keep him safe from the dark things that wait.

      Дом в том смысле, в каком другие понимают, никогда не был домом для Эндрю. Он понял это давно, в то время как Аарон словно был создан для этих реалий. Со стороны казалось, что именно его брат был неотъемлемой частью постоянного движения в коммуне. Эндрю не находил гармонии; все правила казались ему, в лучшем случае, странными. Почему он был обязан заучивать Библию, если её вообще можно было так назвать, учитывая собрание извращённых догм? Почему от него ожидали, что он найдёт жену и продолжит род, как будто их семья была древней династией благородных кровей?       Его недовольство было тихим, глубоко скрытым. Эндрю выполнял ритуалы, механически повторял заученные тексты на общих собраниях и даже подыгрывал, когда Лютер говорил о «великом предназначении». Он наблюдал за Аароном, который впитывал учение всей душой, и не понимал его. Эндрю чувствовал себя актером на чужой сцене, где каждое движение было просчитано так, чтобы не вызвать подозрений.       Он научился мастерски изображать улыбку, когда того требовал момент, и опускать взгляд с должным смирением. Эндрю знал, что со всей этой структурой что-то не так. Да, он не видел мир за пределами коммуны, но всегда замечал странности. Даже для него, выросшего под опекой Лютера, спасибо покойной матери, картина идеальной вселенной не складывалась. Как другие могли этого не замечать? Что с ними было не так? Или это он выделялся потому, что был дефектным?       Каждую ночь он задавал себе эти вопросы, глядя в потолок, в то время как его брат размеренно сопел на соседней кровати. Возможно, другие действительно чувствовали, что каждый их шаг предопределен свыше? Может быть, в Эндрю просто не было той искры, которая зажигала глаза Аарона во время общих песнопений? Самым страшным было осознание того, что когда Ники задумался об этом и начал спорить с отцом, сея сомнения во всех, то он куда-то исчез. Эндрю не хотел такой же участи.       Тем временем Аарон начал сближаться с Лютером, и это расстояние измерялось не шагами, а степенью доверия. Эндрю видел, как его брат часто оставался после собраний и внимательно слушал наставления, после чего дядя сиял, позволяя Аарону гораздо больше, чем другим. В конце концов, именно Аарон стал одним из первых, кого выпустили за пределы коммуны. Он изучал медицину, но по какой-то причине так и не научился видеть дальше собственного носа. Такая быстрая интеграция пугала. Если бы у Эндрю был шанс сбежать, он бы им давно воспользовался.       Единственным его утешением была утренняя тишина, когда коммуна ещё спала. В такие моменты он сбрасывал маску и просто существовал, глядя в окно на предрассветную серость. Он мечтал о свободе, но понятия не имел, куда бежать. Он не знал мира за пределами свода правил. Он не был подготовлен ни к чему другому, так как же он собирался выжить? Здесь, в этой тюрьме, по крайней мере, была гарантия стабильности: крыша над головой, ссоры с дядей, вечные наказания и отсутствие будущего на горизонте.       Лютер говорил, что во внешнем мире все погрязли в грехе. Пропасть между близнецами становилась всё более пугающей, и Эндрю хотелось перерезать дядюшке глотку. Когда брат возвращался, он говорил только о том, что «внешний мир нуждается в духовном исцелении». Это были не его слова. Эндрю слушал молча. Аарон не видел разницы, воспринимая учение Лютера как абсолютную истину. Давным-давно чаша должна была переполниться и с треском лопнуть, вот почему Эндрю сейчас строил план, как он мог бы заменить Аарона, который всё равно не захотел бы уходить.       На обдумывание плана уходит несколько дней. Бежать, оставаясь самим собой, невозможно, поэтому Эндрю начинает присматриваться к брату. Никто не обращает внимания на его пристальный интерес. Лютер даже замечает, что он делает успехи. Знал бы он, для чего Эндрю это делает, вся показная радость сменилась бы гневом, но Аарон, — золотой мальчик. Ему слепо доверяют. И Эндрю цепляется за это знание, как измученный путник в пустыне без капли воды. Пока коммуна живет привычной жизнью, он учится быть Аароном, чтобы никто не заметил подмены. По крайней мере, первые пару часов.       Этого времени было бы достаточно, чтобы он навсегда исчез с радаров.       Он начинает с мелочей. Эндрю перенимает ааронову манеру держать осанку, копирует его походку и запоминает интонации голоса. Это не игра, а методичное впитывание чужой личности, клетка за клеткой. Вечерами, лежа в кромешной тьме, он не засыпает до тех пор, пока дыхание брата не сливается с биением его собственного сердца. Они же близнецы, рожденные из одной утробы, ему даже не пришлось прилагать усилий, чтобы всё получилось. По правде говоря, вероятно, никто не различил бы их даже без этих манипуляций. Просто так Эндрю чувствует себя спокойнее раз в сто.       День Икс наступает неожиданно, хотя Эндрю готовился к нему, казалось, целую вечность. Аарон, ещё не совсем проснувшись, собирается в университет, и только Эндрю знает, что сегодня он туда не попадёт. Всё доведено до такой степени совершенства, что даже воздух в комнате наэлектризовывается от предвкушения. Снотворное, которое Аарон наивно принял прямо из рук брата, должно подействовать очень скоро. Дальше, только бежать без оглядки.       Лютер, как и всегда, ждёт Аарона в кабинете, чтобы дать ему инструкции, и Эндрю знает, что у него не так много времени, чтобы одурачить дядю. Кто бы что ни говорил, а глупым Лютер Хэммик точно не был. Эндрю ждёт, пока Аарон уснёт, поправляет воротник рубашки и смотрит на отражение в пыльном зеркале. Верный соратник глядит на него в ответ, готовый нести весть о коммуне остальному миру. Эндрю не испытывает жалости. Он вернётся за братом позже, когда поймёт, что снаружи действительно безопасно.       — Ты сегодня рано, — мимолётно бросает Лютер, даже не глядя на него, и Эндрю надеется, что так и продолжится. Аарон, пусть и посредственность, но вряд ли ему долго удастся обманывать дядю. — Ты прочёл заповеди перед уходом, Аарон? Помни, что за воротами куча соблазнов.       У Эндрю трусятся пальцы на ногах, но он кивает в ответ на вопрос Лютера. Лишний раз боится сказать ещё хоть слово, потому что всё может полететь к чертям, если он допустит ошибку.       — Я помню, — говорит Эндрю, стараясь придать своему голосу размеренную, твердую интонацию. Он стоит прямо, как Аарон, держа руки по швам брюк. Идеальный солдат.       Лютер отмахивается, мол, ступай, и дважды его упрашивать не надо. Эндрю поворачивается и выходит, сдерживая шаг, и лишь напряжение в мышцах ног говорит о том, как ему хочется броситься бежать. Он проходит через общую комнату, никто не обращает на него особого внимания. Это просто Аарон идёт по своим делам. Пусть так и продолжается.       За воротами коммуны его накрывает волна головокружительного облегчения, столь внезапная, что на мгновение темнеет в глазах и земля уходит из-под ног. Он останавливается, опираясь о холодный, шершавый камень ограды, и глотает рвущийся к горлу воздух.       Он сделал это. Он снаружи.       Мир перед ним совсем не выглядит как страшные истории, которыми их пугал дядя. Лютер демонстрировал им лишь насилие и разврат, но всё не так плохо. Наверное. На самом деле, пока Эндрю не может этого утверждать, но однозначно всё не так плохо, как всегда казалось. Теперь понятно, почему Аарон с таким рвением покидал стены коммуны. Настоящая жизнь оказывается обыкновенным серым пятном, но от того не становится хуже.       Эндрю делает первый шаг, за ним — второй, а затем и вовсе срывается на бег. Подальше бы от этого кошмара. Он понятия не имеет, куда идти, но решение приходит довольно быстро. Аарон учится, очевидно, у него должно быть место… что-то вроде общежития. Эндрю не уверен, что правильно думает, но это уже что-то.       До Пальметто, опять же по словам того же Аарона, рукой подать. Очень хочется верить, что это правда. У него нет ни денег, ни сил, чтобы добираться туда на транспорте. Хоть бы до туда можно было добраться пешком или, на совсем крайний случай, автостопом. Эндрю прижимает к груди сумку брата, в которой, кроме учебников и конспектов, нет ничего полезного.       Да, стоило продумать этот моментик заранее.       Он движется наугад, следуя за собственным чутьем (и указателями, ага). Город шумит, люди бегут по делам. В коммуне так не было, там все живут по выверенному распорядку. Эндрю чувствует себя песчинкой, которую вот-вот смоет в сточную канаву, но продолжает двигаться вперёд, пока не настигает университетский кампус.       Что ж, у него есть ааронов пропускной, идентичное лицо и совсем чуточку уверенности в собственных силах, кто ж посмеет не впустить его в заветную комнату?       Охранник на входе мельком скользит взглядом по пропуску, хмыкает что-то своё и лениво машет рукой. Эндрю проходит, затаив дыхание, и оказывается в длинном коридоре общежития. Атмосфера здесь не враждебная, это утешает. Если всё пройдёт хорошо, никто даже не заметит, что он бывал здесь когда-то.       Комната Аарона отыскивается этажом выше. Эндрю вытирает вспотевшие ладони о брюки… и толкает дверь, которая оказывается незапертой. О, это проблема. Ебанистическая, блять, проблема. Там никого не должно было быть, он рассчитал время, когда все студенты уходят на пары.       Петли на злоебучей двери еще и скрипят на всю округу. Это эпический провал. Это стало провалом в тот момент, когда рыжий пацан, оказавшийся перед ним, какого-то чёрта решил сегодня остаться дома, а не получать великие знания в стенах универа.       — Ты кто такой? — с порога ошарашивает его это чудовище, затушив тлеющую, — в общагах разве можно курить? — сигарету об подоконник. — Боже, либо зайди наконец, либо вали… Кстати, ты зачем вообще в мою комнату ломишься?       — Это и моя комната тоже, — скороговоркой тараторит Эндрю, оглядываясь по сторонам. Сущий кошмар. Неудивительно, что Аарон всегда так ныл, когда ему приходилось контактировать с кем-то на лекциях.       Рыжий чёрт медленно переводит взгляд с Эндрю на дверной проём, затем обратно. Как будто без слов говорит проваливать, ей-богу.       — Слушай, Аарон, ты, конечно, мудак ещё тот, но…       — Я буду ходить, где хочу и когда хочу, потому что тоже тут живу, Нил, — Эндрю выпрямляет спину, стараясь скопировать высокомерную манеру брата, что вызывает лишь смех.       — Не. Нихуя ты не Аарон. Он бы никогда меня по имени не назвал.       Хорошо, он определённо не всё продумал. Остаётся только надеяться на адекватность ааронового соседа. Вдруг он сможет чем-то помочь? Как минимум, как обосноваться в этом мире, не шугаясь каждой тени.       — Он говорил, что ты псих, — выдыхает Эндрю, сдаваясь.       — Ну, отчасти он прав, — Нил пожимает плечами, — но, между нами говоря, он всё равно мудак. Заебал меня со своими проповедями.       Эндрю мнется на пороге, не зная, что делать: зайти, отрезав все пути к отступлению или бежать, сверкая пятками. Нил решает за него, спасибо ему, наверное.       — Ладно, заходи, только дверь закрой. Надеюсь, у тебя просто ебанутая семейка и ты не такой припизднутый, как твой двойник.       Что сказать, его родословной действительно не позавидует даже покойник…       — Как ты вообще узнал, что я — это не он?       — Аарон никогда здесь не появлялся? Типа, буквально, он не живет в общаге… Стоило продумать и это, гений.       Ага, как будто у него была куча времени, чтобы составить идеальный план. Сбежал, и на том спасибо. Не каждому удаётся даже малая часть всего, что он сумел пройти.       — Итак, что мы имеем. Ты брат-близнец моего соседа, который сбежал из секты и по какой-то причине решил, что университетский кампус — идеальное место, чтобы спрятаться. Чувствуешь? Это проблемы катятся на меня снежным комом, но так и быть, гасись тут, пока сможешь.       Эндрю растерянно моргает. Окей, он определенно не ожидал такой вовлеченности от постороннего человека. Почему-то именно здесь, посреди хаоса, он впервые за долгое время чувствует, что может выдохнуть. За его спиной есть кто-то, кому (относительно) не наплевать.

