Градус

      Рубашка, застревая на локтях, свалилась на пол. Лопатки впечатались в холодноватую поверхность простыней. Руки беззастенчиво шарили по пояснице, ягодицам, пока губы ловили губы. Генрих растолкал ему ноги, вклиниваясь коленом между ними, тащил на себя, заставляя прогнуться в пояснице. Саша обвил руками его шею, зарылся пальцами в волосы на затылке, и всё целовал, целовал, целовал. Отрывались на короткий глоток воздуха, секундный взгляд в глаза и снова припадали друг к другу как помешанные. Пах проезжался по бедру, притираясь с нескрываемой похотью. Он выдыхал ему в губы на грани стона, хотя они только начали.       Ничего особенного не произошло. Саша вернулся с лекции, Генрих встретил его на лужайке у дома. Уличный фонарь отбрасывал на него оранжевые тени, на зажатую в зубах тлеющую сигарету, вкус которой осел на губах. Это хитрое выражение лица уже с улицы не предвещало ничего хорошего. Только масштабы происходящего стали ясны позже.       — Как день? — не к месту полюбопытствовал Генрих, целуя в шею, будто его руки не расстёгивали судорожно чужие брюки.       Саша приподнял бедра, помогая снять их с себя вместе с бельем. Ненужные вещи швырнули куда-то в угол.       — Тебе вот сейчас поговорить об этом хочется? — ладони запустились под футболку, оглаживая затвердевший торс. Горячий как двигатель мотоцикла после долгой езды.       — А почему нет? — он невинно захлопал ресницами и позволил раздеть себя.       Одежду, как обычно, разбросали по всей спальне с негласной договоренностью, что убирать потом это будет Генрих. Односторонней принудительной договоренностью без права вето.       Прижались друг к другу, оставшись обнаженными, сплелись в новом поцелуе. Всё с таким же, непонятно откуда взявшимся голодом. Губы уже припухли и раскраснелись от жадности и напора. Впрочем, это никому не мешало.       Генрих прошёлся поцелуями от ключиц до тазовых косточек, намеренно уйдя от главного. Оставил влажные следы на внутренней стороне бедер, поднялся к груди, подушечками пальцев слегка выкрутив верхушки сосков. Саша извивался под ним, захлебываясь воздухом и пытаясь найти хоть какое-то облегчение накрывшему возбуждению.       И не получал ничего.       Он посмотрел зло в совершенно бесстыжие глаза.       — Я спросил. Ответь, — подсказал Генрих и охватил рукой его член, не смыкая пальцев и не сжимая. Но этого оказалось достаточно, чтобы Саша простонал, выгибаясь навстречу касанию.       — Любимый, я жду, — поцеловал в живот, совсем близко.       Подул на головку. Остановился так, обдавая своим дыханием бархатистую кожу.       Саша зажмурился. Он мог бы попросить прекратить. Мог бы отказать. Мог бы сам себе помочь на крайняк.       Но вместо этого вздохнул и повиновался.       — Профессор Шнайдер рассказывал о кремнийорганических соединениях и об их применениях. Я задержался после пары, чтобы посоветоваться.       Генрих поднялся к лицу.       — Скоро начнёте уже? — он убрал рассыпавшуюся по лбу челку.       — Да, — кивнул. — Группа утверждена, остался объект.       Пальцы легли на щёки, фиксируя, чуть нажали. Саша приоткрыл рот, высунул кончик языка. Генрих склонился, встречаясь с ним своим, целуя глубоко, но отступая на шаг от недавнего безумства.       — Горжусь тобой, — прошептал в самые губы и сполз, устраиваясь у него между ног.       — Я ещё ничего не сделал.       Саша привстал на руках и застыл в предвкушении, не дыша, следя за тем, как светлая макушка опять наклоняется к нему.       — Мне повод не нужен, — ответил с кристаллической честностью.       И провел влажным, шершавым языком по всей длине, от основания до головки, кончиком надавив на уздечку.       Стон застрял где-то в горле, сменившись протяжным, высоким выдохом. Он упал обратно на кровать, ладонь своевольно схватилась, впуталась в золотистые волосы. Генрих, удовлетворённый реакцией, вобрал в рот, сразу пуская до горла. Губы плотно обхватывали ствол, язык скользил по коже и венам. Выпускал, лаская головку, и брал снова. Работал головой быстро, без прелюдий. Держал за бедра, чтобы не рыпался.       Перед глазами на потолке плавали темные пятна. Из-за интенсивности стоны мешались с всхлипами. Дыхание сорвалось напрочь. Он то гладил его пряди, то цеплялся за них. После очередного такого порыва ему легонько стукнули по запястью и руки пришлось переключить на донимание простыней.       