Обскуро

Пятница. Половина пятого. Ещё час — и Гермиона наконец-то сядет в машину, выедет из Лондона, и весь этот авроратский дурдом останется позади. Хотя бы на выходные. Она решительно придвинула к себе коробку с вещдоками и начала сортировку. Жезлы, кольца, амулеты — Мальсибер коллекционировал тёмные артефакты с маниакальной страстью. Грейнджер выполняла свою работу на автомате: диагностические чары, классификация, запись в протокол — и так по кругу. Её мысли были уже за городом, в маленьком коттедже с камином и бутылкой белого полусухого. А потом она взяла в руки медальон. Он был… обычным. Потускневшее серебро, невзрачная цепочка, мутный камень в центре. Ни рун, ни символов. Стандартная диагностика показала слабые чары ментального воздействия — ерунда, класс Б. Девушка натянула перчатки из драконьей кожи (протокол требовал защиты при осмотре любого артефакта с ментальным фоном) и поднесла медальон ближе к свету. Камень показался ей странным. В глубине, под молочной мутью, что-то слабо мерцало. Грейнджер нахмурилась. Ей вдруг показалось, что она слышит слабый шёпот на грани сознания. Она тряхнула головой. «Усталость. Да, абсолютно точно, я просто устала». Положила медальон на стол и потянулась за пергаментом. Но пальцы не слушались: вместо того чтобы взять перо, они снова потянулись к цепочке. Она поймала себя на этом и одёрнула руку. Странно. Девушка начала писать: «Артефакт № 17: медальон серебряный, предположительно XVII век, камень неустановленной породы. Чары ментального воздействия, класс Б. Рекомендация: изоляция, дополнительный анализ…» Перо скрипело, но мысли плыли. Гермиона снова поймала себя на том, что смотрит на медальон. Камень внутри стал чуть прозрачнее? Что происходит? Она протёрла глаза, но изменений не увидела. Бред. Грейнджер опять потянулась к медальону и остановила себя. Ладонь зависла над серебряной цепочкой. Что за наваждение? Она была в перчатках. Протокол. Безопасность. Всё правильно. Но ей вдруг безумно, иррационально захотелось снять их. Почувствовать металл кожей. Это было необъяснимое чувство, оно шло откуда-то изнутри, из тёмного, неисследованного угла сознания, куда она сама боялась заглядывать. Нет. Она одёрнула руку. Решительно взяла перо. Но взгляд снова и снова возвращался к украшению. От камня теперь точно исходило едва заметное золотистое свечение. — Что ты такое? — прошептала Гермиона. Тишина. Только тиканье часов на стене заполняло кабинет. Она понимала, что нужно просто убрать его в коробку. Захлопнуть крышку. Закончить отчёт. Но вместо этого продолжала смотреть на артефакт, и где-то в груди росло тянущее чувство. Ей казалось, что если она коснётся его голыми руками, то поймёт что-то важное. — Это глупо, Грейнджер, — сказала она вслух. И всё равно стянула правую перчатку. Металл оказался тёплым и словно пульсировал в руках. Гермиона вздрогнула. Камень вспыхнул ярче, и в голове что-то щёлкнуло. Она не заметила, как перо снова оказалось в её руке, не заметила, как строчки на пергаменте сами собой сложились в слова, которых она никогда не написала бы в здравом уме. «…аура Нотта слишком концентрированная — находиться рядом невыносимо, смотреть на его руки невозможно, желание прикоснуться пересиливает…» Что, ради всего святого, происходит?! Девушка моргнула, и строчки исчезли. Пергамент снова заполняли только сухие протокольные записи. Она отбросила медальон, будто он обжёг её. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание было сбивчивым. Что за наваждение? Или это остаточная магия? Грейнджер быстро натянула перчатку обратно, убрала медальон в коробку и захлопнула крышку. Дописала отчёт дрожащей рукой, даже не глядя на текст, поставила подпись и закрыла документ. Схватив папку, она вышла из кабинета так быстро, словно за ней гнались. Она не заметила, что камень в медальоне, оставшемся в закрытой коробке на столе, сиял золотым. И если бы она задержалась ещё на минуту, то увидела бы, как внутри камня проступил едва заметный силуэт мужчины с вьющимися волосами. *** Нотт сидел в своём кабинете и ждал. Он знал, что Грейнджер вот-вот принесёт отчёт — она всегда сдавала их в пятницу ровно за час до конца