Я дышу, и тебе это нравится

В комнате общежития никогда не было тихо. С первого сентября они вцепились друг в друга мертвой хваткой: Чимин ненавидел то, как Чонгук дышит — слишком громко, как жует — слишком мерзко, как ставит свои дурацкие кроссовки посреди прохода. Чонгук, в свою очередь, бесился от разбросанных по кровати Чимина зарядок, от его смеха в коридоре, от того, что тот существовал. Соседи из 423-й и 425-й уже выработали рефлекс — если за стенкой грохот и мат, нужно врываться, разнимать, разводить по углам. Синяки, царапины, рассеченные губы — их общая история любви, которую никто не называл этим словом. Сегодня вечером все было обычно. Почти. Чимин лежал на своей кровати, уткнувшись в телефон. В наушниках играло что-то тягучее, на экране мелькали бесконечные тиктоки. Свет от дисплея падал на его лицо, высвечивая усталость в глазах. Он рассеянно водил пальцем по экрану, даже не вникая в смысл. Дверь с грохотом распахнулась в одиннадцать сорок. Чонгук влетел внутрь, как ураган — мокрый от дождя, злой, с рюкзаком, зацепившимся за косяк. Он не поздоровался. Никогда не здоровался. Просто бросил рюкзак на пол, скинул куртку прямо на Чиминов стул, а затем замер, уставившись на чужую половину комнаты. — Твою мать, Чимин. Твою мать. Чимин медленно вытащил один наушник. Сердце уже привычно кольнуло адреналином. — Что опять? — Вещи, — Чонгук пнул носком кроссовка чью-то кофту, лежащую на полу. — Твои вещи. Опять везде. Я тебе говорил сто раз. И этот твой звук… — он дернул головой, — ты дышишь как слон. Убери наушники, я слышу твое пыхтение через всю комнату. Чимин закрыл телефон. Медленно сел на кровати, свесив ноги. Майка сползла с плеча, оголяя ключицу. Чонгук на секунду отвел взгляд — слишком быстро, слишком нервно. — Я дышу? — голос Чимина стал низким, вкрадчивым. Тем, который всегда предшествовал драке. — Я, блять, дышу, и тебе это не нравится? — Мне в тебе ничего не нравится, — выплюнул Чонгук, делая шаг вперед. Этого было достаточно. Чимин сорвался с места раньше, чем успел подумать. Горячая волна — ярость или что-то другое, что он отказывался называть, — ударила в голову. Он вцепился в ткань толстовки на груди Чонгука, сжал кулак и замахнулся. Удар пришелся в скулу. Хрясь — глухо, мокро. Чонгук не остался в долгу — схватил Чимина за запястья, сдавил так, что хрустнули кости, и толкнул назад. Они покатились по комнате, сшибая стул, задевая край стола. Чимин шипел, царапался, ловил ртом воздух. Чонгук пытался заломить ему руку за спину — прием, которому научил сосед из 423-го, чтобы разнимать их же самих. Но Чимин извернулся, вцепился зубами в плечо, и Чонгук вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли. Они запнулись о Чонгуков рюкзак. Идеальный баланс рухнул. Чонгук потерял опору — ноги поехали по скользкому полу, он дернулся назад, пытаясь удержаться, но траектория была задана. С гулким ударом лопаток о матрас он рухнул на свою кровать. Пружины жалобно скрипнули. А сверху, тяжело дыша, с разодранной губой и бешеным румянцем на скулах, на него рухнул Чимин. Прямо на бедра. Прямо на то место, где тело всегда говорит правду, даже если язык молчит. Чимин замер с занесенным кулаком. Он все еще хотел ударить. Должен был ударить. Еще раз. В челюсть. В нос. Сделать больно, потому что боль — это понятно, боль — это безопасно, а все остальное… Все остальное он почувствовал через тонкую ткань домашних штанов. Жар. Плотность. Очевидность. Чонгук не шевелился. Он лежал, придавленный чужим телом, и смотрел куда-то в сторону — в стену, в угол, куда угодно, только не в лицо Чимину. Его шея и уши залились