«Сверхъестественное: неизданный апокриф»

В начале 1981 года зима в Лоуренсе, штат Канзас, выдалась на редкость упрямой и ледяной. Несмотря на то что февраль почти подходил к концу, холодное время года и на грамм не хотело уступать место грядущей весне. Ветер неделями выл в водосточных трубах аккуратного двухэтажного дома на окраине, швыряя в окна колючую снежную крупу. Но внутри, в небольшой гостиной, пахло теплом, подгорающим яблочным пирогом, детской присыпкой и тем особенным, непередаваемым уютом, который бывает только в домах, где искренне любят друг друга. Мэри Винчестер сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги в толстых шерстяных носках. Ее некогда тонкая, девичья фигура сейчас округлилась, а огромный живот скрывался под просторной фланелевой рубашкой Джона. Она лениво перебирала спицами, пытаясь связать крошечные пинетки, но мысли ее были совсем далеко от вязания. Мэри мягко улыбалась, прислушиваясь к странному, какому-то запредельному чувству умиротворения внутри себя. Эта беременность стала для них настоящим громом среди ясного неба. Они с Джоном не планировали второго ребенка так скоро, ведь маленькому Дину едва исполнилось два года, и бюджет молодой семьи, державшейся на доходах от небольшой автомастерской, трещал по швам. Здравый смысл всегда руководил ими, но в один день, все это просто рухнуло. Джон тогда полночи сидел на кухне, обхватив голову руками и тупо глядя в чашку с остывшим кофе, высчитывая, сколько стоит детское питание и зимняя резина. Но Мэри уже тогда знала, всем своим существом чувствовала, что этот ребенок появился не просто так. Это не было ошибкой или случайностью. Казалось, будто кто-то там, высоко за облаками, аккуратно взял их судьбы и вписал в них эту новую жизнь, вопреки всем законам биологии и логики. Словно это был подарок, который они обязаны были получить. — Мама! Мама, смотри, она толкается! — звонкий, восторженный голосок маленького Дина нарушил тишину комнаты, который казалось бы только недавно делал первые шаги и учился говорить слово «мама», а уже вовсю лепетал на всю комнату. Двухлетний мальчуган, с копной светлых волос и огромными, сияющими зелеными глазами, сопел от усердия, карабкаясь к матери на диван. Он аккуратно, с совершенно не детской осторожностью, положил свои пухлые ладошки на теплый живот Мэри. В ту же секунду изнутри последовал ощутимый, глухой толчок, прямо в ладонь брату. Дин залился звонким, чистым смехом, задрав голову и глядя на мать с абсолютным, чистейшим восторгом. — Она поздоровалась со мной! Мама, Дженни со мной поздоровалась! — Дин прижался ухом к животу, забавно надув губы. — Эй. Это твой старший брат. Вылезай скорее, у меня там машинки есть, я тебе колесо дам покрутить. Мэри почувствовала, как к горлу подступил теплый комок, а на глаза навернулись слезы. Она запустила пальцы в мягкие, шелковистые волосы сына, нежно поглаживая его по затылку. Ее сердце буквально разрывалось от нежности к этому маленькому мужчине, который уже сейчас пытался быть защитником. Дин ухаживал за ней всю зиму, как умел. Он приносил ей свои игрушки, когда Мэри мучилась от утреннего токсикоза, пытался подавать ей тапочки и каждый вечер обязательно разговаривал с животом, уверяя сестренку, что в обиду ее никому не даст. В прихожей хлопнула тяжелая входная дверь, впустив в дом струю морозного воздуха и запах бензина, дешевого табака и моторного масла. Дин мгновенно подпрыгнул на диване, его глаза загорелись еще ярче. — Папа пришел! — закричал мальчик, собираясь соскочить на пол, но Мэри придержала его за край рубашки. — Тише, Дин, аккуратно, не упади, — мягко осадила она сына, хотя сама уже с улыбкой смотрела на дверной проем. В гостиную вошел Джон. Высокий, широкоплечий, в тяжелой кожаной