#гермионеможновсё

…я перестал слушать её где-то на пятой минуте. Грейнджер металась по моей спальне из угла в угол, размахивая руками и яростно вещая про Робардса, неискоренимый министерский шовинизм и этого кретина Маклаггена, который опять присвоил её заслуги. Меня мало беспокоили проблемы магической Британии. Откровенно говоря, я бы с удовольствием сжёг весь Аврорат дотла, если бы это заставило Грейнджер наконец-то заткнуться и обратить внимание на меня. Мой фокус сузился до того, как ткань её скучной юбки натягивалась на бёдрах при каждом шаге — задрать бы эту дрянную тряпку повыше и вцепиться зубами в эту мягкую кожу. До расстёгнутой верхней пуговицы блузки, которая приоткрывала острые ключицы, блестящие от лёгкой испарины — идеальное место, чтобы оставить свежий багровый засос, который Робардс точно заметит завтра. До того, как её грудь поднималась и опускалась слишком быстро — блять, эти сиськи так и умоляют, чтобы я их сжал, пока её ротик тратит себя на пустые слова, вместо того чтобы заняться моим членом. Салазар, ярость всегда делала её чертовски красивой. Действовала на меня как самый грязный, безотказный афродизиак — член, к слову, уже стоял колом и пульсировал, требуя внимания. Меня порядком утомило, что она позволяет каким-то кабинетным ничтожествам доводить себя до такого состояния — вместо того чтобы просто прийти ко мне, снять трусики и сесть мне на лицо. Зачем биться головой в стену, когда здесь, со мной, она могла просто выключить мозг, раздвинуть ножки и стать моей мокрой, послушной сучкой? — Греейнджееер… — снисходительно усмехнувшись, я похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. — …и они просто смотрели сквозь меня, Драко! Ты меня слушаешь? — она резко остановилась у изножья кровати, тяжело дыша. — Иди сюда. Хватит скулить. Будь хорошей девочкой и оставь свои амбиции за дверью, милая. Я знаю, как тебя вылечить. — Что ты сказал? — её голос упал на октаву, теряя всю прежнюю горячность. — Я сказал: иди ко мне. Я знаю, как заставить твою голову отключиться. — Ты… я тебе рассказываю, как меня в очередной раз не воспринимают всерьёз, а ты… «иди сюда, я тебя трахну»?! Для тебя я просто злая мокрая дырка, которую можно заткнуть, когда она слишком много болтает?! Злая мокрая дырка. От того, как эти словечки слетели с её губ, мой член дёрнулся, болезненно упираясь в ткань брюк. Технически, она была права. Я действительно хотел вколотить в неё столько удовольствия, чтобы у неё не осталось больше сил на разговоры. Но с каких пор это стало проблемой? Я улыбнулся — отыскал в своём арсенале самую снисходительную, порочную улыбку, от которой у неё всегда подгибались коленки. Даже когда она злилась. Фирменный коктейль из лёгкого пренебрежения и обещания очень грязного секса. Я был её личным наркотиком, единственным средством от министерской мигрени. И сейчас, глядя на её застывшую фигуру, я уже мысленно срывал с неё чулки, наслаждаясь тем, как легко мне удаётся переключить её внимание на свой стояк. — О нет, радость моя. Я воспринимаю тебя очень серьёзно. Настолько серьёзно, что хочу, чтобы ты перестала тратить свой кислород на разных ублюдков и отдала его мне. Весь. До последнего, блядь, вдоха. — Я чуть прикусил нижнюю губу, не отводя от неё голодного взгляда. — Так что давай. Снимай блузку и иди сюда. Сядешь сверху и расскажешь мне, насколько я неправ… пока будешь скакать на моём члене. Она сжала кулачки, щёки вспыхнули ещё ярче. — Какой же ты мудак… — Знаю, — мурлыкнул я, протягивая к ней руку. — И этот мудак сейчас собирается тебя трахнуть так, чтобы завтра ты думала только о том, как сильно у тебя между ног ноет. Иди. Ко мне. Сейчас же. Гермиона застыла, словно налетев на невидимую стену. Карие глаза расширились то ли от возмущения, то ли от шока, но я не дал ей шанса открыть рот для новой тирады. Я чуть развёл бёдра, снова приглашающе похлопав по чёрному шёлку простыни, и с удовольствием