Красное вино в стенах дешёвого бара

Вылазки разведки в бары по выходным были делом редким, но для большинства очень долгожданным. Леви, по обыкновению, старался пропускать подобные мероприятия, засыпая в кипе бумаг за дверьми своего кабинета, отчего майор вечно звала его скучным занудой. Всё равно не напивался, толку денег тратить. Раньше он считал данное времяпрепровождение делом безответственным и глупым, после которого ему приходилось ещё весь следующий день отсиживаться подальше от смердящих перегаром товарищей. Сейчас же — понял их, как никогда. Голова была забита невесть чем, груз вечной ответственности и нескончаемой бюрократии давили на его плечи хуже привычного чувства вины.  Раздражало. Его всё порядком раздражало. Словно надоедливая муха, тягость будних дней кружила над его головой, вынудив его разделить этот удушливый вечер со своими товарищами. — А тебе женщины с какими бёдрами по вкусу больше приходятся, Леви? — прилично захмелевший, Майк, перестая видеть границы между допустимым и отнюдь, пытался вытащить из Аккермана то, о чём он даже под двумя пинтами хмеля ни разу не раздумывал. Он клялся себе не сворачивать шеи, не ласкать взглядом, не поддаваться испепеляющему нутро желанию окинуть взором смеющуюся, до хрипов в горле, до потрескавшейся кожи губ, до надрыва майора Зоэ. Как же злило. Как же раздражала его новообретенная способность, чтоб её, везде и всюду, по нюху и взгляду, по одному росчерку интуиции находить её неизменно, где бы она ни была. Особенно, если она была рядом. Околачивалась подле него, напрочь игнорируя насмешки вперемешку с раздражением в свою сторону, цеплялась за лацканы его пиджака, словно верила, что может удержать. Словно он может уйти. Громко голосила ему в ухо об очередном своём дурном открытии, будто Леви было до всего этого дело. Едва ли не вешалась на него, цепкими руками удерживая его за плечи, кидаясь на него со спины. Сделай так хоть кто угодно другой — давно бы зубов да языка не досчитался, а после голым ртом с тряпкой между дёсен отстойники бы драил. Но Ханджи Зоэ давно перестала быть в числе тех самых других. У Леви едва ли не желваки ходили, стоило ему сознаться самому себе в своём преувеличенном и совершенно недопустимом отношении к майору, что вилась вокруг него, совершенно не страшась его мрачной, словно тень, натуры. Носилась всегда где-то близко, но всякий раз недостаточно, и не притягивая, и не отталкивая, вызывая у Леви стыдливое желание догнать, привязать к себе, завладеть и больше никогда не упускать.  Единственно верное чувство, возникающее в его давно очерствевшем нутре — покой от осознания, что рядом с этой взбалмошной сумасшедшей как верный пёс околачивается бедняга Бернер, у которого спустя годы в роли адъютанта у безумной Ханджи дергается не один глаз, а оба, на пару с ногами, руками и прочими конечностями.  Леви был бы рад выказать сочувствие молодому учёному, да знал, что тот, как и многие другие, едва ли не в рот майору заглядывает, всякий раз выслуживаясь ради её сухой похвалы, сказанной будто по привычке.  Капитан был уверен, большинство ребят из исследовательского отдали бы собственные головы на отсечение без задней мысли ради того внимания со стороны майора, что она оказывает самому Леви. Ему было неясно, что ею движет: искренняя заинтересованность в его персоне, как в личности, или желание препарировать его, как безмозглого титана, ради познания великой тайны его нечеловеческих способностей. Он бы обязательно спросил её об этом, если бы готов был услышать любой ответ. Но едва ли его устроит участь быть исключительно научным интересом. Он снова проиграл в очередном неравном бою с самим собой: повернул голову вправо, навстречу громкому, пьяному смеху, жадным взглядом прошёлся по каждому доступному его взору кусочку тела майора. Снова играл в игры с самим собой, оправдываясь в своей голове, что это лишь реакция на внешний раздражитель заставила его обратить внимание на её персону, глубже закапывая неудобную правду, что билась на подкорке. — Ах, Зоэ. — Майк понятливо хмыкнул, будто и не удивился вовсе, делая очередной глоток спиртного. Леви проигнорировал любопытного пьянчугу, что сует нос в его личное, зная, что Захариас не из болтливых: та черта, что вынуждала Леви уважать товарища чуть больше остальных. Майка не раскусить, не подкупить и не вымучить, а самому Аккерману едва ли представлялось, что