Дыра в воздухе.

Эмма Фогель медленно шла на работу. Дождь, стуча каплями по зонту, немного вводил в транс и глубокую задумчивость. Она закуталась в коричневое флисовое пальто, почувствовав холодный осенний ветер. Девушка раз за разом прокручивала сегодняшнее пробуждение. Сон, который она не могла вспомнить, смутно вызывал чувство беспокойства, чего-то упущенного. Мутные сюжеты проносились в голове Эммы, но она никак не могла припомнить их целиком.    Серый пейзаж придавал мрачности её рабочему месту — психиатрической больнице для заключённых. Белое кирпичное здание, немного потрескавшееся со временем, излучало безнадёжность. Оно было окружено металлическим забором с колючей проволокой. Рядом стоял пост с охраной. Фогель переступила порог свободы и отчуждённости. Молча показав пропуск, она направилась на очередную смену.    Неожиданно к ней подошла коллега, передав радостную, как ей казалось, новость о повышении и переводе Эммы в закрытое крыло строгого режима. Мгновение спустя девушка уже стояла в кабинете начальства. Главный врач взглянул лишь исподлобья и отчеканил, что теперь она медсестра психиатрического профиля и что ей надлежит ходить к особо опасным и нестабильным пациентам, поэтому устав нужно соблюдать обязательно. Он был небольшим, но Эмма ознакомилась с ним внимательно. Она не должна будет с ними говорить; не должна смотреть им в глаза дольше трёх секунд; не должна задавать вопросы. Всё казалось простым, но по лицу директора проскользнула небольшая тревожность, он сглотнул и сказал идти.    В коридорах веяло запахом медицинских лекарств, стерильностью, тишиной. Буйные лечащиеся были на четвёртом этаже — Эмма ни разу там не была. На седьмом, самом последнем этаже держали тех самых опасных больных. По приходу сюда Фогель слышала, что некий Пауль Бауэр, ходивший так же, как собиралась она сейчас, к Йоханну Либерту, уволился пару дней назад оттуда, проработав всего месяц, а вчера его нашли повешенным в своём же доме. Она слышала о том, что коллеги называют его «Монстр», однако она понимала это слово буквально, а не в переносном смысле.    Руки Эммы похолоднели от алюминиевого подноса, на котором были лишь вода и лекарства для пациента Йоханна Либерта, оказавшемся первым на её дежурстве сегодня. Фогель ожидала увидеть сама не понимая что. Возможно, безумный взгляд, агрессию, в конце концов крики или плачь, но каково же было её удивление, когда она вошла в палату №75.    На койке сидел очень привлекательный, красивый молодой человек. В кристально голубых глазах читались спокойствие и пустота. Светлые волосы аккуратно обрамляли его лоб. Он сидел неподвижно, читая детскую книгу, кажется, сказку Эрнста Гофмана «Крошка Цахес, по прозвищу Циннобер». Тонкие тёмные брови Эммы поползли наверх. В её восприятии это выглядело жутковато, но она произнесла как можно добрее и официальнее: — Доброе утро, Йоханн. — Доброе утро, — тот, взглянув на её бейджик, продолжил, — фройляйн Фогель. Сегодня ведь среда, верно? В среду всегда немного холоднее, чем обычно.    Эмма отмахнулась и сказала дежурное «Да», ставя поднос на тумбочку. Из пластиковой капсулы она достала две таблетки. Либерт по привычке вытянул руку, на которой благополучно оказались лекарства. Фогель протянула ему стакан с водой, их пальцы слегка соприкоснулись. После его взглядов, нежного голоса, девушка ощущала лишь напряжённость. Она думала, что испытает ужас, но от этого прикосновения она не почувствовала ничего — это смутило и напугало её больше обычного, она не знала, откуда такие ощущения холода от его зловещей улыбки.    Выйдя из палаты, Эмма обнаружила, что её руки дрожат. Не из-за того, что она увидела, а из-за того, что не увидела. Монстр должен выглядеть как монстр. А он выглядит как человек, с которым хочется поговорить о погоде. И от этого — страшнее всего.