была уверена. Но лежать в кресле и ждать, пока боль уйдёт, было нельзя. Нужно было двигаться. Всегда нужно было двигаться. Иначе накроет. Ви допила воду, встала, прошла в ванную. Умылась ледяной водой — полегчало. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, с тёмными кругами под глазами, с запёкшейся капелькой крови у ноздри, которую она вчера не заметила. Ничего нового. Она видела это лицо сотни раз — после боёв, после доз, после бессонных ночей. Только теперь в глазах появилось что-то ещё. Не страх. Не отчаяние. Усталость. Глубокая, застарелая усталость, которую не смыть водой и не заглушить глиттером. — Ничего, — сказала она своему отражению. — Прорвёмся. Отражение не ответило. К вечеру боль немного утихла — точнее, перешла из острой фазы в фоновую. Ви могла двигаться, могла соображать, даже могла держать пистолет. Она закинулась обезболом из аптечки Вика — обычные таблетки, не блокаторы, — и это немного приглушило ломоту. Джонни больше не появлялся, но она чувствовала его присутствие. Он был рядом. Молчал. Ждал. Перед выходом она задержалась у двери. Бросила взгляд на ингалятор. Он всё ещё лежал на подлокотнике. Она могла бы взять его с собой — просто на случай, если станет совсем плохо. Рука дёрнулась в сторону кресла, но Ви остановила себя. — Не сегодня, — сказала она. — Сегодня я работаю. И вышла, оставив ингалятор на подлокотнике, а боль — где-то глубоко внутри, придавленную таблетками и упрямством. Завод «Сайтеха» ждал. Ривер, скорее всего, тоже — они договорились встретиться у ворот после её заказа, и он не простит, если она не придёт. А она не могла не прийти. Он был единственным, кто ещё верил в неё — даже когда она сама в себя не верила. И она не собиралась его подводить. По крайней мере, не сегодня.