До последнего рассвета

Июньское солнце растягивало тени на пустом школьном дворе. Ли Минхо, всем своим существом противившийся идее провести часть каникул в школе, волочил ноги к библиотеке. «Общественные работы», — сказал директор. «Хороший повод проявить ответственность», — добавил отец. Минхо видел в этом лишь наказание за очередную драку. Его напарником оказался Хан Джисон. Минхо знал его в лицо — тихий парень с параллели, который всегда казался немного не от мира сего. В первые дни Минхо бушевал от скуки, громко роняя стопки книг и ворча на пыль. Джисон лишь молча улыбался, аккуратно расставляя томы по полкам, его движения были точными, но какими-то замедленными, будто он экономил силы. Перелом наступил в душный полдень, когда Джисон, потянувшись за книгой на верхней полке, вдруг резко побледнел и прислонился к стеллажу, закрыв глаза. Минхо, по привычке готовый ехидничать, замер. — Эй. Ты как? —Всё в порядке, — голос Джисона был тонким, как паутина. — Просто... голова закружилась. Бывает. «Бывает». Минхо впервые внимательно посмотрел на него: на синеву под глазами, на слишком острые скулы, на хрупкие запястья. Слухи обрели форму. Они не обсуждали болезнь. Но Минхо начал замечать: как Джисон прятал отдышку, как его руки иногда слегка дрожали, как он избегал поднимать что-то тяжелее словаря. Неловкость сменилась странным, тихим любопытством. Минхо, чья жизнь была наполнена шумом, драйвом и прямой силой, обнаружил, что не знает, как существовать в этой зоне тишины и хрупкости. Он начал приносить два пакета с соком. Небрежно бросал один Джисону: «Бери, лишний». Бесцеремонно брал на себя все тяжелые коробки, бормоча: «Давай быстрее, а опоздаем». Джисон принимал эту странную заботу без слов, только его глаза теплели. Они стали оставаться после работы. Сидели на ступеньках крыльца, наблюдая, как солнце красит стены в золото. Сначала говорили о ерунде: о школе, о глупых учителях, о музыке. Потом Минхо, к своему удивлению, начал говорить о давлении отца, ожидающего от сына только побед. Джисон слушал, не перебивая, а потом сказал: — Мой отец ждёт только того, чтобы я проснулся завтра утром. Это повисло в воздухе. И Минхо впервые не нашел, что ответить. Он просто протянул руку и неловко похлопал Джисона по плечу. Это был первый мост. Июль принёс близость. Они начали гулять по вечерам, когда жара спадала. Бродили по пустынным паркам, вдоль реки, говорили обо всём на свете. Джисон открыл Минхо мир книг и тихой музыки, мир, где чувства важнее действий. Минхо, в свою очередь, делился своей бушующей энергией, рассказывал смешные истории из своей жизни, защищал Джисона от назойливых взглядов случайных прохожих. Он учился читать его состояние по едва уловимым признакам: по тому, как опускались уголки губ, когда было больно, как глаза становились стеклянными от усталости. 19 июля. Минхо остался на ночь у Джисона под предлогом «слишком поздно уезжать домой». Комната Джисона была светлой, залитой лунным светом, и невероятно одинокой. Они смотрели какой-то старый фильм, но оба его не видели. В тишине, нарушаемой только мерцанием экрана, Джисон вдруг сказал: —Знаешь, мне кажется, времени осталось совсем немного. Минхо похолодел внутри. —Не говори ерунды. — Я не боюсь, — продолжил Джисон, глядя в потолок. Его голос был спокоен. — Нет. Это неправда. Боюсь. Но не смерти. Боюсь... что всё это было зря. Что я так и не успею сказать что-то очень важное. Он повернулся к Минхо. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из фарфора. —Минхо-я, ты мне нравишься. Очень. Больше, чем просто как друг. Слова повисли в воздухе, хрупкие и оглушительные. Минхо, который никогда не думал об этом, никогда не планировал, почувствовал не панику, а странное, щемящее понимание. Это было правильно. Это было единственно возможное продолжение их лета. Он не отверг. Не смог. Он потянулся и обнял Джисона, прижав к себе, чувствуя, как то хрупкое тело вздрагивает от сдерживаемых эмоций. — Идиот, — прошептал Минхо, и в его голосе не было злости, только смирение. — Я тоже. Только я сам не понял. Всю ту ночь они проспали в обнимку. Минхо, который всегда спал раскинувшись или свернувшись калачиком один на один со своими мыслями, теперь осторожно обвивал Джисона руками, будто защищая от всего мира. Перед сном, в полной темноте, он покрыл его лицо поцелуями — в лоб, в веки, в щёки, в уголки губ. Каждое прикосновение было клятвой, каждое — прощанием с собственной прежней жизнью. Он впервые проявил такую нежность, и она выжгла в нём всё, что было до этого. Утром 20 июля им пришлось расстаться. Минхо пообещал вернуться вечером, но дома его ждал разговор с отцом, переросший в ссору. Он не смог вырваться. Он отправил Джисону сообщение: «Завтра. Первым делом. Держись». Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Я буду ждать». Но «завтра» для Хана Джисона не наступило. Он умер тихо, во сне, в ночь на 21 июля. Родители нашли его утром с едва уловимой улыбкой на лице, пальцы сжимали край футболки, которую накануне забыл Минхо. Для Минхо мир рухнул. Известие ударило, как кирпич по голове. Он не плакал. Он онемел. Следующие полтора дня прошли в тумане: соболезнования, похороны, чужие голоса, рыдания матери Джисона. Он видел всё как через толстое стекло. Внутри была только ледяная, всепоглощающая пустота. Там, где всего сутки назад было лето, тепло и обещание, теперь зияла чернота. Вечером 22 июля он наконец остался один в своей комнате. Тишина была невыносимой. Он взял ту самую футболку, которую оставил у Джисона — её вернули родители. Она всё ещё пахла им — лекарствами, чистотой и чем-то неуловимо сладким. Минхо прижал её к лицу. И тут его сердце, которое билось для него одного восемнадцать лет, а потом всего два месяца научилось биться для двоих, не выдержало тишины. Оно не выдержало мира, в котором не было этого тихого голоса, этой улыбки, этого хрупкого тепла в ладонях. Острая, разрывающая боль в груди, короткая, как вспышка. Потом — облегчение. Тьма на краях зрения сгустилась, но в ней ему почудился силуэт, протягивающий руку. Минхо упал на кровать, прижимая футболку к сердцу, и на его лице не было муки — только покой, и та самая, чуть заметная улыбка, которую он впервые увидел на лице Джисона в их последнюю совместную ночь. Их нашли только утром 23 июля. Врачи констатировали остановку сердца. От горя, сказали все. Но в кармане его джинсов нашли смятый листок — набросок, который Джисон рисовал, когда они сидели в парке. На нём были два схематичных человечка под одним солнцем. И подпись дрогнувшей рукой Джисона: «Наше лето». Оно и правда осталось их. Целым и невредимым, за пределами времени, боли и тишины.