куртке, покрытой каплями растаявшего снега. Его лицо выглядело безумно уставшим. Под темными глазами залегли серые тени от хронического недосыпа, а на щеках темнела двухдневная щетина. Он вкалывал в мастерской по четырнадцать часов в сутки, хватаясь за любые заказы, чтобы скопить денег к рождению малышки. Но стоило ему увидеть жену и сына, как суровые складки на его лбу разгладились, а в глазах вспыхнул теплый и любящий свет. — Привет, я дома, — хриплым от холода голосом произнес Джон, скидывая тяжелые ботинки прямо у порога. Мальчуган быстро налетел на отца, который ловко подхватил его на руки. Он был холодным после улицы, от чего Дин рефлекторно и быстро отпрянул от мужчины. — Ты холодный! — вскрикнул мальчик, после чего рассмеялся. Он спустил сына на пол и быстро подошел к креслу. Опустился на колени перед Мэри и первым делом прижал свои большие, мозолистые, пахнущие железом ладони к ее лицу, бережно целуя жену в губы, а затем в лоб. Его руки все еще были холодными, но для Мэри они были самым надежным укрытием в мире. — Ну, как вы тут? Как мои девочки? Никаких предвестников? — в голосе Джона, несмотря на улыбку, отчетливо прозвучала та самая привычная, зудящая тревога, которая преследовала его последние месяцы. Он чертовски переживал. За Мэри, за ребенка, за то, что они могут не справиться, за то, что в больнице что-то пойдет не так. Этот подсознательный страх заставлял его контролировать каждый шаг жены. — Все хорошо, Джон, успокойся, — ласково ответила Мэри, перебирая его жесткие темные волосы. — До двадцатого апреля еще целых два месяца. Малышка ведет себя спокойно, если не считать того, что она только что устроила футбольный матч с Дином. Ты как? Устал? — Нормально, — Джон отмахнулся, переводя взгляд на сына, который уже карабкался к нему на плечи. — Починил сегодня старый «Бьюик» Майка, он заплатил наличными, так что на следующей неделе заберем ту детскую кроватку из магазина, которую ты присмотрела, — отведя взгляд с мальчишки трепетал он. — Прорвемся, Мэр. Обязательно прорвемся. Твою мать, до сих пор поверить не могу, что у нас будет дочка. Он аккуратно положил голову на огромный живот Мэри, закрыв глаза и слушая, как внутри бьется еще одна маленькая жизнь. Джон замер, боясь шелохнуться, словно этот момент мог раствориться, как дым. — Знаешь, Джонни, — тихо, почти шепотом произнесла Мэри, глядя на мужа сверху вниз с бесконечной любовью. — Я тут думала над именем. Мы ведь так и не решили окончательно. — после недолгой паузы переводя взгляд на сына, она продолжила. — Я хочу назвать ее в честь тебя. Джон вздрогнул и поднял на нее удивленный, непонимающий взгляд. — В честь меня? Мэр, но это же девочка. Ты хочешь назвать ее Джоной? Мэри негромко рассмеялась, звук был похож на звон маленьких колокольчиков. — Нет, глупый. Джен. Дженни. Джен Винчестер.. По-моему звучит. Правда? Джон несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Его кадык дернулся, он сглотнул подступивший к горлу ком, а его пальцы крепче сжали край фланелевой рубашки жены. Имя звучало идеально. Оно перекатывалось на языке мягко, тепло и как-то совершенно правильно, словно этот ребенок всегда носил это имя, еще до того, как зародился в утробе. — Джен, — негромко повторил Джон, и на его лице расплылась широкая, счастливая улыбка. — Мэр. Это лучшее имя в мире. Маленький Дин, сидевший на плечах у отца, захлопал в ладоши, подхватывая общее настроение. Вся комната наполнилась их общим, безграничным счастьем. Джон подхватил сына на руки, кружа его по комнате, Дин заливисто хохотал, а Мэри смотрела на них, чувствуя, как внутри нее, под сердцем, тихо и спокойно спит их маленькое чудо. Они были абсолютно, полностью счастливы. То, о чем она так мечтала наконец-то происходило с ней взаправду.