***

      Нил идет в сторону кампуса с такой скоростью, что только собственная гордость не позволяла назвать это бегом. Он не бежит на статистику — проклятый предмет с еще более проклятым преподавателем, который заставляет приносить с собой не только тетради, но и несколько учебников, в которых написано одно и то же разными словами. По какой-то причине преподаватель отказывается выводить информацию в презентации.       Не то чтобы Нилу это помогло бы лучше усваивать материал, скорее всего он бы точно так же игнорировал половину происходящего на занятии и жалел бы об этом по вечерам, когда наступало время делать домашнее задание, но все равно. Сейчас бы книги в сумке не били бы его по бедру своими жесткими корешками.       В любом случае, кампус с проклятой аудиторией, похожей на амфитеатр, как и время начала занятия неизбежно приближается, поэтому последний лестничный пролет на нужном этаже Нил практически перепрыгивает. Он не бежит на статистику, но проклятый преподаватель умеет держать обиды на тех, кто смеет опоздать и перебить его — естественно, невыносимо важные — речи.       Нил как раз успевает подняться по небольшим ступеням к свободному месту подальше от первого ряда, когда преподаватель недовольно откашливается и начинает рассказывать. Нил записывает только главную тему и некоторые термины, даже не пытаясь уследить за лекцией. Кто-то по соседству, на его же ряду, открывает неизвестную ему видеоигру. Кто-то через один ряд ниже его откровенно спит. Когда преподаватель спрашивает, есть ли добровольцы на решение какой-то задачи, в аудитории воцаряется тишина.       Честно, Нил бы тоже с радостью поспал. Никогда в жизни он не проклинал свои проблемы со сном так часто, как на занятиях по статистике. Он мог бы остаться в пустом общежитии и смотреть какой-нибудь матч, который он знает почти наизусть. Он мог бы потратить несколько часов, играя в обычную змейку на телефоне. Он мог бы снова попытаться проникнуть незамеченным на лекцию Кевина и отвлекать его от рассказа о событиях, о которых сам Нил никогда не слышал.       Или же Нил мог бы попытаться разобраться в том, откуда вообще взялся парень, притворяющийся Аароном.       На самом деле, у Нила очень странные представления об Аароне. Они почти не пересекаются на занятиях, и Нил даже не знает, на кого тот учится. Единственное время, когда он видит парня — это еженедельные пары по чертовой статистике, которые Аарон посещает с невероятным рвением. Даже сейчас он, как и всегда, сидит ниже Нила, но не слишком близко к преподавателю. Судя по отчаянным движениям его руки, он записывает чуть ли не каждое слово, но никогда не выходит к доске.       Он никогда не общается с другими людьми: не просит ручку, не переспрашивает неуслышанный термин и даже никак не отмечает существование Нила.       Хотя Нил не может его обвинить в этом. Как бы то ни было, он правда видит Аарона только на статистике, потому что тот с начала года ни разу не появлялся в общежитии. О его существовании Нил-то сам узнал совершенно случайно, когда увидел в документах числившихся жителей не одно, а два имени.       Аарон — это мальчик-призрак, за что Нил ему от всей души благодарен. Как минимум, ему не приходится подстраиваться под чужие привычки, тогда как Кевин сходит с ума от своих соседей. Как максимум, у Нила всегда есть возможность приютить Кевина у себя, когда соседи наконец-то доведут его до ручки.       Всегда легче делить поцелуи невзначай и пачки чипсов со странными вкусами тогда, когда точно знаешь, что твой сожитель не вернется и не нарушит вашу идиллию.       Поэтому, когда какой-то парень — «Аарон», ага, конечно, пусть он и был чертовски похож, — решил-таки вломиться в его комнату, Нил смог подумать только об одном. Как хорошо, что Кевин был не с ним.       Видимо, задремать у Нила все же получилось, потому что вместе со стуком учебника о стол преподавателя, голова Нила падает ему же на руку. Все вокруг начинают собирать сумки, а те, кто под конец уже отсчитывали минуты до конца и заранее собрали сумки, уже толпятся в дверях на выход.       Нил, вместе с такими же сонями, которые только приходят в себя, в конце концов оказывается в самом хвосте очереди, так что, когда он наконец вырывается на свободу, рядом с аудиторией он видит заметно раздраженного Кевина.       — Доброе утро, — усмехается Нил, потирая глаза. У Нила остается еще одно занятие, тогда как Кевин уже собирается домой после всего одной лекции, с которой их, похоже, даже отпустили пораньше. Еще в прошлом году у них случайно образовалась традиция — в подобные дни тот, кто был свободен, провожал второго до следующей аудитории. Таким образом, Кевин меньше времени проводит в одиночестве, а Нил чувствует меньше вины за то, что он тратит свободное время зря. Все в плюсе.       — Кому как, — отвечает Кевин и тут же обнимает Нила за плечи. Толпа все еще пытается разойтись в узком коридоре, а следующее занятие Нила должно быть в другом здании, поэтому Кевин отчаянно пытается вывести их обоих из этой суматохи.       Это практически забавно — то, как Кевин иногда ведет себя так, словно у него все под контролем в запутанных ситуациях. Словно сразу после того, как они прошмыгнут в дальний, почти пустой коридор, Кевин не продолжит прижиматься к боку Нила. Нилу даже приходится снять сумку и повесить ее на другое плечо, чтобы освободить место для Кевина.       — Я удивлен, что вы с Сетом еще не перегрызли друг другу глотки, — отмечает Нил, когда им приходится разделиться на лестнице. Он смотрит Кевину в затылок и видит, как крабик для волос держится из последних сил. Он решает избавить его от страданий и, пока они проходят по ровной части пролета, снимает крабик. Кевин тут же оборачивается, а Нил протягивает ему крабик обратно. — Ты уже сколько дней у меня не ночевал?       — Столько же, сколько Сет ночевал у своей подружки, — хмыкает Кевин и закатывает глаза. Он убирает крабик куда-то в свою сумку и поправляет волосы. — Совет им да любовь, пусть Сет останется жить у нее навсегда.       Нил смеется.       — Сет с таким не справится.       — Сто процентов.       До нужной аудитории они доходят в тишине. В какой-то момент Кевин отстраняется от бока Нила и берет его за локоть. Нил усмехается, но ничего не говорит. С теплой хваткой Кевина он даже может игнорировать синяк от книг, который уже точно образовался на его бедре.       Они останавливаются недалеко от двери, чтобы не мешать другим студентам заходить внутрь. Кевину требуется еще минутка, чтобы насытиться прикосновением Нила и наконец отпустить его на занятие.       — Тебе не стоит идти ко мне сейчас, — почти невзначай говорит Нил, опуская взгляд на ладонь Кевина, которая все еще держит его за руку. — У меня гость, или что-то вроде того.       — Чего?       — Парень, — говорит Нил, словно это что-то объясняет.       — Сосед? Аарон?       — Не-а, — тянет Нил и устало выдыхает. — В этом и проблема.       Кевин все еще ничего не понимает, и это прекрасно видно по его нахмуренным бровям и бегающим зрачкам. Ему не стоит так сильно волноваться, думает Нил. Для отвлечения Кевина всегда есть рабочая тактика, которой Нил не стесняется пользоваться; он притягивает Кевина за воротник свитера ниже и целует в щеку.       — Я потом расскажу, — говорит Нил. — Иди и пользуйся пустым общежитием, пока Сета не настиг «развод».       — Стой, — Кевин в последний раз сжимает руку Нила и говорит так смущенно, словно ему стыдно от того, что сама мысль пришла ему в голову: — Еще?       — Мило, — усмехается Нил. — Потом, Кев. Я зайду за тобой.       Так, Нил уходит на очередное ненужное занятие, пока Кевин пытается прийти в себя в потихоньку пустеющем коридоре и взять себя в руки.