рабочего дня, с предсказуемостью швейцарских часов. Сегодняшний день не стал исключением. Дверь распахнулась, и она вошла, цокая каблуками, с яростным взглядом и тяжёлой папкой в руках. — Добрый вечер, Грейнджер, — протянул он, когда она с глухим стуком положила папку на его стол. — Добрый, — отрезала она и вышла, не дожидаясь следующего вопроса. Тео усмехнулся, глядя на закрывшуюся дверь. «Салазар, как она хороша в гневе. Щёки пылают, глаза метают молнии, каблуки стучат так, будто она вбивает его имя в паркет при каждом шаге». Он потянулся за её отчётом. Чисто ради любопытства. Грейнджер всегда пишет безупречно, прочитать её отчёт — всё равно что полюбоваться хорошо сделанной работой. Он листал страницы одну за другой. Жезлы, кольца… стоп. Страница сорок четыре. Нотт моргнул и наклонился ближе. Затем поднёс пергамент к глазам и прочитал ещё раз, по слогам. «…аура Нотта слишком концентрированная — находиться рядом невыносимо, смотреть на его руки невозможно, желание прикоснуться пересиливает…» — Ахуеть, — сказал он в пустоту кабинета. Теодор вскочил и начал мерить комнату шагами. Он ходил по кругу, запуская пальцы в волосы и потирая глаза. Рука в сотый раз потянулась к пергаменту, словно надеясь, что строчки исчезли. Но они были там. Каждое слово, выведенное её летящим, чуть нервным почерком, в самом низу страницы, сразу после сухих протокольных записей. Тео опустился в кресло. Сердце бешено колотилось. Полгода. Полгода он смотрел на неё и думал, что она его ненавидит. Что для неё он просто бабник, который занял её должность. Что она никогда не посмотрит на него иначе. А тут… это. «…смотреть на его руки невозможно…» Тео посмотрел на свои ладони. Ему они казались самыми обычными: на костяшках правой — бледный шрам, память о неудачной дуэли на шестом курсе. На безымянном пальце — перстень. Ничего сверхъестественного. Он откинулся на спинку кресла и хрипло расхохотался. Счастливый придурок. — Грейнджер, — проговорил он в потолок. — Ты безнадёжна. И тут же осёкся. Потому что что-то было не так. Она ведь перфекционистка. Она сто раз проверяет каждый документ, прежде чем отдать. Как она могла пропустить такое? Она что, писала это… в трансе? И тут он вспомнил. Четыре дня назад был рейд в поместье Мальсибера. Среди груды тёмных артефактов он заметил медальон из старинного серебра, обрамлённый мутным камнем. Тео сразу узнал его. Такие артефакты были популярны во времена Основателей — они назывались «Зеркала желаний» и их использовали для того, чтобы вытаскивать на поверхность тщательно скрываемые чувства. Он не знал, зачем положил медальон в коробку с вещдоками для Гермионы. Вернее, знал, но не хотел себе в этом признаваться. Ему просто хотелось понять, есть ли у неё к нему хоть что-то, кроме ненависти. И теперь он держал в руках ответ. Он перечитал строчку в пятый раз. Казалось, уже выучил наизусть каждое слово. И тут его лицо расплылось в ухмылке. Она не просто его не ненавидит. Она его хочет. И скрывает это так старательно, что собственная магия прорвалась наружу через тёмный артефакт. Нотт посмотрел на страницу. Она думает, что оформила сухой протокол, и даже не подозревает, что медальон считал её мысли. Если он сейчас покажет ей этот пергамент, Грейнджер либо убьёт его, либо сбежит. Но если он вызовет её под каким-нибудь предлогом, поймает на слове, заставит признать… Плавным взмахом палочки он вызвал Патронуса: полярная лисица, материализовавшись из яркого голубого свечения, нетерпеливо смотрела на него, перебирая лапками. Улыбнувшись собственным мыслям, он внимательно взглянул на зверька и проговорил: — Грейнджер, срочно зайди в мой кабинет. Я нашёл в твоём отчёте ошибку. Игриво взмахнув хвостом, лиса скрылась за дверью, направившись к адресату. Вечер обещал быть интересным. *** В кабинете Теодора Нотта царил идеальный порядок, столь несвойственный другим аврорам. Пергаменты разложены по цветам, чернильница закрыта, а воздух пах дорогим табаком и сандалом. Гермиона вошла стремительно, цокая каблуками по натёртому паркету, и с глухим стуком захлопнула дверь. — Ну? — она подняла яростный взгляд на начальника. — И тебе добрый вечер, Грейнджер, — Теодор