20 апреля 1981 год.

Утро ворвалось в Лоуренс удушливой, неестественно ранней жарой и тяжелыми грозовыми тучами, которые заволокли небо еще среди ночи. В воздухе пахло озоном, прибитой к асфальту пылью и скорой бурей. Мэри привезли в окружную больницу ближе к полудню, когда схватки стали невыносимыми, скручивая ее тело в тугой, разрывающий изнутри узел. Джон метался по узкому, выбеленному до тошноты больничному коридору третьего этажа, напоминая запертого в тесной клетке раненого зверя. На нем не было лица. Кожа приобрела какой-то серовато-землистый оттенок, а футболка на спине взмокла от пота. Он не находил себе места, то и дело сжимая кулаки так, что белели костяшки пальцев, то запуская руки в свои растрепанные волосы. Из-за приоткрытой двери родильного зала то и дело доносились приглушенные, полные боли крики Мэри, и каждый этот звук прошивал Джона насквозь, словно оголенный провод. Его колотило. В голове набатом стучала одна и та же безумная, паническая мысль о том, что он может потерять ее, что он ничем, абсолютно ничем не может помочь своей любимой женщине в этот чертов момент.

—

Маленького Дина пришлось оставить у соседки миссис Тёрнер. Женщина всегда была не против присмотреть за мальчишкой или помочь Мэри с Джоном. Доброй души женщина.

—

Джон остро ощущал это гнетущее, звенящее одиночество среди кафельных стен, пахнущих хлоркой, спиртом и чужой смертью. — ну почему так долго, — хрипло прошептал Джон себе под нос, в очередной раз пиная тяжелым ботинком ножку железной кушетки. Вдруг за дверью палаты все резко изменилось. Крики Мэри внезапно оборвались, перейдя в какой-то глухой, надрывный, полный смертельной усталости стон. Джон замер посреди коридора, затаив дыхание. Он ждал. Сердце в его груди совершило бешеный кувырок и, казалось, остановилось. Он ждал того самого звука, который должен был разорвать эту душную, липкую тишину. Первый крик. Первый крик своей долгожданной новорожденной дочери. Прошла секунда. Две. Пять секунд. Десять. Тридцать. Ничего. В коридоре стояла мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь далеким раскатом грома за окном. Джон сделал шаг к двери, его ладонь, дрожа от подсознательного ужаса, легла на холодную круглую ручку. И вдруг эта глухая, страшная тишина была сокрушительно, в один миг разбита вдребезги. Из-за двери раздался резкий, внезапный, оглушительный звук, от которого Джон даже вздрогнул. Это был крик. Громкий, чистый, невероятно звонкий и требовательный девичий плач, который буквально затопил весь сонный этаж больницы. Кроха закричала во всю мощь, заявляя этому миру о своем появлении. Джон застыл, на секунду перестав дышать, а по его телу пронеслась мощная, покалывающая волна тепла и дикого, сумасшедшего облегчения. Ноги подогнулись, и он едва не осел на стоящую рядом кушетку. В эту же секунду тяжелая дверь родильного зала резко распахнулась. На пороге показался пожилой доктор в зеленом хирургическом халате. На его лице, обычно хранившем маску усталого профессионального цинизма, сейчас блуждала широкая, искренняя и невероятно теплая улыбка. На лбу врача выступили крупные капли пота от тяжелой работы, но глаза светились неподдельной радостью. Доктор уверенно шагнул к застывшему от шока мужчине и с размаху положил свою тяжелую ладонь ему на плечо, крепко сжимая его. — Поздравляю, папа! — громко, с гордостью в голосе произнес доктор, его лицо так и сияло. — Отличная, здоровая девочка! У Мэри всё прошло гладко, она большая умница, отдыхает. А девчонка у вас — просто огонь, кричит так, что стены дрожат. Чертовски крепкий ребенок! Слова врача долетали до Джона как в тумане, но теперь это был самый сладкий, самый счастливый туман в его жизни. Гул в ушах мгновенно сменился бьющей через край радостью. Огромный камень, давивший на грудь все эти часы, рассыпался в пыль. Не помня себя от счастья, Джон аккуратно обошел доктора и быстрыми, широкими шагами ворвался в родильный зал. В комнате пахло стерильной чистотой, спиртом и теплом. Картинка перед глазами Джона слегка расплывалась от подступивших горячих слез облегчения. На родильной кровати лежала бледная, смертельно уставшая, но абсолютно счастливая Мэри. Ее золотистые волосы растрепались от пота и прилипли ко лбу, но глаза сияли таким невероятным, победным светом, какого Джон еще никогда в жизни не видел. На ее лице играла нежная улыбка, а по щекам непрерывным потоком текли слезы чистой радости. Акушерка бережно обернула плачущую, активно перебирающую крошечными кулачками малышку в мягкую белую пеленку и аккуратно опустила ее прямо на теплую грудь Мэри. Джон на неслушающихся ногах подошел ближе, он осторожно, боясь дышать, обнял Мэри одной рукой, утыкаясь носом в ее влажную щеку, а пальцами второй руки трепетно коснулся крошечных, невероятно мягких и горячих пальчиков дочери. Мэри в ответ крепко вцепилась в его рубашку, шумно, со смешком всхлипывая и прижимаясь к мужу. Они дышали в унисон, задыхаясь от этой внезапной, колоссальной волны любви, которая в одну секунду заполнила всю палату. Маленькая Дженни, едва почувствовав родной запах и мерный, знакомый стук материнского сердца, мгновенно начала успокаиваться. Ее звонкий плач перешел в глубокий, сонный вздох, а затем в тихое, мирное сопение. Одеяльце чуть сдвинулось, обнажая крошечное личико, которое уже приобрело здоровый, нежно-розовый оттенок, и аккуратную головку с легким пушком. Мэри дрожащими губами исступленно целовала крошечную макушку дочери, шепча слова любви и благодарности. Джон смотрел на них обеих, и внутри него зарождалось новое, огромное и несокрушимое чувство ответственности. Теперь их четверо. У него есть сын, а теперь и маленькая долгожданная дочка, которую он клялся защищать до своего самого последнего вздоха.