Генрих замедлился, отстранился с хлюпающим, неприличным звуком. Саша простонал обидчиво и благодарно одновременно, потому что выпал шанс отдышаться наконец-то.       Пауза продлилась недолго. Он не видел, что там снизу происходит. Зато отчётливо почувствовал сухие, смазанные лишь слюной пальцы, приставившиеся ко входу.       — Генрих!.. — ахнул удивлённо.       Не успел он возразить как-либо ещё, как первый вошёл, по фаланге, и в этот же момент влажный рот снова оказался на его плоти.       Поясница выгнулась дугой, голос надломился на тягучем, жалобном стоне, почти крике. Простыни схватили до побелевших костяшек.       Пальцы приносили ему определенный дискомфорт, но губы, двигавшиеся в том же темпе, отвлекали, не зацикливая на этом.       Саша окончательно перестал что-либо осознавать и контролировать, своё тело в особенности. Он плавился от этой двойной ласки, стараясь не метаться по постели, что давалось с трудом. Чувствовал, что, если так дальше пойдёт, он скоро либо отключится, либо кончит.       Генрих чувствовал это тоже. Поэтому вновь выпустил его изо рта, не переставая растягивать.       — Живой? — поинтересовался он с нескрываемым смехом.       — Нет, — больше прохрипел, чем сказал.       — Значит, живой.       Добавился третий палец. Медленно. Чуть изгибаясь, раздвигая нутро. Саша откинул голову и отвернул лицо, прикрыв глаза. Сам насаживался на них.       И параллельно ощущал на себе горящей точкой взгляд. Слышал тяжёлое дыхание. Вестник того, что ещё не все предохранители сорваны. Но близки к этому.       Губы коснулись плеча.       — Хочу тебя, — новый поцелуй пришёлся в шею, затем в линию челюсти. Зубы прихватили кожу и он вздрогнул. — Я так хочу тебя. Позволишь?..       Саша посмотрел на него, которого потряхивало уже от возбуждения, опустил глаза на его налитый, болезненно красный член. В словах не нуждались. Нуждались в другом. Он кивнул, пальцы исчезли. Генрих, шурша простынями, слез с постели и через миг послышался звук откручивающейся жестяной крышечки.       Перевернулся на живот, подложив руки под подушку. Нравилась эта поза ему не особо, потому что была какой-то слишком открытой и закрытой в то же время. Ощущения иные, острее, но — и это огромный минус — не было видно лица.       Вернулся к нему Генрих уже подготовленным. Свел ноги вместе, зажав их между своих колен. Теплые ладони легли на ягодицы, смяли, развели в стороны. Саша закопался лицом в подушку, сгорая от смущения и желания. Член вошёл плавно, с расстановкой, до корня. Поясница непроизвольно прогнулась, насколько могла, принимая глубже. Застонали в унисон, на одной ноте, тихо. Пока что.       Не двигались, давая друг другу передышку.       Ладони оставались там же, где и были. Саша обернулся через плечо. Генрих смотрел не на него, а туда. Качнул бедрами назад, совсем немного, следя и не моргая.       — Пошляк.       Он загнал обратно, резко, без предупреждения и слово растворилось в рваном выдохе.       Глаза вспыхнули зелёным, глянули исподлобья, обдавая огнем. На губах появилась довольная, в высшей степени хамская ухмылочка. Саша прикусил губу, промычав, и дернулся бы, если бы не тело, придавившее сверху к кровати. Грудь прижалась к спине. Проникновение стало невозможным.       — Тебе хорошо? — голос Генриха прозвучал прямо над ухом. Рокочущий, какой-то утробный. Такой, каким никто его больше не слышит. Такой, каким постоянно пользуются, чтобы довести.       Он начал двигаться, не выходя полностью. Коротко, но ритмично покачивая бедрами, как волна. С каждым разом задевая внутри, из-за чего хотелось чуть ли не скулить. Зубы кусали подушку, пальцы цеплялись за ткань.       Его разбирали на атомы, на составляющие. Разбивали. Перемалывали. С такой нежностью и с такой любовью уничтожали всю его сущность.       И это было именно то, чего он хотел.       — Саша, — снова пробирающий до костей голос. Словно свет маяка, позвавший сквозь дурманящую пелену.       Ладонь скользнула по шее, взяла за подбородок, вынуждая задрать голову, и повернула к себе лицом.       — Тебе хорошо? — повторил свой вопрос Генрих.       