отметил, как её взгляд рефлекторно метнулся к моей промежности. Ну же, детка, давай. Я знал, что будет дальше, и ждал. Сейчас она вспыхнет, возмущённо фыркнет, может быть, бросит в меня подушкой, но в итоге всё равно сдастся. Она всегда сдавалась, стоило мне перехватить инициативу. Я был уверен, что через минуту она окажется подо мной, податливая, горячая и стонущая. Я всегда веду. Я всегда решаю, как закончится наш вечер. Гермиона шумно выдохнула и слегка наклонила голову, глядя на меня из-под пушистых ресниц. — Хорошо… — сдалась она, и голос стал совсем другим. Низким, бархатным, сладким. — Если ты так хочешь… Тонкие пальцы легли на мелкий перламутр пуговиц. Первая. Вторая. Я следил за этим движением, почти не дыша. Накрахмаленая ткань блузки неохотно поползла в стороны, обнажая то, что должно принадлежать только мне: аппетитную ложбинку между грудей и чёрную, откровенно блядскую паутину кружева. Кожа там была раскрасневшейся, влажной — и я уже предвкушал, как буду слизывать эту влагу языком, кусать, оставлять следы. — Вооот… Умница. Именно так. Не торопись, дай мне насладиться. Гермиона поймала мой взгляд и чуть прикусила нижнюю губку — кошачья, обманчиво покорная улыбка, от которой у меня всегда мгновенно сжимало яйца. Я откинулся глубже на подушки, скрестив руки за головой, и просто наслаждался. Самая умная ведьма столетия сдавалась. Не мне. Себе. Своему желанию быть моей. Она расстегнула ещё одну пуговицу, потом последнюю. Блузка распахнулась, и Грейнджер грациозно выскользнула из неё, позволив ткани упасть на пол. — Хорошая девочка, — прохрипел я, сглотнув вязкую слюну. — Теперь юбку. Медленно. Она беспрекословно подчинилась. Юбка сползла вниз, оставив её в чёрных кружевных трусиках и бюстгальтере. — Блять, какая же ты красивая, когда перестаёшь орать и начинаешь слушаться, — выдохнул я, не отрывая глаз от её тела. — Моя идеальная, злая, мокрая… девочка. Она сделала плавный шаг ближе к кровати, повернулась спиной и, глядя на меня через плечо, расстегнула бюстгальтер. Лямки сползли с плеч. Она придерживала чашечки руками, не давая им упасть сразу. — Так лучше? — нарочито невинно взмахнув ресницами, спросила она, хотя в глазах уже плясали чёртики. — Намного, — я облизнул пересохшие губы. — Давай, радость моя. Сними. Покажи, что у тебя там для меня есть. Гермиона отпустила руки и повернулась ко мне лицом, прикрыв грудь ладошками, но только для вида — пальцы слегка раздвинулись, давая мне увидеть твёрдые соски. Вот они… уже стоят, маленькие нахалки. Интересно, если я сейчас возьму один в рот и прикушу, она сразу сорвётся на стоны или ещё будет притворяться, что контролирует ситуацию? — Хорошая девочка, — почти прорычал я, чувствуя, как член натягивает брюки, взывая к освобождению. — Остались трусики. Я люблю её. Блять, как же я её люблю. Эту упрямую, умную, невозможную женщину. И одновременно хочу трахнуть так, чтобы она забыла, как её зовут. Она зацепила пальцами края кружева и начала стягивать их вниз, плавно изгибаясь, пока ткань не скользнула по бёдрам и не упала к её щиколоткам. Теперь она стояла передо мной полностью голая — горячая, злая и при этом послушная. Моя. — Покажи, как сильно ты на самом деле хочешь, чтобы я тебя «вылечил». — ласково позвал я. Я довольно хмыкнул, принимая её капитуляцию. Чуть развёл колени, ожидая, что она оседлает меня и, как обычно, попытается отвоевать крупицу независимости в поцелуе. Она забралась на кровать, по-кошачьи подползая ко мне на четвереньках. Матрас прогнулся под её весом, и я непроизвольно подался вперёд, жадно впитывая каждый сантиметр её обнажённого тела. На этой дистанции я видел всё. То, как подрагивают её колени, как россыпь веснушек на плечах кажется темнее на фоне раскрасневшейся кожи. А между бёдер… сука, я видел, как блестит её киска — мокрая, припухшая, готовая. Каждый раз, когда она продвигалась вперёд, я ловил этот влажный блеск и запах её