пунцовой краской. Грудь вздымалась часто и поверхностно. Ресницы дрожали. Чимин разжал кулак. Пальцы не слушались — их трясло. Он медленно опустил ладонь на плечо Чонгука и вдруг понял: под ним не враг. Не противник. Под ним лежал человек, у которого стоял член от того, что Чимин сидел на нем после драки. Голос сел куда-то в горло. — Г-гук…? — выдохнул Чимин одними губами. Его собственные шорты вдруг стали невыносимо тесными. Толчок крови в паху был таким резким, что закружилась голова. — Ты..? Вопрос повис в воздухе — бессмысленный, потому что ответ был очевиден. Чонгук закусил губу до боли. Его руки, все еще сжимавшие запястья Чимина, вдруг ослабли, но не отпустили. Скорее — погладили большими пальцами внутреннюю сторону запястья, где тонкая кожа, где бьется пульс. Чимин почувствовал это прикосновение как удар током. И больше не стал думать. Он наклонился — медленно, давая шанс оттолкнуть, отстраниться, ударить. Чонгук не сделал ничего. Только выдохнул — коротко, рвано — и закрыл глаза. Губы встретились жестко. С привкусом железа — разбитая губа Чимина открылась, и Чонгук лизнул солоноватую кровь, как голодный. Он вцепился пальцами в затылок Чимина, запутался в волосах, потянул — больно, требовательно. Чимин застонал в поцелуй. Не сдержался. Низкий, горловой звук вырвался из груди, когда бедра сами собой дернулись вперед, вжимаясь в чужой твердый стояк через слои ткани. Чонгук отозвался — скулящим, почти жалобным «м-м-м», которое он точно никогда бы не издал в любой другой ситуации. Он приподнял бедра навстречу, и Чимин разбил поцелуй, чтобы выдохнуть: — Ебать, Гук… — Молчи, — прошептал Чонгук охрипшим голосом и снова притянул его за шею, кусая нижнюю губу, втягивая в рот, не давая сказать ни слова. Пальцы Чимина скользнули под край чужой толстовки — к горячей коже живота, к дорожке волос ниже пупка. Чонгук дернулся, вжимаясь в матрас, и вцепился ногтями в спину Чимина, оставляя красные полосы на лопатках. В комнате больше не было криков. Только частое дыхание, влажные звуки поцелуев и тихие, сорванные стоны, которые оба будут отрицать до конца жизни. За стенкой сосед из 423-го в десятый раз перезапустил игру, прислушиваясь к тишине. Никто не пришел их разнимать. Впервые за полгода. На кровати Чонгука скрипнули пружины — еще раз. И еще. И Чимин прошептал в самое ухо, нежно кусая мочку: — И давно у тебя так… от моих вещей, Гук? Чимин не помнил, как стянул с Чонгука толстовку. Пальцы действовали сами — нетерпеливые, дрожащие, срывающие ткань. Футболка под ней задралась, оголяя живот с темной дорожкой волос и напряженные мышцы, подрагивающие от каждого прикосновения. — Сволочь, — выдохнул Чонгук, но в голосе не было злости. Только хриплый, низкий стон, когда Чимин наклонился и впился зубами в его ключицу. Не нежно. С прикусом. С оставлением следа. Чонгук выгнулся дугой, вцепляясь ногтями в плечи Чимина, и зашипел сквозь зубы. Боль и удовольствие перемешались в одно — укус тут же сменился влажным языком по покрасневшей коже. — Ты... меня... пометил? — прохрипел Чонгук, закатывая глаза. — А ты против? Чимин поднял голову. В его глазах горело что-то темное, голодное. Чонгук смотрел на него снизу вверх — разбитая губа, растрепанные волосы, расширенные зрачки. И ответил тем, что сам вцепился зубами в шею Чимина — прямо в то место, где бьется пульс. Чимин застонал. Откровенно, громко, не стесняясь. Его бедра снова дернулись вперед, и теперь они оба двигались навстречу — синхронно, будто всю эту чертову войну тренировали только ради этого ритма. Трение через ткань, влажные пятна на домашних штанах, тяжелое дыхание, сбитое