есть хоть одна живая душа, которой будет не наплевать на предпочтения капитана в женщинах. — Знаешь, капрал, не удивил. Только слепой, глухой и немой не очаровывался Зоэ. Молодняк только так по углам шкериться, лишь бы её фигуру выцепить да пару слов из неё вытянуть. Восхищаются, мол сильная да умная, к тому же внешностью не обделённая. Я их, в общем-то, могу понять. — он снова отпил из грязного бокала, не удосужившись дождаться реакции со стороны товарища. Тот слишком увлечённо перебирал косточки глазами на теле майора, прекрасно слыша каждое слово, вылетающее изо рта Захариаса. Майк это знал. Леви тоже знал. Его мало волновали крутящиеся вокруг да около Ханджи мальцы, он слишком хорошо чувствовал отношение самой женщины ко всеобщему вниманию к её персоне. Она была натурой чересчур увлечённой, чтоб придавать хоть маломальское значение подобным мелочам. На её плечи взвалена ею самой ответственность за будущее человечества.  У госпожи командира отряда в числе интересов не было элементарных сна и питания, а уж до болтовни ветреных новобранцев ей подавно дела не было.  До него, впрочем, тоже. Ему нравятся тонкие бёдра, глаза, цвета его любимого чая, и густые каштановые волосы.  Поднявшись, так и не допив посредственного красного вина, он в два шага преодолел расстояние до Ханджи. Та сидела, уже вовсю раскрасневшаяся и растрепанная, заплетающимся языком пыталась разглагольствовать о своих открытиях такой же полусонной, разморившейся под натиском спиртного, Нанабе.  Леви подошёл к Зоэ, смерив взглядом пьяную фигуру, что уже носом клевала, однако остался проигнорированным. Раздражение, в очередной раз, расползлось мурашками по коже. — Очкастая, подъём. Знакомый грубый голос откуда-то сверху заставил Ханджи вскинуть голову, сморщиться от бьющей в глаза светом лампы и увидеть абсолютно трезвого, привычно вредного капитана. — М, Леви. Поразительная наблюдательность. На большее у уважаемого майора Разведкорпуса трезвости не хватило. Леви выдохнул, выпуская из себя привычную язвительность, и, нагнувшись, перемахнул руку Ханджи через свое плечо. Обхватив её за талию, поднял и повёл к выходу из этого пресловутого гадюшника, желая поскорее вдохнуть свежего ночного воздуха, прочистить голову и добраться до знакомой комнаты. Ханджи нужно уложить спать. Немедленно. Судьба остальных товарищей мало его волновала. Не дети, доберутся самостоятельно. Назойливый голосок тонко проскрипел в черепушке, напоминая, что Ханджи, впрочем, тоже могла добраться вместе с остальными. И вовсе необязательно было тащить её до койки едва ли не на своих плечах, слушать невнятное бормотание себе под ухо и похрюкивающий пьяный смех.  Леви задушил этот противный голос разума, не давая ему мешать наслаждаться ощущением теплой кожи под своей ладонью, горячим дыханием в свою шею и тонким, таким контрастным по отношению к её характеру, голосу в своих ушах.  В этом была вся Ханджи: контрастом. Леви диву давался, про себя, конечно, как эта женщина с утончёнными чертами лица, высоким, чистым, как перезвон колокольчиков, голосом может быть такой хлёсткой, жёсткой, подавлять своей энергетикой всех без разбору, не оставляя ни единого шанса не быть незамеченной, не остаться в памяти ярким пятном, не заслонить собой всех и каждого. Она вбирала в себя все крупицы внимания до последней каждого, кто встречался на её пути. Незабываемая. Сильная. Неправильная. Однако, его отношение к ней — константа. Какие бы эмоции она ни вызывала у Леви, с самой первой встречи неизменным оставалось одно: его небезразличие. Будь то раздражение, непонимание, уважение, похоть — да. Но никогда не равнодушие. Он даже не удивился, когда дверь в комнату Ханджи открылась без каких-либо препятствий, впуская двух посетителей в свои покои. Этот замок хоть раз прокручивался на ключ? Опрокинув на постель уже слегка протрезвевшую майора, он намеревался скорей скрыться у себя. Не нарубить дров, не сотворить глупость, не сломаться.  Намеревался. Даже развернулся и сделал шаг к выходу, прежде чем услышал тихий зов сзади. — Останешься?  Леви повернулся, посмотрел на лежащую в постели Ханджи, что раскинула руки в обе стороны, почти заняв все пространство, но удивительно трезво смотрящую в его глаза. — Зачем?  