***

      Через два часа Нил заходит в свое общежитие максимально тихо, словно боится напугать дикую кошку. Через дверной проем видно только его незаправленную с утра кровать, так что ему все-таки приходится полностью зайти внутрь, чтобы попытаться найти парня, появившегося прошлым утром.       Парня. Эндрю. Если он не врет, у их с Аароном родителей вообще нет фантазии.       Но Эндрю не оказывается в спальне. Напротив кровати Нила стоит такая же пустая, необжитая кровать, а единственным признаком того, что ей кто-то впервые воспользовался, были едва заметные складки на покрывале.       Когда Нил осматривает всю комнату, он замечает, что окно закрыто. Нил всегда оставляет окно нараспашку, чтобы задержать в комнате хоть какую-то прохладу.       С одной стороны, Эндрю мог уйти куда угодно, но с другой, это было бы откровенно тупо. Каким бы странным ни был его план «побега», он должен был понимать, что без ключа — нормального ключа, — обратно в общежитие он не попадет, а вламываться средь бела дня, пусть и во время занятий — не самая лучшая идея.       Он должен быть внутри. Единственной закрытой комнатой остается ванная, которая, строго говоря, тоже обычно открыта.       Нил громко стучит в дверь и дергает ручку, но не пытается открыть. Судя по звуку, Эндрю закрылся на замок, а ломать слабые двери общежития Нилу пока не хочется. За причинение вреда имуществу, вроде бы, полагается штраф. Нилу вспоминается что-то подобное в строках договора.       В ванной стоит абсолютная тишина, поэтому Нил пробует последний раз:       — Эндрю?       Наконец, за дверью появляются звуки: Нил слышит сумбурные пару слов, которые он с почти полной уверенностью может назвать ругательствами. Он слышит шаги и несколько неудачных попыток открыть замок до того, как перед ним появляется блондинистая макушка.       — Ты все еще здесь, — за неимением других слов выдает Нил.       — Вау, — с каменным лицом отвечает Эндрю. — Невероятная проницательность.       — Стараюсь.       Нил уходит с прохода и дает Эндрю зайти в спальню. Пока тот проходит мимо, он замечает, что с кончиков волос Эндрю перед ушами капает вода. Скорее всего, тот только что проснулся. В пустом общежитии, в абсолютной тишине. Нил даже позавидовал ему.       Мы ценим лишь тогда, когда потеряем, или как там говорится.       Эндрю садится на край все еще заправленной кровати и начинает разглаживать складки. От него так и разит непоколебимостью, но из-за того, как Эндрю не поднимает глаза на Нила, он начинает сомневаться в ее искренности.       Нил делает шаг вперед, и голова Эндрю тут же подрывается вверх. Он сверлит его взглядом, пока Нил вопросительно приподнимает брови. Нил снова идет вперед. Чем ближе подходит Нил, тем сильнее сужаются глаза Эндрю.       Нилу все проще представить на месте — и так небольшого, — парня дикого, облезлого кота. Он пытается не засмеяться от такой мысли.       Но Эндрю и правда заметно напряжен, натянут, как струна, готовая разорваться, поэтому когда Нил наконец садится на кровать напротив, он опирается на руки и откидывается назад.       — Итак… — Эндрю все еще сверлит его взглядом, и Нил не может не ответить тем же, — секта.       Эндрю хмыкает.       — Какая секта?       — Твоя секта.       — Нет никакой моей секты, — Эндрю процеживает сквозь зубы, словно ему тяжело произнести само слово. — Просто… неблагоприятные семейные обстоятельства.       — Ага, конечно, — Нил закатывает глаза, но Эндрю не сводит с него взгляд. Он же точно шутит. Он обязан шутить. Не то чтобы у Эндрю самое шутливое лицо, но у каждого есть скрытые таланты, верно?       — Твой брат так не думает, — продолжает Нил. — Ты бы знал, как он восхваляет вашу семейку. Подзаебал уже, если честно.       — Я знаю.       — Правда что ли?       Они молчат, пока Эндрю продолжает смотреть на Нила. С паузой в разговоре тот замечает, что Эндрю перестал смотреть ему в глаза — он осматривает руки, торс, ноги, словно ищет какой-то спрятанный предмет или еще не совершенный поступок. Ищет боль, предполагает Нил.       Звучит не слишком смешно, но и не так нереалистично. Правда горчит на языке у Нила.       — Каждый раз, когда я говорю хоть слово Аарону про его семью, мне кажется, что еще чуть-чуть — и он выльет на меня ушат святой воды. — Нил не может избавить свой тон от подозрения, так что фраза почти звучит как обвинение. — Может, ты все же религиозный фанатик под прикрытием?       — Ты вроде говорил, что Аарон здесь не живет? — бросает в ответ Эндрю.       Нил пожимает плечами.       — Туше.       Они снова замолкают, и Нил пользуется случаем, чтобы повернуться к окну. Там, снаружи, поют птицы, хотя ни одной не видно. Солнце потихоньку спускается с зенита, а на улице намного сильнее слышно студентов, которые на сегодня заканчивают учиться.       Нил вспоминает о Кевине, который сейчас точно залипает в какой-то невыносимо интересный исторический подкаст. Он буквально может увидеть эту картину перед глазами: Кевин, который сидит на кровати, притянув ноги к груди, и смотрит на каждую малейшую картинку, которую показывает лектор на ноутбуке перед ним. Нил не раз наблюдал за таким Кевином; он прекрасно знает, что Кевин знает, когда Нил на него смотрит.       Так же, как и сейчас Нил знает, что смотрят на него.       — Если ты не религиозный фанатик, значит ты жертва религиозных фанатиков. У секты как раз примерно такое определение, — Нил кивает в сторону Эндрю. — Религиозные фанатики, которые ищут себе жертв.       — Я не жертва, — Эндрю огрызается, и вот, снова картинка дикого, облезлого, скалящегося кота. — Не всем везет с замечательными семьями, между прочим.       — Я знаю, — Нил повторяет прошлые слова Эндрю.       Он встает и, когда Эндрю снова вжимается сам в себя, устало вздыхает. Он тихо стонет, пока потягивается, и направляется обратно к двери.       — Кстати, ты встретишь Кевина, — говорит он и наклоняется к сброшенной сумке, чтобы найти ключи. Однажды он перестанет кидать их, куда попало, но явно не сегодня.       — Кто такой Кевин, — Эндрю едва спрашивает, его слова больше похожи на требование.       Нил мычит, словно в раздумьях.       — Не твое дело, — наконец выдает Нил с небольшой усмешкой. — Мой бойфренд, наверное.       Эндрю в ответ поднимает бровь. Нил понимает, как глупо это прозвучало.       — Его слова, не мои.       И снова Эндрю начинает разглядывать Нила, словно в его словах была сокрыта великая тайна.       — То есть ты — его бойфренд, но он — не твой бойфренд? — Эндрю хмыкает: — Есть кто-то на стороне?       Нил тут же меняется в лице и, развернувшись к Эндрю лицом с ключами в руках, тихо, сурово и так, словно пытается запугать трехлетнего ребенка, выдает:       — За словами следи.       И выходит из комнаты, хлопнув дверью явно сильнее положенного.