возбуждения, который уже заполнял всю спальню. «Ну же, Грейнджер, покажи мне, насколько ты на самом деле голодная», — пронеслось в голове, пока я жадно впитывал то, как самая правильная девочка всея Британии ползёт ко мне, сверкая голым задом. Ползи дальше, радость моя. Ползи. Я позволю тебе немного порезвиться. Я уже представлял, как заставлю её вылизывать мои пальцы — медленно заглатывая, до последнего сустава, глядя мне в глаза. Наконец-то. Я потянулся руками к её талии, собираясь до синяков сжать мягкие бока и рывком притянуть к себе. У меня был чёткий план: сначала я вопьюсь в её злые, сладкие губы… а потом, когда она начнёт стонать мне в рот, спущусь ниже — к тем другим, которые уже оставляют влажное пятно на моих брюках, чтобы сравнить, какие из них слаще. Но Гермиона внезапно перехватила мои запястья. И с неожиданным, откровенно смешным усилием прижала их к подушкам по обе стороны от моей головы. Я не стал сопротивляться. Просто позволил ей это сделать, чувствуя себя максимально расслабленным и всесильным. Я смотрел на неё, лениво смакуя её решимость, и ждал момента, когда её напускная смелость даст трещину. Я был уверен, что это просто игра. Очередная попытка Грейнджер доказать, что она не просто «злая мокрая дырка», а личность с характером. Забавно. Решила поиграть в доминанта? — Грейнджер, твои потуги перехватить инициативу выглядят очень мило, и я бы даже сказал, трогательно, — я откинулся на подушки, не пытаясь высвободить руки. — Я ценю энтузиазм, правда. Но давай будем честны: в этой спальне есть только один человек, который знает, что делать с контролем. И это точно не ты. — Только один человек, говоришь? — она склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше никогда не замечал. Какая-то холодная, расчётливая уверенность. — Значит, ты никогда не подчиняешься? Принципиально. — Принципиально, — подтвердил я, продолжая забавляться ситуацией. — Малфои созданы для того, чтобы вести, а не идти на поводу. Особенно у бывших заучек с комплексом спасателя. У меня это в крови. Генетика, ничего не поделаешь. — В крови, говоришь? Генетическая предрасположенность к доминированию? — Гермиона медленно подалась вперёд, сокращая дистанцию, пока наши дыхания не смешались. — Знаешь, Драко, за годы изучения теории я поняла одну вещь: самые громкие «альфы» тише всех скулят, когда им перекрывают кислород. Её левая ладонь выпустила моё запястье и легла мне на грудь. Я хотел было отпустить очередную колкость про её методы устрашения, но внезапно её пальцы скользнули выше. И прежде чем я успел моргнуть или сделать вдох, она намертво перехватила моё горло. Блять… Она никогда раньше так не делала. Перекрыла мне кислород, и мой член ответил на это быстрее, чем мозг — дёрнулся под ней, словно ему только что дали команду «стоять». — Ого… — я всё ещё пытался сохранить надменный тон, но голос уже предательски сел. — Первая ошибка, — прошептала Гермиона прямо в мои губы. — Ты решил, что если я позволяю тебе вести, то я не умею брать своё. Перепутал мою снисходительность со своей властью. Я попытался перехватить инициативу, но она стремительно перенесла весь свой вес, жёстко вдавливая мой затылок обратно в матрас. А её правая рука, до этого прижимавшая моё второе запястье, без колебаний нырнула вниз. Тонкие пальцы сжали мои яйца прямо через брюки — так бесцеремонно и властно, что я позорно подавился собственным вдохом. — Грейнджер… что за… — мой голос сорвался на жалкий хрип. — Ш-ш-ш. Я не давала тебе слова, — она чуть усилила нажим на гортань, заставляя меня полностью открыть шею. — Ты ведь хотел меня вылечить? — продолжила она, свободной рукой ловко стягивая галстук с моей шеи. Её колено больно врезалось мне в бедро, пригвождая к месту. — Хотел, чтобы я забыла про амбиции и отключила голову? Что ж, амбиций у меня предостаточно. И прямо сейчас моя главная — показать тебе твоё место. Не раздумывая ни секунды, она обмотала