―

Дом на окраине Лоуренса встретил их тихим, ласковым майским солнцем, которое пробивалось сквозь молодую зелень старых кленов во дворе. В воздухе плыл сладковатый аромат цветущей сирени, окончательно вымывая из памяти Джона и Мэри удушливый, страшный запах больничной хлорки. Все плохое казалось сном, который растаял под первыми лучами рассвета. Когда шевроле Джона мягко затормозил у деревянного крыльца, маленький Дин уже стоял у окна, расплющив нос о стекло. Миссис Тёрнер, едва успела открыть входную дверь, как двухлетний мальчик пулей выскочил на веранду, едва не пересчитав носом деревянные ступеньки от нетерпения. — Мама! Папа! Вы привезли Дженни?! — звонко закричал он на всю улицу, смешно балансируя пухлыми ручками. Джон вышел из машины первым, обошел ее и бережно открыл пассажирскую дверь, помогая Мэри выбраться наружу. Мэри двигалась осторожно, на ее лице все еще читалась глубокая физическая усталость после тяжелых родов, но глаза светились сумасшедшей, безграничной гордостью. В руках она бережно держала плотный, перевязанный розовой лентой сверток, из которого доносилось тихое, мерное сопение. — Тсс, Динни, потише, глупый, — с мягкой улыбкой прикрикнул Джон, подхватывая сына под мышки и прижимая к своей широкой груди. — Раскричался на весь Канзас. Сестренка спит. Пойдем в дом, там все рассмотришь. В гостиной, прямо посреди комнаты, уже стояла та самая новенькая деревянная кроватка из светлого дуба, которую Джон лично собирал две ночи напролет, бережно зашкуривая каждый уголок, чтобы малышка случайно не посадила занозу. Мэри аккуратно опустилась на диван, устало вздохнув, и чуть ослабила края кружевного одеяльца, приоткрывая личико дочери. Дин мгновенно выкрутился из рук отца, подполз к матери на коленях и замер, боясь даже вздохнуть. Его огромные зеленые глаза округлились от искреннего, чистейшего детского изумления. Перед ним лежало крошечное создание с невероятно нежной, фарфоровой кожей, пухлыми розоватыми щечками и крошечным, забавным курносым носом. На ее маленькой головке уже темнел легкий, мягкий пушок волос, точно как у Джона. — Какая она маленькая, — шепотом произнес Дин, протягивая один пальчик, но тут же испуганно отдергивая его назад, словно боялся сломать эту живую куклу. — Мама, а она теперь всегда будет с нами жить? Мэри ласково улыбнулась, переглянувшись с Джоном, который стоял позади дивана, положив свои тяжелые ладони ей на плечи. Его пальцы ободряюще, крепко сжались, без слов напоминая о том, что все кошмары остались позади и впереди их ждет только светлое будущее. — Конечно, сынок, она будет с нами всегда, — тихо ответила Мэри, нежно поглаживая сына по голове. — Джен будет с нами всегда. — Джен, — важно повторил Дин, словно пробуя имя на вкус, а затем вдруг широко и канонично, совсем как отец в юности, улыбнулся. — Нет, мама. Дженни. Моя Дженни. Словно услышав голос брата, малышка внутри свертка слабо зашевелилась, сладко зевнула, забавно сморщив носик, и медленно приоткрыла глаза. Джон и Мэри одновременно подались вперед, затаив дыхание. Они еще не видели цвета ее глаз в больнице. И то, что они увидели, заставило их замереть. У