***

      Нил застает Кевина примерно в том же состоянии, как он и представлял; единственное отличие — парень не сидит с коленями у груди, а лежит на спине и держит ноутбук на животе. Нил постоянно заходит к Кевину без особого предупреждения, и каждый раз Кевин все равно раздраженно вскакивает, думая, что возвращается его сосед. Каждый раз Нил над ним подшучивает, и каждый раз все заканчивается поцелуями-извинениями.       Но в этот раз Кевин не подскакивает. Услышав скрип открывающейся двери, он тут же снимает наушники и смотрит на Нила. Тот не заходит в комнату, остается в дверях — им все равно уходить обратно, а оставлять Эндрю одного совсем не кажется хорошей идеей.       — Пойдем? — Нил кивает в сторону выхода.       Кевин сомневается, но все равно откладывает ноутбук и встает с кровати.       — Куда?       — Ко мне, — говорит Нил. — Встретишь гостя. Сомневаюсь, что мы от него скоро избавимся.       — Мы? — Кевин хмыкает, но идет с Нилом. Словно могло быть иначе.       По дороге Нил кратко пересказывает произошедшее. Странное, практически киношное утро и еще более киношные обстоятельства Эндрю. Кевин изредка кивает или задает короткие вопросы, но в конце концов, прямо рядом с дверью в комнату Нила, Кевин останавливается и спрашивает:       — Почему ты не сказал мне раньше? Вчера?       Нил вздыхает с небольшой, извиняющейся улыбкой.       — Какой-то тип вломился ко мне в комнату, Кев, — тихо говорит он. — По какой бы причине он это ни сделал, я бы не подпустил тебя к нему, пока не убедился в его безопасности.       — То есть сейчас ты в этом убежден?       — Более или менее, — Нил пожимает плечами и открывает дверь.       Он быстро осматривает комнату и пропускает Кевина вперед, закрывая за собой дверь на замок. В этот раз Эндрю был на виду: сидел на той же кровати, на тех же заправленных простынях и крутит в руках непонятно откуда взятый канцелярский нож.       — Эндрю, — Нил старается быть краток и кивает в сторону Кевина. — Кевин.       — Значит, — Эндрю поднимает взгляд на них двоих, словно его плечи не напряглись от одного щелчка двери. Хотя, может, он просто так и не расслаблялся, — это не-бойфренд?       Брови Кевина взлетают вверх до того, как Нил успевает ответить.       — Извини?!       — Ты мудак, — бормочет Нил и драматично поворачивается к Кевину: — Да, Кев, забыл предупредить: он мудак.       — Да неужели?       — Абсолютно, — Нил кивает с притворной серьезностью, — точная копия своего брата.       — Я думал, — отвечает Эндрю с настолько же притворным спокойствием, хотя костяшки его пальцев белеют вокруг ножа, — мы здесь следим за словами?       Нил сжимает губы и уходит к двери, чтобы забрать и разобрать сумку. Проходит всего несколько секунд, но, когда он возвращается, Кевин уже не стоит в полунепонимании-полушоке, а сидит на кровати Нила. Он нервничает, это очевидно: уголки его губ подрагивают, а взгляд мечется между самим Эндрю и ножом у него в руке.       Кевин не знает, какого это — сжимать последнюю, глупую надежду в руках, не знает, что в этот момент происходит в голове у человека, а незнание, как говорится, порождает страх. Особенно когда результатом незнания может быть колото-резаная травма.       Кевин слишком нетронутый, чтобы быть на конце чужого лезвия, и Нил почти бросает книги в руках, чтобы встать между ним и Эндрю — он мог ошибиться, он знает этого парня полтора дня, он вломился в его едва заполученный дом, — но Эндрю сначала опускает лезвие, а потом медленно кладет его на тумбочку рядом с кроватью.       Вместе с легким стуком невидимая струна, создающая напряжение во всей комнате, разрывается.       — Как ты сбежал? — спрашивает Кевин, и это, наверное, самый безопасный вопрос из тех, которые его интересуют.       — Видишь ли, у нас с братцем одинаковое лицо, — Эндрю крутит пальцем, указывая на себя.       — Это-то понятно, — Кевин вздыхает почти раздраженно, — но вас двое. Сам Аарон никуда же не делся.       — Аарон дома, — слишком быстро говорит Эндрю. — Как и всегда.       — Разве родители не могут различать своих близнецов? Они знают вас с рождения. Вы очень похожи, но вы не клоны.       Эндрю молча отводит взгляд.       — Для них — клоны, — Эндрю сглатывает и хмурится, словно пытается подобрать слова. — Этим людям наплевать на все, пока дело не касается святой воли и прочей херни.       — Все-таки не религиозный фанатик? — отзывается Нил, убирая последнюю книгу в небольшой стеллаж. В ближайшую неделю он к ней даже не прикоснется.       — Все-таки дошло? — копирует Эндрю.       Нил огрызается и садится рядом с Кевином. Тот снова прижимается к его боку — Нил не уверен, это остатки волнения, рефлекторный поиск родного тепла или какая-то неизвестная смесь и того, и другого.       — Эндрю, — начинает Нил, в этот раз по-настоящему серьезно, — у тебя вообще есть план? Что будет, если они узнают?       — Когда, — исправляет Эндрю. — Когда узнают. Это лишь вопрос времени.       Он тихо вздыхает и его взгляд возвращается к канцелярскому ножу на тумбочке.       — И тогда все. Финита ля комедия.       После этого и до конца дня они почти не говорят — только Нил и Кевин обмениваются парой коротких фраз. Бóльшую часть времени они проводят на кровати Нила, свернувшись друг рядом с другом и смотря какой-то бессмысленный сериал в наушниках. Эндрю поднимается с кровати лишь раз, поздно вечером: он уходит в душ.       Пока он моется, Кевин прощается с Нилом и целует его в щеку, словно они не увидятся на следующий день. Он быстро осматривает Нила — его взгляд, его выражение лица, — и пытается оценить его состояние перед тем, как с опущенными плечами просто пожелать ему удачи.       Нил закрывает за ним дверь и смотрит на запертую дверь в ванную. Он выучил свой урок; он отворачивается и уходит к своему шкафу. Он достает самую нейтральную и незаношенную футболку, которая у него есть — перед этим проверив, не принадлежала ли она изначально Кевину, — и штаны на резинке, которые он перестал носить еще зимой. Он старается сложить одежду максимально ровно, но в конце концов сдается и кладет ее так, как есть, на кровать напротив.       Вода в душе продолжает шуметь, поэтому Нил быстро переодевается и залезает под собственное одеяло. Он выключает свет, надеясь, что Эндрю хватит света из ванной и от уличных фонарей, видимых из окна. Он прижимается спиной к стене и позволяет себе уснуть только тогда, когда видит, как Эндрю забрал вещи.