шёлк вокруг моих запястий. Короткое, невербальное заклинание — и галстук намертво притянул мои руки к металлическим прутьям изголовья. Я дёрнулся — поздно. Я был привязан. Неидеально. Непрофессионально. Но достаточно крепко, чтобы не вырваться. Сердце молотило в грудную клетку так, будто решило пробить её насквозь. Дикий коктейль из злости, унижения и похоти ударил по нервным окончаниям: разрядом в пальцы ног, судорогой по позвоночнику, яростной пульсацией в член. Казалось, он целится в самые уязвимые точки, атакуя снова и снова, пока в глазах не начало темнеть. Блять, куда ещё сильнее? — Ты… маленькая сучка… — Я попытался дёрнуть руками, проверяя узел на прочность — плечи отозвались новой болью, но галстук держал надёжно. — Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю, когда освобожусь? Я вытрахаю из тебя эту дурь, Грейнджер. Ты на коленях будешь вымаливать… Моя угроза захлебнулась. Гермиона наклонилась ниже, и её голая грудь прижалась к моей, а ладонь на горле сжалась чуть сильнее, перекрывая поток проклятий вместе с кислородом. — Когда освободишься? — прошептала она прямо в губы, и я почувствовал её обжигающее дыхание. — О нет, Драко. Ты будешь лежать вот так, пока я не решу, что ты достаточно хорошо себя вёл. Плохих мальчиков нужно наказывать. Она сильнее сжала мой член. Я выгнулся в надежде сбросить её с себя или хотя бы перевернуть, но она навалилась всем телом, вдавливая колено мне в бедро и лишая малейшей возможности для манёвра. Металл изголовья протестующе лязгнул, галстук больно впился в кожу запястий, но путы держали крепко. — Лежать. Смирно. — Блять, Грейнджер… — я заскрежетал зубами. Мое эго бесновалось. Это было неправильно. Невозможно. Она не должна была быть такой… эффективной. Она начала двигать рукой — ритмично, жёстко. И я почувствовал, как мир сужается до этой хватки на горле и грубого трения руки о ткань моих брюк. Грейнджер не церемонилась. Она вжимала основание ладони в мой пах, заставляя чувствительный член упираться в плотный шов, и двигалась так уверенно, будто годами только и делала, что усмиряла строптивых Малфоев. Ткань брюк, обычно едва ощутимая, сейчас казалась наждаком; она тянула, давила и жгла, доводя нервные окончания до исступления. Я всё ещё пытался сопротивляться — застыл, напряг каждую мышцу пресса, до хруста впиваясь пальцами в прутья изголовья. Я отказывался давать ей ту реакцию, которую она ждала. Я не собирался стонать. Не сегодня. Но когда её большой палец с силой надавил на головку через материю, мой контроль треснул — позвоночник выгнулся дугой. Я всё-таки потянулся бёдрами навстречу, позорно и жадно умоляя о большем трении. Гермиона тут же замерла. Оставила меня на самом краю. — Куда? — её голос стал тише. — Я не разрешала тебе двигаться. — Пошла ты… — выдохнул я, хотя в глазах уже темнело от невыносимого голода. — Давай… продолжай… — Только когда я разрешу. Ты будешь лежать неподвижно и принимать всё, что я соизволю тебе дать. Ждать моей команды, чтобы просто вдохнуть. — Ты не сможешь… удерживать меня… вечно… — я всё ещё пытался огрызаться, но мой голос уже превратился в рваный хрип. — Смотри на меня, Малфой. Она провела кончиком языка по моей нижней губе, и я замер, глядя в её глаза. Там не было жалости. Только тёмный, мстительный азарт. — Твой пульс бьёт мне в ладонь, Драко. Ты можешь сколько угодно шептать про свою гордость, но твоё сердце сейчас орёт о том, как сильно ты хочешь, чтобы я сломала тебя. Ты в ужасе от потери контроля… и ты в ещё большем восторге от того, что я его забрала. Я хотел выплюнуть в ответ что-то едкое, напомнить ей о её месте, но Грейнджер не дала мне времени на реванш. Хватка на моем горле внезапно исчезла — и в ту же секунду по моей щеке хлестнул резкий, звонкий удар. Голова дёрнулась в сторону. В ушах зазвенело, а кожа на щеке мгновенно вспыхнула, отзываясь жалящей пульсацией. Этот звук — позорно громкий в тишине спальни — ударил по моему самолюбию сильнее, чем заклятие. Я застыл, ошарашенно глядя в стену, чувствуя, как внутри всё закипает от ярости… и как мой член в ответ на этот удар отозвался новой, болезненно-сладкой судорогой. Прежде чем я успел повернуть голову обратно, она вцепилась пальцами в мои щёки, силой возвращая моё лицо к себе. Ногти впились в кожу. А потом она ворвалась в мой рот, терзала мои губы до крови, до металлического привкуса — трахала языком, будто уже сейчас показывала, кто здесь главный. Она сосала, кусала, рычала мне в губы, и этот звук — низкий, вибрирующий — прошёлся прямо по моим яйцам. Опять! Я замычал в её рот — пытался ли я ответить на этот поцелуй или вырваться — даже сам не понял. Она отстранилась так же резко, как и напала. Между нашими губами натянулась толстая, прозрачная нить слюны и крови, которая медленно порвалась и упала мне на подбородок. Гермиона тяжело дышала, глядя на меня сверху. Глаза чёрные, губы мокрые и припухшие. Моя кровь на её нижней губе. Она облизнулась. Убрала руку с моего лица. А потом с члена. Совсем. Бляяять… Мои бёдра рефлекторно дёрнулись вверх, ловя пустоту. От внезапной потери контакта внутри всё скрутило мучительным, тягучим спазмом. Я зашипел сквозь стиснутые зубы. — Верни. Руку. — Мой голос прозвучал неузнаваемо. Жалкий, сорванный скулёж загнанного зверя. Ни капли высокомерия. Я ненавидел себя, но прямо сейчас я был готов встать перед ней на колени. Гермиона вдруг чуть отстранилась. Её пальцы невесомо легли на пряжку моего ремня. Металл тихо звякнул в повисшей тишине. — А теперь закрой глаза, — приказала она. Я упрямо уставился на неё, тяжело хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном. Подчиниться — значит признать полное поражение. Отдать ей ключи от собственной клетки. Зрение начало подводить меня: её лицо двоилось, фокус размывался от зашкаливающего пульса, но я всё ещё цеплялся за её карие радужки, как утопающий за обломок. Наша последняя битва воли. И я чувствовал, как проигрываю её по всем фронтам. — Я сказала: закрой глаза, Драко. В голове стоял невыносимый гул. Это не могло происходить со мной. Не с Малфоем. Нас учили доминировать раньше, чем мы учились правильно держать палочку. Вся моя жизнь была выстроена на контроле — над собой, над ситуацией, над женщинами в моей постели. А сейчас Грейнджер — Грейнджер! — смотрела на меня сверху вниз, и я, блять, чувствовал, как рушится мой мир. Самое страшное было не в том, что она меня связала. Самое страшное — и по-настоящему унизительное — заключалось в том, что мой организм предательски откликнулся на это насилие. Покорился. Я должен был впасть в ярость. Должен был выжечь это поместье до основания за такую дерзость. Но вместо этого я жадно ловил каждое её слово, каждый приказ, чувствуя странное, почти пугающее облегчение. Мне больше не нужно было ничего решать. Потому что… потому что Гермионе можно всё… «Тебе это нравится, ублюдок, — прошипел внутренний голос, подозрительно похожий на голос отца. — Тебе нравится, что она сильнее». Признать это — значит сдохнуть. Но когда она снова сжала мой член, я понял, что готов сдохнуть прямо здесь, лишь бы она не останавливалась. Это было падение в бездну, и, к своему ужасу, я обнаружил, что у меня наконец-то выросли крылья. Я хотел избавиться от этих чёртовых брюк, которые теперь казались камерой-одиночкой, мешающей мне по-настоящему почувствовать её власть. Мне нужен был этот контакт «кожа к коже» — чтобы её горячая ладонь скользила не по ткани, а по мне, выжигая на моей плоти клеймо «собственность Гермионы Джин Грейнджер». И я закрыл глаза. Зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. — Хороший мальчик, — нежный шёпот опалил моё ухо, и я почувствовал, как её пальцы потянули замок молнии вниз. — Я хочу слышать, как ты умоляешь, когда я буду решать за тебя, когда тебе позволено кончить. Сегодня лечить будем тебя. И поверь, терапия будет долгой.