Под этим пристальным, ждущим взглядом всё то, что в паспорте значилось как Александр Белов, в военном билете числилось майором в запасе, доучивалось на инженера-химика и состояло в реставрационной команде в должности инженера-технолога — всё это превращалось в один сплошной заведённый донельзя нерв, который не может не отвечать, не может не отзываться. Не может не принимать и не может не отдавать.       — Да... — выдохнул, пропуская через пальцы волосы на его затылке. — Да. Очень.       И сам потянулся к нему, соединяя их губы. Смазанно, неудобно, но не менее требовательно, отчаянно. С жаждой, которую никогда и ничем не утолить.       Будь это возможным, они заменили бы друг другу воздух, которого постоянно не хватало.       Генрих простонал ему в губы. Не разрывая поцелуя, просунул руку ниже, к плечам, притиснул к себе, не оставляя между ними хотя бы зазора.       Толчки стали жаднее, настойчивее. Шлепки кожи о кожу. Комната наполнилась целой мелодией из звуков. Непристойных, не сдерживаемых.       Изо рта вырывалось либо охрипшее дыхание, либо громкие, не в пример повседневной манере говорить, сорванные стоны. В горле пересохло.       Генриха это только понукало двигаться быстрее и беспорядочнее. Сам был на пределе. Дышал загнанно. Уткнулся в изгиб шеи то кусая, то целуя. Проводя языком по солоноватой коже, смакуя.       И шептал. Бессвязно, как в бреду, шептал его имя.       Низкие стоны на ухо вперемешку с этим шепотом заставляли Сашу дрожать сильнее. Простыня терлась об него в такт движениям. Разрядка была близка.       Пальцы поджались на ногах. Мыщцы свело. Напряглись перед последним рывком.       — Чёрт, — резко и с шумом выругался Генрих.       Выпрямился, перехватил за талию, смял. Толкнулся последние пару раз. Яростно. С размаху. И кончил в пульсирующую тесноту.       Времени на отдых он себе не дал. Перекатил их на бок. Сдавил в кулаке его член, большим пальцем размазывая влагу по венчику. Свободная ладонь легла на живот и в неё тут же впились ногтями. Саша задохнулся, откидывая голову. Кисть сразу двигалась по нему жёстко, резво, губы терзали поставленные шею и плечи. Не в силах терпеть дольше, он выплеснулся им на руки, на простыни с беззвучным криком. Генрих ещё скользил по стволу, продлевая экстаз, затем, почувствовав как тело обмякло, отпустил и замер наконец-то, выдыхая.       Способность мыслить возвращалась... Она не возвращалась, оставляя вместо себя звон. Саша ощущал себя абсолютно выжатым. И эмоционально, и физически. Лежал с закрытыми глазами, вдыхая полной грудью.       Генрих придержал, вышел аккуратно и распластался звездой по кровати, глядя в потолок с блаженной улыбкой.       Не вставая и не садясь даже, Саша поднял с пола рубашку и вытерся, запоздало поняв, что это вообще-то вещь гардероба, в которой он ходит, а не полотенце и не тряпка.       Протянул её, предлагая. Не приняв, липкие пальцы сомкнулись на его запястье и привлекли к себе.       — Ты как? — всё ещё низко, но без того самого пьянящего звучания.       Едва касаясь, Генрих погладил по животу. И снова испачкал.       — Не знаю, — Саша коснулся губами шрама на родном плече, будто это могло убрать.       — Понравилось?       Он посмотрел ему в глаза и произнёс без намёков на шутки.       — Я тебя не видел.       Генрих улыбнулся как-то мягко и вместе с тем грустно, подумав о своём. Обтер руки хлопком и бросил рубашку обратно на пол за ненадобностью. Обнял уже по нормальному. Вздохнул.       — Эх, ты такой... — запнулся, не подобрав слов. Вместо этого накрыл ладонью щеку.       — Какой?       Саша неосознанно приластился к теплу. Генрих указал на это взглядом.       — Вот такой. Весь. И весь мой.       В глазах всколыхнулись озорные, ребяческие искорки. Он чмокнул его в губы. Саша рассмеялся глухо в поцелуй. Счастливо.       — Не поэтичный ты человек, — сказал, не отводя от него глаз. Наверстывая.       Тот нахмурился наигранно и совершенно неправдоподобно.       — Это плохо?       — Нет, это просто ты.       Маску недовольства убрали. Генрих закинул бедро ему на ноги, сплел их. Руки на талии взяли в кольцо. Голова упокоилась на груди. Дыхание постепенно становилось ровнее.       — Стирать, кстати, тоже просто ты будешь, — напомнил Саша, водя пальцами по его волосам.       И получил за это щипок в спину.