***

      К чему его точно жизнь не готовила, так это к тому, что после побега он не драпанёт со всех ног куда подальше, — в Мексику, например, кто знает, — а останется в Пальметто. В месте, куда Аарон ходит каждый чёртов день; в месте, к которому у Лютера есть прямой доступ (и, скорее всего, связи, иначе как бы он контролировал каждый ааронов шаг и отчитывал его за малейшее отступление от правил). Это даже не бред сумасшедшего, а что-то на ступень выше.       Хорошо, разобрались, да, у него не всё в порядке с головой. Второй вопрос на повестке дня: зачем обычным студентам портить себе жизнь, связывая его странную историю с повседневной жизнью нормальных людей? То есть, не то чтобы он был ненормальным, скорее, его просто воспитывали по-другому, но в любом случае.       Честно говоря, ни Нил, ни этот его Кевин не похожи на людей, которым небезразличны чужие проблемы. Они скорее похожи на тех, кто предпочитает жить в своём пузыре, хотя, бога ради, кто бы судил. Эндрю вообще не имеет представления о том, что такое «норма». Здесь она выглядит как мимолётные взгляды, небрежные прикосновения и явное заботливое отношение друг к другу.       Эндрю к этому непривычен. В коммуне не было места нежности — только долг, послушание и страх. Даже Аарон, несмотря на образцовое поведение, ни разу не обнял его. Они спали в одной комнате, но это было пределом. Сначала дядя даже хотел разделить их. Наверное, чтобы лучше контролировать. Эндрю думал, что так живут все.       Теперь у него начинают появляться сомнения.       Утром он просыпается от звука открывающейся двери. Нил вернулся, судя по всему, с пробежки. Эндрю приметил, что у него есть привычка выбрасывать адреналин в беге.       Нил бросает на Эндрю беглый взгляд, кивает и направляется в душ. Никаких «доброго утра», никаких лишних вопросов. Это, как ни странно, облегчает жизнь. Через час приходит Кевин. Они с Нилом тихо переговариваются у окна, полагая, что Эндрю ещё спит.       Но он не спит.       — Тебе не кажется, что он опасен?       — Кев, он сбежал из секты. Он напуган, это нормальная реакция.       Эндрю делает вид, что переворачивается на другой бок. Он не хочет быть причиной их споров. Ему и так кажется, что он — обуза. Может, ему вообще не стоило сюда приходить. Может быть, ему стоило остаться дома, под присмотром.       Когда он наконец решает «проснуться», Нил и Кевин уже уходят на занятия. Ему бы тоже хотелось понять, что значит учиться и быть свободным, но только полный идиот высунулся бы отсюда в его ситуации. Не зная, чем заняться, он пролистывает учебники, разбросанные по кровати Нила, и отмечает про себя, что тот, наверное, торопился, когда уходил.       В коммуне ничего подобного не было. Там учили только тому, что соответствовало доктрине: цитатам, переписанным сотни раз, пению псалмов, искусству притворяться верующим. Эндрю не знает, что такое нормальное образование. Он знает только свою Библию, искаженную и переписанную под лютеровские догмы. Он закрывает учебник и откладывает его в сторону. Ему здесь вообще не место, но по какой-то причине Нил и Кевин решили иначе.       В комнате тихо. На часах половина одиннадцатого. Внизу студенты-прогульщики бродят парами, смеются, что-то обсуждают. Они выглядят так, будто их жизнь проста. Как у Аарона. Честно говоря, Эндрю завидует ему.       Когда Нил возвращается, уже почти два часа. Эндрю все это время не спал, но тихо лежал, едва дыша. Он думал, что Кевин тоже придет, но его здесь нет. Нил не включает свет; ставит сумку на пол и садится за стол. Он перебирает какие-то листы; что-то записывает. У Эндрю создаётся впечатление, что о нем совсем забыли.       — Расслабь булки, — тихо говорит Нил, не глядя на него. — Ты слишком напряжен. Нет причин бояться чего-то здесь.       Эндрю цокает, переводя фокус внимания на рыжее недоразумение.       — Легко говорить, когда на твоей спине нет мишени.       — Легко говорить, ничего не зная обо мне, — парирует Нил, вертя карандаш между пальцами, словно фокусник. — Ты мог уйти, но остался. Я не держу тебя силой.       Эндрю с трудом сглатывает, потому что Нил прав. Эта мысль мелькнула у него в голове где-то между непривычной рутиной и его сомнениями. Он мог уйти. Он мог выскользнуть через окно или даже дверь, угнать машину и исчезнуть навсегда. Но он этого не сделал.       — Я не знаю, куда идти, — вырывается у него вопреки его воле, и Эндрю тут же начинает ненавидеть себя за эту слабость. — Это не выбор, чёрт возьми.       Нил раскручивается на стуле, поворачиваясь к нему. Явно хочет сказать что-то остроумное, но язык опережает его, не давая сформулировать мысли. Что, кстати, не мешает Эндрю заметить, что Нил выглядит… знакомо успокаивающе.       — Конечно, нет. Тебя вышвырнуло из замкнутого мира в место, где ты ничего не понимаешь. Никто не предупреждал тебя, что здесь всё будет по-другому.       Остаток дня проходит в напряженной, но не враждебной тишине. Кевин появляется только вечером — с тремя пакетами еды и с таким видом, будто всю дорогу он боролся с желанием бросить всё и вернуться в общежитие.       Они выходят в коридор, оставляя дверь приоткрытой — не настолько, чтобы можно было подслушать, но достаточно, чтобы Эндрю понял: они не скрывают от него ничего специально. Они просто привыкли быть вдвоём, а он… нерешенная переменная.       Он завидует этой гармонии, которая, как ему кажется, всегда останется для него недостижимой. Его учили только подчиняться. Перед сном Кевин садится в углу комнаты и что-то увлеченно записывает, Нил уже спит — или притворяется, что спит, — потому что его дыхание ровное.       Эндрю не акцентирует внимание на том, что Кевин никуда не уходит. Это их дом с их правилами, куда он вторгся по счастливой случайности. Он думает о том, что завтра ему снова придется играть роль: притворяться, что он знает, как жить в этом мире. Он не обманывает себя, это будет тяжело.       — Ты думаешь слишком громко, — полушёпотом говорит Кевин, и Эндрю сначала даже не осознает, что тот обращается к нему. — Я здесь не потому, что не доверяю тебе, Нил доверяет, и этого мне достаточно, а просто потому, что к этому привык.       Слова Кевина повисают в воздухе, тяжёлые и неожиданно честные. Эндрю мог бы съязвить, но эти люди добровольно ввязываются в передрягу, в которой ничего не смыслят. Он должен быть благодарен хотя бы за это. И, ну, наверное, за крышу над головой. И безопасность, если они не соврали.       — Ты странный, — наконец выдавливает он из себя, когда тишина становится почти невыносимой. — Вы оба.       — Сказал бывший сектант.       Эндрю сжимает челюсти. В некотором смысле это правда. Ужасно, жестоко — но, чёрт возьми, так оно и есть. От этого не становится легче. В коммуне за каждую услугу приходилось платить. А здесь… здесь он ничего не дал. Ни слова верности, ни клятвы, ни даже слова благодарности. И все же они все равно оставили его.       — Если ты ждешь от меня чего-то взамен, мне нечего тебе предложить.       — Я не жду, — спокойно отвечает Кевин. — Просто знаю, что мы — всё, что у тебя есть. А ещё ты абсолютно не знаешь, что делать дальше.       Эндрю думал, что после побега весь мир станет его врагом, и считал это самым страшным. Сейчас же, лёжа на общажной кровати в комнате с двумя почти незнакомцами, он понимает, что самое страшное — это когда кто-то заботится о тебе без всякой причины.       Он не знает, как на это реагировать.       Эндрю хочет съязвить, чтобы разрушить эту неловкую искренность, но слова застревают у него в горле, и вместо этого он спрашивает:       — Почему ты так уверен, что со мной не будет проблем?       Кевин поворачивается к нему всем корпусом, отложив все дела на потом, и поправляет:       — Я этого не говорил.       — Нет? — Эндрю хмурится, толком не осознавая, что от него хотят.       Нил, до этого момента притворявшийся спящим, переворачивается на бок и смотрит на него. В полумраке комнаты его глаза кажутся почти чёрными; морской бездной, утягивающей на дно. Ого.       Эндрю откидывается назад, невольно скользя взором по напряженной линии подбородка Кевина, затем останавливается на Ниле. Тот, как всегда, внимательно наблюдает за происходящим. В этой тишине, полной недосказанности, Эндрю чувствует себя загнанным в угол, в который загнал себя сам.