был максимально расслаблен и в приподнятом настроении. — Иди к чёрту со своей вежливостью. Что не так с моим отчётом, Нотт? — Гермиона скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок. Тео медленно, даже лениво вытянул из папки пергамент — тот, что был спрятан в середине. — Страница сорок четыре. Медальон из партии Мальсибера. Ты поставила класс «Б», — он откинулся на спинку стула. — А я бы поставил «А». Гермиона выхватила пергамент, пробежала глазами. — Ментальное воздействие, слабый остаточный фон. Это «Б» по всем протоколам, Нотт! Я что, похожа на стажёра? — Ты не проверила побочные чары. В пункте семь-девять: «Артефакты, вызывающие неконтролируемое возбуждение и снимающие психологические блоки при тактильном контакте». — Он выделил последние слова с особым, тягучим удовольствием. — Это «А», Грейнджер. Сексуальная магия. Всегда класс «А». Её щёки вспыхнули. — Чушь. Там нет никакого тактильного контакта. Я лично проводила диагностику в перчатках! — В перчатках из драконьей кожи, которые блокируют семьдесят процентов тонких чар. — Нотт встал и обошёл стол, оказываясь непозволительно близко. — Но ты их сняла, Грейнджер. Хотя бы на секунду. Я прав? Она открывала и закрывала рот, стараясь сохранить ровное дыхание и вымолвить хоть слово, но не получилось. В памяти вспыхнула картинка: медальон, тёплый металл в голой ладони, странный шёпот в голове… — Откуда ты… — Потому что иначе ты бы не написала вот это. Он развернул пергамент к ней. Щелчок пальцами — и скрытые строки проступили вновь. Определённо точно её почерк. Её слова. «…аура Нотта слишком концентрированная — находиться рядом невыносимо, смотреть на…» Гермиона побледнела, не дочитав до конца. Мир покачнулся. — Это… фальсификация, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул. — Серьёзно? — Нотт стоял слишком близко. Жар его тела пробивался сквозь её блузку. — Ты же эксперт по чарам, Грейнджер. Сама можешь проверить. Это твой почерк, твоя магия, твои… мысли. Он смаковал каждое слово. Гермиона сжала кулаки. — Ты подстроил это? — процедила она, поднимая на него взгляд. Но вопрос звучал как утверждение. — Ты специально подкинул мне медальон перед заполнением протокола. Ты знал, что он считает… — Что он считает твои подавленные желания? — Тео улыбнулся уголком рта. — Да, знал. Но я не заставлял тебя думать обо мне, Грейнджер. Это ты сделала сама. Гермиона хотела возразить, но он был прав. И это её бесило. Чёртов Нотт был прав, и от этого хотелось его убить. — Ты хоть понимаешь, что это нарушение протокола? — Она попыталась перевести разговор в профессиональное русло. — Ты использовал активный артефакт против сотрудника Аврората. Я могу написать на тебя рапорт. — Можешь, — легко согласился он. — А я могу показать дисциплинарной комиссии эту страницу. И знаешь, что они решат? Что ты необъективна. Что твоя личная неприязнь ко мне, или, скажем так, не только неприязнь, мешает работе. И тебя переведут в другой отдел. Она побледнела. Перевод означал крах всего, к чему она шла последние годы. Проиграть Нотту? Ни за что. — Что тебе нужно, Нотт? — спросила она тихо, но голос звучал жёстко. Тео не ответил. Вместо этого он вытащил из кармана её мантии палочку — она даже не заметила, когда он успел, — и небрежно отбросил её на стол; та глухо стукнула о столешницу. Затем вытащил свою. Его движения были плавными, отточенными, лишёнными какой-либо спешки. — Обскуро. Чёрная шёлковая лента легла на глаза мягко, почти нежно. Кабинет растворился в абсолютной, непроницаемой тьме, оставив лишь обострённые до предела чувства. Гермиона судорожно вздохнула и инстинктивно выставила руки вперёд, но упёрлась ладонями в его грудь, ощутив под тонкой тканью рубашки жар чужого тела. — Тише, — произнёс он у самого её виска, и горячее дыхание обожгло кожу. — Это просто повязка. Ты же не боишься темноты, Грейнджер? — Я ничего не боюсь, — выдохнула она, гордо вздёрнув подбородок. — Особенно тебя. — А должна бы. Грейнджер не видела его лица, но чувствовала всё. Тёплые, невесомые касания его ладоней вызывали неконтролируемую дрожь; ей показалось, что сердце пропустило несколько ударов, когда он нежно провёл пальцами по