Она пожала плечами, устремив взгляд в потолок. — Одиноко. Побудь здесь. Внутри него шла ожесточённая борьба между правильным и неправильным, разумом и эгоизмом, мозгом и сердцем. Он понятия не имел, сколько проторчал так, как дурак, посередине её спальни, взвешивая все за и против, хотя прекрасно осознавал, что и взвешивать-то, по-хорошему, нечего должно быть.  — Не собираюсь задерживаться в этом свинарнике. Спи, пьянчуга. Вот так. Так правильно. Этому он себя воспитывал, это здравомыслие он в себе взращивал. Терять близких больно. Терять любимых…  Он не знал. И он собирался сломить любое чувство внутри себя, так похожее на это, чтоб так никогда и не познать. К чёрту её, эту любовь. Само слово кажется противоестественным его стальной натуре, выжигающей всё хорошее, что могло у него быть.  Хриплый смешок вытащил его из размышлений, вернув туда, где его быть не должно. Вернув его к Ханджи, поднявшейся с постели и удивительно твердой, для человека, влившего в себя столько вина, походкой подошедшей к нему почти вплотную.  Огонёк уличного света мелькнул в заляпанных стеклах очков, теплый выдох почти ласково коснулся его скулы. — Отчего же тогда стоишь тут до сих пор, Леви?  Он нахмурился, запоздало вспоминая о том, с кем имел дело. С человеком, чей острый ум мог сломить любой клинок, чья наблюдательность шла впереди самого майора, чья интуиция ни разу не подводила человечество. Он прекрасно знал, что она всё понимает. Не дура. Ему даже стыдно не было, пусть так. Однако в её бескорыстие в данный момент он не поверит даже под пытками, даже самого Закклая. Воспользоваться хочет. Иных мотивов быть не может. Он, как и все, у кого есть разум и способность переваривать пищу, едва ли трогал её сердце. Всё, что волновало Ханджи Зоэ — титаны и исследование их природы. Остальное — напускное. Как и её от скуки проявившийся интерес к его персоне прямо сейчас. — Мне не до веселья, Ханджи. Угомонись и ложись спать. Она остановила его, схватившись за его пальцы мертвой хваткой, не отпуская, не давая сделать шаг от неё в сторону.  Он подчинился. Как и подчинялся всякий раз, стоило ей о чем-то попросить.  — Я уже навеселилась. Всего одна ночь рядом, коротышка. Обещаю, не съем. Она хмыкнула, слегка потянув в свою сторону, с удовлетворением отмечая, как его ноги, практически против воли его разума, делают шаг ей навстречу. Если она всегда будет вести, а он всегда будет идти, они рухнут в зияющую пропасть тотчас же.  А может, и хрен с ним?  Она подошла к кровати, стянула с себя брюки, оголив ягодицы в аккуратном нижнем белье, отстегнула почти приросшие к коже ремни, забралась под одеяло и потянула Леви на себя, не давая никакой возможности для капитуляции. Безусловно, он видел её в нижнем белье множество раз. В конце концов, в экспедициях за стенами едва ли существовали классические рамки приличия или даже разделения по половому признаку. Все они-солдаты, долг их-отдать сердца за человечество, все-бесполые существа, не имеющие права на смущение там, где оно неуместно. Безусловно, увидев ее в нижнем белье в который раз, ему показалось, словно то самое сердце он отдает отнюдь не туда, куда поклялся. Впрочем, дела похожим образом обстоят и когда она одета в теплый пуховик зимним вечером. И что делать с этой хворью? Он забрался в её кровать, совсем не рассчитанную на двоих, показательно отвернулся к ней спиной и всё равно оказался прижат к ней настолько близко, насколько себе запрещал.  — Ты ошибаешься, Леви.  — В чём, очкастая?  — В своих доводах. Во мне. Я человек, Леви. А люди имеют свойство глупо влюбляться совсем не вовремя.  Следующее утро его не волновали измученные ночной пьянкой товарищи. Его не волновала головная боль, пульсирующая в висках от недосыпа. Ему даже не хотелось выпить терпкого черного чая, сидя в удобном кресле своего кабинета. Его волновали её губы, так правильно обхватывающие его собственные, её бархатная кожа на впалом животе, её горячий язык, мягко очерчивающий дорожку от шеи до ключиц, её загнанное дыхание ему в ухо. Её сердце, так гулко бьющееся в такт его. Пальцы, перебирающие жесткие пряди, больно оттягивающие, когда она на грани. Её стоны в такт его движениям. Её признание, вырвавшееся наружу свободной птицей из душной клетки собственного разума. Его признание, вымученное долгим отрицанием. Признание в пресловутой любви, что не должна была разжечься в двух искалеченных сердцах. Пресловутая любовь, что звучит инородно и удушающе, на деле позволяющая им глубже вдохнуть.  Есть ли смысл бежать от того, что уже его догнало?