Дженни были не мутно голубые глаза новорожденного как это обычно бывает, а удивительно чистые, глубокие, цвета темного, грозового неба перед дождем. В них была странная, не по возрасту осознанная глубина, которая на мгновение заставила Джона вспомнить то неестественное, благословенное тепло, разлившееся по палате в тот день. Дин, не выдержав, все же протянул руку и аккуратно коснулся ладошки сестры. Крошечные, тонкие пальчики малышки тут же рефлекторно раскрылись и с удивительной, цепкой силой обхватили указательный палец старшего брата. Дин замер, его лицо расплылось в счастливой улыбке, а в глазах зажглось то самое упрямое, защищающее пламя, которое спустя годы станет его главной чертой. — Смотри, пап, она меня держит! — гордо прошептал мальчик, боясь шевельнуться. — Я теперь ее никому не отдам. Джон не выдержал, глухо и хрипло рассмеялся, подхватывая сына за шиворот и целуя в макушку. — Ну герой, — улыбнулся Джон, хотя в его глазах блеснули непрошеные слезы. — Но защищать ее это теперь твоя главная работа, Дин. Ты старший брат. Понял меня? — Понял, пап, — серьезно кивнул двухлетний Дин. И этот договор, скрепленный детским рукопожатием в уютной гостиной, стал началом прочной и нерушимой связи. Время побежало вперед с бешеной скоростью, отсчитывая недели и месяцы. Дженни росла удивительно спокойным, ласковым и смышленым ребенком. Она почти никогда не плакала по ночам, словно оберегая покой своих вечно уставших родителей. Стоило Джону, вернувшемуся после тяжелой смены в мастерской, взять ее на руки, как она тут же прижималась своей теплой щечкой к его колючей щетине и тихо гукала, заставляя сурового автомеханика таять от нежности. Она обожала отца, а Джон буквально молился на свою долгожданную дочь, балуя ее при каждой удобной возможности и скупая для нее лучшие платьица в местном магазине, даже когда с деньгами было совсем туго. Но самая сильная, необъяснимая и пугающая своей глубиной связь у Дженни установилась именно с Дином. Они были неразлучны. Маленький Дин практически переселился к ее кроватке. Когда девчушка начала ползать, Дин неутомимо ползал за ней по всему дому, следя, чтобы мелкая не потащила в рот железную гайку, принесенную отцом из гаража, или не ударилась об угол стола. Мэри часто заставала их в детской, где Дин, устроившись на ковре, с самым серьезным видом «читал» сестре комиксы про супергероев, бурно жестикулируя и меняя голоса, а Дженни сидела рядом, засунув палец в рот, и смотрела на брата своими огромными глазами с абсолютным, безграничным обожанием. Она понимала его без слов. Стоило Дину прийти из сада расстроенным или ушибить коленку, как полуторагодовалая Дженни тут же подковыляла к нему, обнимала своими пухлыми ручками за шею и ласково лепетала свое первое, самое главное в жизни слово: — Дин... Она росла всеобщей любимицей, средоточием всей родительской и братской любви. Семья Винчестеров казалась идеальной, сошедшей с праздничной открытки. Они построили свой маленький, защищенный от всех невзгод мир, и Мэри, глядя на своих счастливых детей, искренне верила, что теперь их ждет только спокойная, долгая и благополучная жизнь.