в унисон. Чонгук первым не выдержал. — Сними, — он дернул за резинку шорт Чимина. — Сними, блядь, сейчас же. Пальцы справились за секунду. Шорты полетели на пол, следом — трусы. Чимин отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с себя все, и Чонгук замер, глядя на его возбужденный член, прижатый к животу, с блестящей каплей на головке. — Трогай, — Чимин взял его за запястье и прижал ладонь к себе. Чонгук послушался. Обхватил пальцами — вяло, неуверенно, будто впервые, хотя явно не впервые в жизни. Но с Чимином — впервые. Чимин толкнулся бедрами в его сжатый кулак, и на этот раз застонал уже Чонгук — от вида, от ощущения чужой горячей плоти в своей руке, от того, как Чимин закусывает губу и запрокидывает голову. — Смотри на меня, — приказал Чонгук. Чимин послушался. Влажный, тяжелый взгляд встретился с таким же. И тогда Чонгук потянул его за шею вниз, чтобы поцеловать — грязно, глубоко, языком в глотку, и одновременно провел большим пальцем по головке, размазывая смазку. Чимин дернулся, прерывая поцелуй, и с рычанием навалился на Чонгука, стаскивая с него остатки одежды уже без всякой нежности. Ткань трещала. Пуговицы, если они были, не выдержали. Чонгук остался полностью голым под ним, разведя бедра, и Чимин на секунду замер, рассматривая. Раскрасневшаяся грудь, следы от укусов на ключицах, твердый член, прижатый к животу, и темные пятна на простыне, куда уже стекло. — Ты прекрасен, — вырвалось у Чимина прежде, чем он успел подумать. Чонгук покраснел так, как не краснел даже при драках. Отвернулся, закусывая костяшку пальцев. Но бедра приподнял, приоткрываясь. — Не говори... ничего, — прошептал он. — Просто... иди сюда. Чимин потянулся к тумбочке — лубрикант валялся там с прошлого раза, когда они дрались и Чонгук разбил бутылку, а потом молча купил новую и бросил в ящик, не сказав ни слова. Теперь всё встало на места. Пальцы в смазке скользнули между ягодиц Чонгука, и тот выгнулся, впуская. Один палец. Второй. Чонгук шипел, царапал простыни, матерился сквозь зубы, но толкался навстречу, раздвигая ноги шире, подставляясь. — Готов? — голос Чимина сел до шепота. — Да, блядь, — Чонгук схватил его за бедра и притянул к себе. — Давно готов. Только ты тупой. Чимин вошел медленно. Секунду за секундой, чувствуя, как тугое тепло раскрывается, принимает, сжимается в ответ. Чонгук вцепился в его плечи, впился ногтями, оставляя полумесяцы на коже, и выдохнул одним долгим, высоким стоном. — Черт... двигайся. Чимин не заставил ждать. Первый толчок был резким — наказанием за все прошлые драки. Второй — глубже. Третий сорвал с губ Чонгука вскрик, который тут же захлебнулся поцелуем. Они трахались громко. Без стеснения. Без привычки прятаться. Кровать билась головой о стену, пружины визжали, и Чимин вбивался в Чонгука снова и снова, покусывая шею, грудь, сосок, сжимая бедра так, что останутся синяки. Чонгук кончил первым — молча, с закатившимися глазами, разливая горячую влагу между их животами. Его тело сжалось вокруг Чимина так сильно, что тот не выдержал и через три толчка последовал за ним, глухо рыча в плечо Чонгука. Они лежали, мокрые, липкие, тяжело дыша. Чимин уткнулся носом в шею Чонгука. Тот перебирал пальцами его волосы. — Драться будем? — спросил Чимин в тишину. — Завтра, — выдохнул Чонгук и усмехнулся. — Сейчас сил нет. За стенкой сосед из 423-го наконец выключил игру. И, помолчав, постучал по батарее один раз — молчаливое «живы там?» Чимин не ответил. Он целовал след от своего укуса на ключице Чонгука думая о том, что завтра придется драться снова. Но, может быть, совсем чуть-чуть. И совсем по-другому.