***

      Вопреки чьим-либо ожиданиям, у Кевина, Нила и Эндрю получается найти баланс, на котором строится их рутина. Полноценная, практически ежедневная рутина, словно Эндрю и правда всегда жил вместе с Нилом, и правда ходил с ними в один университет и страдал от тех же проблем. Словно его не растили в секте, чье существование он до сих пор не может полноценно принять.       Все возвращается на круги своя, кроме одной детали — Нил больше не может спокойно смотреть на Аарона.       Нил не понимает, почему в его груди что-то сжимается каждый раз, когда он замечает парня на статистике. Они стали контактировать еще меньше; не то чтобы до этого Аарон сильно хотел общаться с Нилом, а сейчас Нил вообще играет с ним в прятки.       Точнее, не так. Нил не должен прятаться от Аарона — он должен прятать Эндрю. Это очень непросто, особенно когда параллельно с этим он также пытается донести до парня, что нет, промывать мозги детям с рождения, и отрезать их от внешнего мира, и использовать всевозможные методы контроля — это сектантское поведение; и когда Кевин старается научить Эндрю жить в реальном мире.       Им приходится быть аккуратными практически всегда. Пусть Эндрю и говорит, что в их коммуне чрезвычайно строгие правила по поводу местоположения, и каждый член находится в рамках коммуны практически 24/7, он также рассказал о том, что его дядя является неофициальной главой. После этого, зная, что каждый человек в этой секте точно знает как выглядит «прилежный» Аарон, Нил не может перестать оборачиваться каждый раз, когда Кевин просто зовет Эндрю с собой в магазин.       Если Аарону расширили клетку за хорошее поведение, значит кто-то другой может получить такую привилегию. Неизвестно, что было бы хуже — если бы Эндрю засек какой-то неизвестный член секты или собственный брат.       Как бы часто Кевин не называл Нила параноиком, у них все-таки появляется рутина. Каждый день они делают что-то как «нормальные люди». Все начинается, неудивительно, с экси, когда Кевин и Нил узнают, что у всей коммуны есть короткий список разрешенных каналов, на которых, естественно, не крутят ни одной спортивной программы. Они показывают пару, на их взгляд, самых интересных матчей за последнее время, а когда терпению Эндрю приходит конец, они переключаются на что-то более известное.       Когда они не сидят дома, они выбираются куда-то. Никаких развлекательных центров, музеев или прочего — Нил настаивает на том, что в людных местах слишком высок риск попасться на глаза кому-то, кто знает Эндрю, особенно когда внешность у него не такая уж и незаметная.       Они ходят за продуктами, в небольшие скверы, однажды — даже на почту. Инициатором, как ни странно, всегда является Нил. Для него скоро начнутся экзамены, а для Кевина — защита дипломной работы, поэтому каждому из них в какой-то момент надо просто отвлечься и заняться чем-то помимо учебы. Так получается, что именно скука Нила берет верх быстрее, когда дело касается учебы.       Под грузом академической нагрузки и постоянным напоминанием от Кевина, что Нилу нужен хороший средний балл, а Эндрю — шанс выбраться куда-то, где можно спокойно провести время, все трое оказываются в университетской библиотеке.       По словам Эндрю, Аарон никогда здесь не задерживается; за его расписанием пристально следят, и едва ли он возвращается домой позже положенного. Здесь должно быть относительно безопасно, особенно когда вокруг них такие же студенты. Кевин тут же пропадает где-то рядом со стеллажами, посвященными европейской истории, а Нил не без ярких ругательств вытаскивает потрепанные учебники из сумки.       Эндрю садится напротив него. Нил может чувствовать, как в его затылке пытаются прожечь дырку взглядом, пока он пытается вникнуть в формулы на бумаге. Он чертовски скучает по временам, когда в математике еще были цифры.       Эндрю переводит с него взгляд только тогда, когда рядом садится Кевин. Он со стуком ставит на стол стопку книг разной степени старости, и, игнорируя «Эй!» от Нила, двигает учебники, чтобы разложить собственные книги. Одна из них, самая тяжелая, оказывается перед Эндрю. Тот, видимо, считая, что неизвестная книга интереснее, чем затылок Нила, открывает ее на случайной странице.       — О чем читаешь? — скучающим голосом спрашивает он.       — Французская революция, — отвечает Кевин, пытаясь уместить на столе еще и свой ноутбук, — не та самая, 1848 года.       — Не слишком похоже на Францию, — Эндрю пролистывает несколько страниц.       Кевин наклоняется к нему ближе, почти касаясь подбородком плеча, чтобы заглянуть в книгу. Нил видит, как Эндрю весь словно вжимается в стул. Все попытки сфокусироваться на буквах и законах тут же превращаются в пепел, когда Кевин заправляет прядь волос за ухо и с нахмуренным бровями вчитывается в текст. Все еще в полном напряжении, Эндрю поглядывает на Кевина.       Нил очень ценит свою наблюдательность. Сейчас она помогает ему заметить, что Эндрю даже не моргает.       — Я не эксперт, но, — Эндрю отдает книгу Кевину, который тут же переворачивает ее обложкой вверх, — больше похоже на немецкий.       — Европейская литература первой половины XVIII века в оригинале, — читает Кевин с обложки и пожимает плечами. — Это рекомендация от профессора. Не знаю, может там есть какие-то заметки французов о революции. Это не самая большая проблема сейчас.       Кевин снова отворачивается к книгам, в которых, по всей видимости, содержится самая большая проблема, и, уже сдавшись, параллельно старается балансировать ноутбук на коленях. Как только издается звук клавиш, Эндрю выдыхает и хмурится. Нил не сводит с него глаз.       — Тебе тоже стоит почитать что-то, — предлагает он.       — У меня нет экзаменов, — Эндрю практически выплевывает последнее слово, но не перестает хмуриться.       — Поздравляю, зависть присутствует, — усмехается Нил. — Здесь есть не только учебные материалы. Можешь поискать какие-то сказки.       — Сказки? — Эндрю поднимает брови, а Нил пожимает плечами. Чувствуя, что Эндрю так и не сводит с него взгляд, Нил возвращается к своим формулам. Как только слова начинают снова иметь хоть какой-то смысл, Нил слышит скрип отодвигающегося стула. Он поднимает глаза, но Эндрю уже уходит.       Когда Нил отрывает взгляд от его спины, он встречает встревоженный взгляд Кевина. Он старается прочесть в нем что-то: это легче, чем кажется, особенно когда Кевин не пытается ничего скрывать. Он быстро замечает непонимание и легкую тревогу, и вскоре понимает, что и в его взгляде, видимо, отражаются те же чувства.       — С ним все будет хорошо, — тихо бормочет Кевин, — да?

***

      Эндрю возвращается с небольшой книжкой в руках, и, как только он подходит к столу, Кевин и Нил тут же бросают свои дела и переводят все внимание на него.       — Что? — Эндрю садится на то же место, рядом с Кевином. — Я принес что-то почитать.       Пока Кевин выдыхает — более очевидно, чем он надеялся, — Нил замечает обложку книги Эндрю. Рапунцель, братья Гримм.       — Сказки? — он снова усмехается.       Эндрю закатывает глаза и открывает первую страницу.       — Как-то не удавалось прочитать.       — Да, мне тоже.       Эндрю поднимает удивленный взгляд, но не успевает ничего сказать перед тем, как Кевин говорит:       — Это одна из самых нетрагичных сказок у них, — отмечает он. — Хотя бы никого не пытаются убить.       — Спойлеры, — Нил шуточно ругает его.       Кевин поднимает невозмутимый взгляд и на одном дыхании выдает:       — Колдунья отрезает девочке волосы, выгоняет из дома и ослепляет ее парня, в конце они все равно находят друг друга, — и, после того как Нил цыкает: — И жили они долго и счастливо.       — Ауч, — говорит Эндрю, — теперь нет смысла читать.       Но в ближайшие несколько минут он все равно не отрывается от книги. Когда Нил наконец-то разбирается в значении первой формулы, оказывается, что книга Эндрю оказалась сборником выборочных европейских сказок и на каждую из них у Эндрю имеется ловкий комментарий. Иногда он говорит что-то неконкретное, вроде саркастичного «вау», а иногда заставляет Кевина и Нила отвлечься, чтобы выслушать все его мысли по поводу пары страниц одной сказки.       Где-то в середине книги Эндрю останавливается и молчит слишком долго, из-за чего Нил осторожно поднимает на него взгляд. Эндрю хмурится и словно перечитывает одну и ту же строку несколько раз — какой бы медленной не могла бы быть скорость его чтения, просто невозможно задерживаться на одной странице так долго. Когда подозрительную тишину замечает Кевин, Эндрю уже тихо усмехается и бормочет себе под нос:       — О, Лютеру это точно бы не понравилось.       — Что там? — Кевин заглядывает в книжку через плечо Эндрю, и Нилу почти хочется его остановить — Эндрю явно некомфортно, когда кто-то даже невзначай касается его, — но Кевин осмотрительно держит дистанцию.       — «Многие критики соглашаются в том, что «Русалка» Андерсена является любовным посланием к его другу, Эдварду Коллину», — Кевин читает сноску. — О, я не знал. А в чем проблема?       — Кевин, религиозная секта, — напоминает Нил.       — Хватит, — отрезает Эндрю, после чего Кевин только поджимает губы. Несмотря на все еще открытые учебники по истории, все еще не разобранный материал по математике и практически театрально лежащую на столе книгу, никто из них не возвращается к тому, что делал раньше.       Спустя несколько мгновений молчания, Кевин пытается первым:       — Эндрю? — это даже не вопрос, а невзначай протянутая рука. Мол, тебе не нужно переступать через себя и начинать разговор; если ты хочешь поговорить, он уже начат, если нет — тебя никто ни о чем не просил.       И вход, и выход.       Нежный, нежный Кевин. Нил не представляет, как в этом яростном мире Кевин продолжает быть таким нежным.       И эта нежность, как ни странно, работает и на Эндрю.       — У меня был… родственник, — начинает он, все еще смотря на злосчастную сноску. — Ему нравился мальчик. Лютер был его отцом, и ему это не понравилось.       И Нил, и Кевин слишком хорошо слышат прошедшее время в его словах. Но конец разговора становится настолько ощутимым, что Нил практически уверен, что он может коснуться точки в конце предложения. Но раз Кевин смог разговорить этого чуть менее дикого, но все такого же боязливого кота, Нил не может упустить этот шанс.       — И что с ним стало?       — Кто знает, — Эндрю пожимает плечами. — Он больше не в коммуне.       Кто-то мог бы подумать, что, покинув секту, любой человек должен стать счастливее; слова Эндрю подразумевали другое. Что-то более жестокое, что-то более тоскливое.       Он не был просто родственником.       — Он был близким для тебя? — спрашивает Нил, но Эндрю его игнорирует. Нил понимает намек и не собирается быть жадным. Они и так узнали об Эндрю больше, чем он планировал рассказать.       Но Кевин, видимо, считает иначе:       — Как его звали?       Нежный, нежный Кевин.       — Ники.       Нежный, нежный Кевин, собирающий сломанного мальчика по кусочкам, как пазл. Что бы Нил ни думал, эта картина слишком знакома, пусть и немного чудна — он раньше не думал о том, как это выглядит со стороны.       Все трое возвращаются к своим делам, в этот раз — молча, даже без комментариев Эндрю. Нил успевает разобрать целых три темы и даже решить одну тренировочную задачу. Кевин переходит от одного учебника к следующему.       Вскоре в библиотеке становится чуть громче, чем до этого. Нил смотрит на часы на стене и понимает, что недавно закончилось занятие, так что, видимо, просто больше студентов решили продолжить заниматься уже здесь.       Его взгляд неизбежно пробегается по спокойным силуэтам Кевина и Эндрю, но цепляется он не за них. Ровно между их плечами, в этом небольшом пространстве, Нил замечает Аарона.       Того самого Аарона, который должен быть приличным сектантским мальчиком и не покидать пределы коммуны. Того самого Аарона, который ни за что не должен пересечься с Эндрю.       — Нам нужно уйти, — быстро бормочет он и начинает убирать свои вещи в сумку.       — Чего? — Кевин поднимает голову. — Что случилось?       — Не оборачивайтесь, — предупреждает Нил. — За вами Аарон.       Конечно, оба парня оборачиваются.       Нил чертыхается и едва удерживает себя от того, чтобы вскинуть руки.       — Просто, — выдыхает он, — собирайтесь и уходим.       — Он на пути к двери, — Эндрю наконец отводит взгляд от брата.       — Тогда мы отвлечем его, — Кевин берет пример с Нила и тоже начинает собирать свои книги, но делает это намного более нервно.       — И как же?       — Легко, — отвечает Нил. Он встает из-за стола и закидывает сумку на плечо. — Мы поцелуемся.       Пока Кевин хмурится, а Эндрю выглядит скорее ошарашенно, чем решительно, Нил начинает стучать ногой по полу. Вскоре парни наконец понимают намек и встают вслед за ним.       Как бы контринтуитивно это ни было, Нил сдвигается так, чтобы Кевин с Эндрю были впереди. Когда они проходят мимо Аарона, тот почти собирается обернуться, видимо, все-таки краем глаза заметив знакомое лицо; но Нил хватает Кевина за запястье и притягивает к себе.       Между их губами остается лишь пару сантиметров, когда Нил понимает, что вместе с Кевином остановился и Эндрю — придурок, — так что он старается его оттолкнуть в сторону двери. За мгновение до того, как Аарон все же поворачивается, Эндрю все же сбегает в дверной проем, а Кевин и Нил наконец целуются.       — Иу, — слишком громко для библиотеки говорит Аарон. — Надеюсь, вы не занимаетесь этим у меня на кровати.       — У тебя на кровати? — усмехается Нил, в глубине души надеясь, что Эндрю не решит проверить, почему он с Кевином задерживаются. — С каких пор ты там живешь?       — Я подписал документы, — бормочет Аарон, отвернувшись, но не заканчивая разговор. — Я просто предпочитаю не жить в общей помойке.       — Конечно, у мамы под юбкой приятнее.       Аарон заметно напрягается.       — Приятнее жить рядом с людьми, которые знают, как положено жить, и которые могут помочь в любой проблеме.       — Например? Когда Боженька отвернулся от тебя?       Видимо, эти слова слишком сильно задевают Аарона, потому что он тут же поворачивается обратно и, громко стуча ботинками по полу, подходит к Нилу и Кевину. Нил видит, как Кевин нервно поглядывает на дверь, и рефлекторно заслоняет его собой; как минимум, для того, чтобы Аарон не проследил за его взглядом, как максимум — чтобы защитить Кевина от праведной ярости.       — Господь не отвернулся от меня, — Аарон выдавливает каждое слово. — И он бы не отвернулся от тебя, если бы ты имел хоть каплю совести и уважения к Нему. Может, у тебя бы не было столько проблем, если бы ты произнес хоть одно слово в Его честь.       Нил молчит, но сильнее сжимает руку Кевина. Их общение с Аароном никогда не заходило дальше непрошеных проповедей после пар, и тем более никогда не доходило до разговоров по душам.       — Что, думал ты один тут самый умный? Думал, только ты можешь понимать что-то о людях?       — Боженька тебе помог? — несмотря на обостряющуюся обстановку, Нил не смог сдержать очередной усмешки.       — Да, — холодно произнес Аарон. — И, если у тебя хватит мозгов перестать портить жизнь твоему парню, Он сможет помочь и ему. Видит Бог, у него, в отличие от некоторых, еще есть шанс.       Так держать, Нил, ты прекрасно справляешься, а теперь пора придумать, как ты выберешься из дерьма, в которое запрыгнул сам. Так еще и затащил Кевина.       К их счастью, на помощь приходит раздраженная библиотекарша — в порыве разговора они не замечали, как им делали замечания по поводу громкости, и сейчас она наконец идет по их душу. Как только она начинает долгий выговор, Аарон тут же послушно встает по струнке и практически не дышит, а Кевин быстро бормочет тихое «извините» и вытаскивает Нила за собой.       Они встречают Эндрю сразу за дверью. Он не заглядывал внутрь, но наверняка что-то слышал, судя по его сведенным к переносице бровям.       Втроем, они возвращаются в общежитие Нила в тишине. Кевин даже не думает уйти к себе; он заходит в комнату первым, и только через некоторое время Нил понимает, что это был его собственный, незаметный способ защиты — на случай, если впервые в жизни Аарон решится остаться в общежитии.       Нежный, нежный Кевин.       Как бы то ни было, Аарона в общежитии не оказывается. Не сговариваясь, все трое решают лечь спать раньше. В этот раз Нил спит у края, чувствуя на своем животе вес руки Кевина и повернувшись лицом к Эндрю на другой кровати. За секунду перед тем, как вырубиться, он замечает на столе книгу со сказками, которую читал Эндрю.       Он усмехается сам себе, понимая, что никто не согласовал с библиотекаршей тот факт, что Эндрю берет ее на дом.