―

В конце 1982 года уютный дом Винчестеров наполнился еще большей суетой и радостным ожиданием. Мэри снова оказалась в положении. В этот раз новость не вызвала ни шока, ни страха за будущее, а только глубокую, спокойную уверенность в том, что их семья растет и крепнет. Джон работал в мастерской на износ, его руки вечно пахли машинным маслом и бензином, но он возвращался домой с неизменной широкой улыбкой, готовый часами возиться с детьми. Маленькая Дженни к своим полутора годам уже уверенно топала по деревянному полу гостиной, цепляясь крошечными пальчиками за штанину старшего брата. Дин, которому скоро должно было исполниться четыре, воспринимал мамину беременность с огромным энтузиазмом. Он часами сидел рядом с Мэри, прикладывая ухо к ее округлившемуся животу, и с умным видом объяснял Дженни, что скоро у них появится еще один малыш для их команды. Дженни хлопала длинными темными ресницами, смотрела на брата своими удивительными глазами и согласно кивала, хотя вряд ли до конца понимала масштабы грядущих перемен.

2 мая 1983

выдалось на редкость теплым и солнечным днем. Роды начались стремительно, но прошли на удивление быстро и легко. Спустя всего пару часов родильный зал огласился звонким, требовательным и невероятно громким плачем здорового, крупного мальчика. Когда медсестра вынесла Джону туго запеленутый сверток, у сурового механика предательски задрожали плечи, а по щекам покатились горячие слезы колоссального облегчения. Сэмюэль Винчестер. Мальчик появился на свет без чудес и без трагедий, как самый обычный, здоровый и очень долгожданный ребенок. Возвращение Сэма домой стало настоящим праздником. Джон занес малыша в гостиную и бережно уложил на диван. Дин тут же опустился на колени рядом, а маленькая Дженни неуклюже плюхнулась рядом с братом, вытягивая шею, чтобы рассмотреть нового члена семьи. Сэмми спал, смешно надувая пухлые губы и подергивая крошечными кулачками во сне. — Какой он смешной, — серьезно прошептал Дин, осторожно поправляя край голубого одеяльца. — Меньше, чем машинка папы. Джен с любопытством протянула ручку и легонько дотронулась указательным пальцем до теплой щеки младшего брата. Сэм забавно сморщил нос, не просыпаясь, отчего девчушка тихо и заливисто рассмеялась, пряча лицо на плече у Дина. Дин обнял сестру одной рукой, а вторую положил на край дивана возле крошечного Сэмми, принимая самый решительный и взрослый вид, на который только был способен четырехлетний мальчишка. — Не бойся, мелкий, — твердо произнес Дин, глядя на спящего Сэма. — Мы с Дженни тебя в обиду не дадим. Я теперь самый старший. Я буду защищать вас обоих. Всегда-всегда. Джон и Мэри стояли в дверях гостиной, обнявшись, и смотрели на своих троих детей сквозь пелену счастливых слез. Их дом был полной чашей. Он дышал теплом, запахом детской присыпки, свежей выпечки и той абсолютной, безусловной любовью, которая делает людей неуязвимыми. Месяцы летели незаметно, сплетаясь в череду счастливых, спокойных будней. Наступила глубокая осень. Деревья вокруг дома сбросили листву, а по ночам в окна стучал холодный, пронизывающий ветер. Жизнь Винчестеров текла размеренно. Джон строил планы по расширению автомастерской, Мэри вечерами читала детям сказки, Дин учил Дженни строить башни из деревянных кубиков, а полугодовалый Сэмми радовал всех своими первыми робкими улыбками.