её скуле и аккуратно заправил за ухо выбившийся из причёски локон. Его дыхание обжигало кожу на шее, спускаясь ниже, к ключицам. Запах вишнёвого табака, терпкий и дурманящий, заполнил всё пространство вокруг, проникая в лёгкие, заменяя собой воздух. — Знаешь, почему я подбросил тебе этот медальон? — произнёс он оглушительным шёпотом почти в губы. — Потому что ты садист. — Возможно. — Она услышала надменную улыбку в его голосе. — Но ещё потому, что я устал, Грейнджер. Полгода. Полгода ты смотришь на меня так, будто хочешь испепелить. Или поцеловать. Я так и не понял. — Я смотрю на тебя как на напыщенного… — Ты смотришь на меня так же, как я на тебя. — Он не дал ей договорить. Его палец коснулся её подбородка, заставляя замереть. В темноте под повязкой это прикосновение ощущалось как удар тока — пронзительно, до дрожи в коленях. — Я знаю про слухи, — продолжил он тихо, выводя большим пальцем линию вдоль её челюсти. — Что я бабник. Что меня интересуют только смазливые ведьмочки на одну ночь. Ты в это веришь? — Да, — соврала она. — Ты в это веришь, — повторил он с горечью, — потому что тебе удобно в это верить. Потому что если я не такой, то тебе придётся признать, что между нами что-то есть. Гермиона молчала. Его пальцы скользнули с подбородка на шею, и она вздрогнула, предательски наклоняя голову, открывая ему доступ. Тишина стала вязкой, тягучей, как расплавленный воск. — А если есть? — услышала она свой голос, низкий, охрипший. — Что дальше, Нотт? Одна ночь, и всё будет как раньше? Я не из тех, кто будет делать вид, что ничего не было. — Ты и не сможешь делать вид, — он тихо рассмеялся, и она кожей ощутила вибрацию его смеха. — Ты же Гермиона Грейнджер. Ты будешь анализировать, раскладывать по полочкам и в итоге напишешь отчёт на пятнадцать страниц о том, почему это было ошибкой. — Ненавижу тебя, — прошептала она, сжимая пальцами ткань его рубашки. — Знаю, — ответил он и поцеловал её. В темноте под Обскуро это было похоже на падение в пропасть. Она не видела его лица, не видела приближения его губ — только чувствовала. Вкус табака. Жар, от которого перехватило дыхание. Он целовал жёстко, требовательно, и она отвечала так же — с полугодовой злостью и желанием, которые наконец нашли выход. Их языки встретились, и из горла Гермионы вырвался сдавленный стон, который она даже не попыталась скрыть. Он оторвался от неё на секунду, и она услышала его учащённое, сбитое дыхание. — Повязка, — выдохнула Гермиона, пальцами впиваясь в его плечи. — Сними повязку. — Нет, — ответил Тео, и она почувствовала, как его рука скользит по её талии вниз, собственнически сжимая бедро. — Ты слишком привыкла всё контролировать, но на этот раз ты в моей власти. — Он снова жадно поцеловал её, грубее, прикусывая нижнюю губу и тут же зализывая место укуса. — Грейнджер… я ведь знаю, что ты этого хочешь. Его руки нашли застёжки её мантии. Пальцы действовали уверенно, без суетливой спешки, расстёгивая пуговицы одну за другой, и прохладный воздух кабинета коснулся участка обнажённой кожи в районе ключиц, когда тяжёлая ткань соскользнула вниз и мягко упала к ногам. Гермиона осталась стоять в тонкой блузке и юбке, чувствуя себя абсолютно открытой под его взглядом, которого она не могла видеть, но остро ощущала. — Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял тебя такой, — произнёс Тео, и его ладони легли на её талию, медленно поднимаясь вверх, задирая шёлк блузки. — Беспомощной. — Тео вкладывал в каждое слово всё своё желание и язвительность. Он никуда не торопился, даже если безумно хотел этого. — Без возможности анализировать. — Я не беспомощна, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, когда его пальцы нашли край её кружевного лифа. — Докажи, — прошептал он, разворачивая её к себе спиной и усаживая на прохладную поверхность стола. Полированное дерево холодило бёдра сквозь ткань юбки, создавая контраст с обжигающим жаром его тела, прижавшегося сзади. Гермиона откинулась назад, упершись затылком в его плечо, не в силах больше держать спину прямо. Его ладони накрыли её грудь, сжимая сквозь кружево почти до боли, заставляя выгнуться навстречу его прикосновениям. Большим