***

      Утро начинается с того, что Эндрю не может пошевелиться. Паника быстро накатывает взрывной волной, но так же незаметно утихает, когда Нил ворчит что-то о том, что ещё слишком рано и ему стоит оставаться в постели. Эндрю вспоминает, что прошлой ночью они сдвинули кровати, потому что ему не спалось.       На его груди лежит чья-то рука, и он понятия не имеет, как она там оказалась. Эндрю задерживает дыхание, медленно поворачивает голову и видит Кевина. Он спит на краю кровати Нила, но его левая рука каким-то чудом обхватывает их обоих. Сам Нил дышит ему прямо в затылок. И, Боже, Эндрю бы не был против, потому что в коммуне у них тоже не было личных границ, но не сейчас, когда он понятия не имеет, как на всё это реагировать.       Нил тихо посмеивается сквозь сон, когда Эндрю предпринимает первую попытку выбраться.       — Это бесполезно, — любезно подсказывает он. — Кев всегда спит как убитый.       — Не смешно, — шипит Эндрю. — Я задушу тебя во сне, перестань.       Спустя пару бесполезных потугов Эндрю смиряется, пытаясь устроиться поудобнее.       — Да заткнитесь вы оба, — бормочет Кевин, не меняя позы. — Изверги, дайте поспать.       Эндрю замирает, чувствуя, как тепло тел по обе стороны от него создает нечто невероятное. Он ненавидит прикосновения — это правило, которое было выжжено в нём годами. Но сейчас, когда рука Кевина давит, как тяжёлый груз, а Нил ровно и глубоко дышит у него за спиной, Эндрю не испытывает привычного желания содрать с себя кожу. Вместо этого он ловит себя на том, что считает удары чьего-то сердца сквозь ткань футболки.       Раз, два, три.       Эндрю стискивает зубы. Это не страх. Это что-то другое, чему он не знает названия, и это бесит его больше, чем необходимость терпеть близость.       — Если ты разбудишь Кевина, он будет ныть весь день, — зачем-то делится Нил, шепча эти слова куда-то в область его шеи. Случайно, конечно. Даже если они и сдвинули кровати, места для троих парней все равно не хватает.       — Если он продолжит распускать руки, я проломлю ему череп и не пожалею об этом, — предупреждает Эндрю в ответ.       — Ты бы уже сделал это, если бы хотел.       — И то верно.       Он мог бы скинуть руку Кевина, грубо оттолкнуть Нила и встать, но вместо этого лежит, зажатый между ними, и слушает, что Кевин бормочет сквозь сон. Эндрю хмыкает, прикрывая глаза. Нил утыкается носом в его затылок, и это должно раздражать. Однако, напротив, мышцы шеи расслабляются. Он ненавидит это. То, что его тело предает его, обретая покой там, где его быть не должно.       — Эндрю, — голос Нила звучит почти серьезно для человека, который еще не проснулся. — Ты в порядке?       Проходит минута. Или часы. Эндрю перестает считать, когда Нил осторожно переплетает его пальцы со своими.       То, насколько интимным чувствуется это касание, приводит его в смятение.       Эндрю дергается, но не вырывается. Нил не смотрит на него, большим пальцем оглаживая костяшки.       Это успокаивает.       Кевин вздыхает во сне и переворачивается, на секунду ослабляя хватку, но затем его рука опускается обратно. Нил тихо фыркает, и Эндрю чувствует, как его грудь сотрясается от смеха. Он хочет ткнуть его локтем в ребра, но вместо этого просто сжимает его пальцы чуть сильнее.       Нил шевелится у него за спиной, и Эндрю чувствует, как он приподнимается на локте, чтобы заглянуть ему через плечо. Их взгляды встречаются в полумраке комнаты, и Нил улыбается. Эндрю видел его таким, наверное, раз пять с тех пор, как они познакомились, и всегда это было адресовано Кевину. Не ему.       — Не смотри на меня так, — предупреждает Эндрю.       — Как?       — Как будто ты что-то понимаешь.       — Тебя легко читать, сектантский мальчик, — честно отвечает Нил, откидываясь на подушку.       Эндрю не знает, что на это ответить, поэтому просто молчит, позволяя тишине заполнить пространство между ними. Нил не требует ответа. Он вообще редко требует чего-то, чего Эндрю не готов дать. Это самое подкупающее в нём. В них обоих, на самом деле.       — Успокойся, вот как выглядит забота, если она вообще существует в твоем мире, — Кевин, наконец, соизволяет обратить на них внимание, даже если не открывает веки полностью. Несмотря на это, он говорит такие вещи, от которых у Эндрю все переворачивается внутри.       Слова «забота» не существовало в его лексиконе до того, как он переступил порог этой комнаты. Теперь оно появляется слишком часто, и каждый раз Эндрю чувствует, как что-то скребется внутри.       Благодарность? Страх? Желание сбежать, пока не стало слишком поздно?       — Мне нужно встать, — говорит Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — В это время у нас уже никто не лежит в постели.       — Не нужно, — одновременно отвечают Нил и Кевин. — Ты не обязан жить по распорядку.       Это неправильно. Это уже слишком. И он не может заставить себя измениться так резко.       — Не заканчивайте эту мысль, — обрывает Эндрю. — Я не… Вас слишком много, понимаете?       — Ты никому ничего не должен. Если хочешь уйти — уходи, остаться — оставайся. Здесь не твоя секта, мы тебя ни к чему не принуждаем.       Нил замолкает также резко, как начал.       — Здесь нет Лютера, здесь нет правильных ответов. Если тебе нужно время, чтобы привыкнуть к нам, возьми его, — продолжает Кевин. — Мы никуда не денемся.       Эндрю хочется рассмеяться. Или заплакать. Он не уверен, какая реакция была бы уместной, поэтому просто лежит, уставившись в потолок. Кевин убирает руку, и Эндрю с удивлением замечает, что это вызывает не облегчение, а пустоту.       — Не надо, — вырывается у него раньше, чем он успевает подумать. — Я знаю, чего хочу.       — Нам нужно поговорить, — говорит Нил. — Не сейчас, не обязательно сегодня. Но рано или поздно нам придется обсудить то, что происходит между нами.       Если бы только кто-нибудь из них что-нибудь понимал. «Ничего» точно больше не вариант.       Кевин, наконец, полностью проснулся и, кажется, собирается вставать. Он зевает и трет глаза, и Нил, почувствовав движение, тоже начинает расшевеливаться. Эндрю наблюдает за ними, пытаясь уловить хоть какие-то эмоции на их лицах, но они оба кажутся совершенно спокойными, как будто ничего необычного не произошло.       — Ты мог бы просто попросить, чтобы я так не делал, и я бы перестал, — Кевин предлагает руку Эндрю, и тот, после секундного колебания, принимает её. Это прикосновение кажется ему странным, но не отталкивающим.       Эндрю встает, чувствуя себя так, словно пережил землетрясение. Его тело ноет от непривычного расслабления, а разум пытается осмыслить произошедшее. Он не знает, как долго продлится это хрупкое равновесие, но сейчас, стоя перед Нилом и Кевином, чувствует, что еще не готов разрушить его.       — Нет, всё в порядке, правда, просто…       — Просто что? — подхватывает его слова Нил.       — Мне никогда не было так… спокойно, наверное. Спасибо?       Возможно, это начало чего-то нового, чего он пока не понимает, но к чему, как ни странно, стремится.