пальцем он провёл по болезненно чувствительному соску, и она закусила губу, чтобы не застонать. — Не сдерживайся, — горячий шёпот в ухо, пока его руки спускались ниже, задирая юбку. — Я хочу слышать тебя. Он развернул её обратно к себе лицом, заставляя обхватить его бёдра ногами. В этом положении, с завязанными глазами и задранной до пояса юбкой, она чувствовала себя до неприличия уязвимой и до безумия возбуждённой. Тео наклонился, прокладывая дорожку из поцелуев по шее, ключицам, спускаясь ниже, пока его губы не сомкнулись на кружеве лифа. Он потянул зубами тонкую ткань, освобождая грудь, и Грейнджер всхлипнула, запуская пальцы в его волосы. — Да, малыш, дай волю эмоциям, — произнёс он, прежде чем взять сосок в рот. Мир за повязкой взорвался искрами. Протяжный стон сорвался с её губ, когда его язык прошёлся вверх, к ключицам, оставляя влажные следы на коже. Пальцы в это время расстёгивали молнию на её юбке. Одежда исчезала куда-то в темноту, срываемая жадными, нетерпеливыми движениями, пока она не осталась совершенно обнажённой на краю стола — дрожащая, раскрасневшаяся, всё ещё с завязанными глазами. — Подумать только, — выдохнул Тео, и она услышала, как он расстёгивает ремень. Звук пряжки, металлический щелчок — и всё внутри сжалось в тугой узел предвкушения. — Лучшая ведьма своего поколения прямо на моём столе. Обнажённая. Возбуждённая. Жаждущая. Тео раздвинул её ноги шире и провёл пальцами по внутренней части бедра. — Тео… — только и смогла произнести она, протягивая к нему руки. — Тео? Ещё утром я был Ноттом. — Снова усмехнулся он, и пальцы скользнули выше. — Тео, пожалуйста. — Гермиона подалась вперёд, пытаясь подтолкнуть его к действиям. — Грейнджер, ты даже не представляешь, насколько ахуенно осознавать, что ты уже почти умоляешь меня трахнуть тебя. Он шагнул ближе, и она почувствовала его твёрдый член, прижавшийся к её бедру. От осознания того, насколько он её хочет, голова закружилась сильнее. Его пальцы скользнули между её половых губ, и он тихо, удовлетворённо выдохнул, ощутив влагу. — Мокрая, — прошептал он, проводя пальцами, размазывая смазку, но не проникая внутрь. — Ты течёшь, Гермиона, а говорила, что ненавидишь меня. — Заткнись и просто… — она не договорила. Он одним резким движением притянул её к себе за бёдра и глубоко вошёл, срывая очередной стон с её губ. Темнота под повязкой взорвалась тысячей огней. Он не дал ей времени привыкнуть, задав жёсткий, рваный ритм, заставляющий стол под ними скрипеть в такт каждому толчку. — Малыш… — прохрипел Тео, сделав очередной толчок, пока она царапала его спину, оставляя красные полосы. — Я мечтал о тебе. Гермиона продолжала стонать и выкрикивать его имя, не в силах сказать ничего в ответ, пока он трахал её на своём столе, среди разбросанных свитков и опрокинутой чернильницы. Повязка всё ещё мягко давила на глаза, лишая зрения, но обостряя всё остальное: влажный звук их тел, соединяющихся снова и снова, его прерывистое дыхание у её виска, солоноватый вкус кожи на его плече, который она чувствовала губами. Её мышцы начали сжиматься вокруг него, и Тео ускорил темп. — Давай, — прошептал он, и его рука скользнула вниз, находя клитор и начиная круговые движения. — Кончай, Гермиона. Громкий, сорванный стон заполнил кабинет. Гермиона выгибалась дугой на столе, пока её тело содрогалось в волнах удовольствия. Тьма за повязкой стала абсолютной, а потом рассыпалась на тысячи осколков. Тео напрягся, шепча что-то неразборчивое, но абсолютно точно грязное, и кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Несколько минут в кабинете было слышно только их тяжёлое, рваное дыхание. Гермиона всё ещё дрожала, чувствуя, как реальность медленно возвращается. Тео нехотя вышел из неё, и она едва подавила разочарованный вздох. Затем она ощутила его пальцы на затылке, аккуратно развязывающие узел. Повязка упала, и свет резанул по глазам. Она увидела его лицо — раскрасневшееся, с припухшими от поцелуев губами и всё ещё потемневшими от желания глазами. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ну что, — произнёс он, и привычная усмешка тронула его губы, — теперь ясно, что за ошибка была в отчёте?