***

      Кевин и Нил снова встречаются после занятий. В этот раз это не статистика, чему оба очень сильно рады — они не хотели лишний раз пересекаться с Аароном, даже если сейчас рядом с ними не было Эндрю. К сожалению, не было Эндрю.       Парень, как обычно по утрам, остался в безопасности закрытого общежития, но Нил все равно не перестает замечать то, как Кевин оглядывается, словно кроме Нила не хватает кого-то еще. Нил считывает это странное чувство, словно ты что-то забыл, но не уверен, что именно, по сжатым губам и немного потерянному взгляду Кевина.       Нил знает, что Кевин ищет Эндрю, но не уверен, знает ли об этом сам Кевин.       Нил хочет, чтобы он знал, но все равно не начинает этот разговор.       Вместо этого, держа его за руку и ведя за собой к выходу из корпуса — сегодня Нил является тем счастливчиком, который уходит с занятий раньше, — Кевин начинает совсем другой разговор:       — Что мы будем делать с Эндрю?       Кевин говорит тихо, почти стыдливо, из-за чего у Нила сжимается сердце.       — Ты беспокоишься о нем?       — Конечно, я беспокоюсь о нем! Как будто ты — нет, — в голосе Кевина появляются панические нотки. — Парень сбежал из секты. Реальной, черт возьми, секты.       Нил останавливает Кевина и тянет его ладонь вниз. Это чисто символический жест, намек, который Кевин прекрасно знает и понимает: почти рефлекторно он наклоняется вниз и даже позволяет себе удивиться, когда Нил целует его в уголок губ.       Нил знает, что для Кевина нежное проявление любви — это самое лучшее утешение. И Кевин знает, что Нил знает.       — Я тоже беспокоюсь, — Нил подстраивается под тихий голос Кевина, — Но, как ты и сказал, он сбежал. Теперь он здесь, с нами. Мы же не собираемся его никому отдавать?       — Нет, — тут же отвечает Кевин.       — Вот-вот, — усмехается Нил. — Как сосед он лучше, чем Аарон.       Кевин усмехается в ответ.       — Ты без понятия, что собой представляет Аарон как сосед.       Нил снова целует Кевина, но менее мягко и более резво — из-за скорости он даже промахивается и попадает краем губ по щеке. От этого в усмешке Кевина только прибавляется самодовольства. Нил закатывает глаза.       — И что, — говорит он. — Я и не хочу узнавать.       Почти все их «серьезные разговоры» проходят так — это игра в перетягивание каната, попытка доказать, кто прав, а кто нет, чтобы в конце концов каждый из них остался с улыбкой на лице и невозможностью признать «проигрыш». Это соревнование, но в приоритете всегда стоит процесс, а не результат.       Хотя победа, несомненно, все-таки чуть-чуть приятней.       Поэтому, когда они наконец доходят до развилки, где им нужно будет пойти в разные стороны, Кевин возвращается к разговору:       — Мне кажется, Эндрю так и не сбежал.       Нил вопросительно поднимает брови.       — Подумай сам. Его коммуна, его семья близко, Аарон буквально учится здесь. Да, физически он сбежал, да, они не знают, где он, но…       Нил молчит, давая Кевину возможность найти подходящие слова. В его голосе меньше паники, чем было совсем недавно; ее заменило что-то тоскливое.       — Он рассказывал про родственника, про Ники, которого выгнали из коммуны. Нил, он не может спокойно говорить о нем, но он даже не знает, что с ним сейчас. Из секты не могут просто… отпустить. Там нет увольнения по обоюдному согласию.       — Если Эндрю не знает, что сейчас с Ники, это не значит, что с ним случилось что-то плохое.       — Нил, я тебя люблю, но ты не оптимист, — уверенно говорит Кевин, игнорируя то, как у Нила перехватывает дыхание. — Ты сам постоянно говоришь. Это секта.       — Сейчас Эндрю с нами, а не там.       — С нами? — Кевин больше не говорит тихо, он даже не говорит с нормальной громкостью; он срывается на вскрики, и Нил замечает, как прохожие начинают бросать на них взгляды. — Нил, он сидит, как птица в клетке. Он едва может выйти за продуктами, и то, даже не сам, а только с нами!       — Я просто хочу, чтобы он был в безопасности.       — А я хочу, чтобы он был на свободе.       Конечно, победа сама по себе кажется приятней, но вместе с ней приходит горький осадок.       — Я не знаю, что делать, Нил, — поддается Кевин, когда Нил не поднимает на него глаз. — Но мы не можем оставить его просто так.       И, когда остается всего минута до того момента, как Кевин начнет опаздывать на занятие, Нил выдыхает.       — А что мы можем сделать? Настучать на них копам? Как будто это поможет.       — Я не знаю, Нил, я правда не знаю. Я просто хочу, чтобы Эндрю мог жить нормально.       Нил берет Кевина за руку и проводит большим пальцем по его костяшкам. У него всегда была грубая кожа и острый язык, Кевин долго знал об этом, так что когда Нил позволил ему раскрыть свое мягкое нутро, он был удивлен и самим фактом, и собственным удивлением.       Конечно, Нил — это самый заботливый и оберегающий человек, которого он знает. Конечно, Нил захочет держать Эндрю в безопасности. Но Нил иногда — именно тогда, когда совсем не надо, — может быть таким придурком, что Кевину хочется просто взять его в руки и потрясти, чтобы он пришел в себя.       — Знаешь, то, как мы жили, мне даже казалось нормальным, — бормочет Нил. — Ну, настолько нормальным, насколько мы умеем. Все трое.       — Я знаю.       Кевин опускает ладонь на шею Нила и наклоняется к нему. Они оба тихо вздыхают перед тем, как Кевин наконец касается губ Нила. Это не быстро или мягко, как до этого целовал Нил. Это медленно, немного томно и очень-очень аккуратно. Несмотря на то, что именно Кевин старается утешить Нила, он сам же начинает таять тогда, когда Нил отвечает.       Они целуются немного дольше, чем по идее должны были, и теперь Кевин точно опаздывает на свое занятие. Но когда Кевин отстраняется, Нил снова смотрит на него.       — Я мог бы съездить туда, — как будто невзначай говорит Нил. — К семье Эндрю. Выяснить какие-нибудь грязные детали, которые в теории могли бы заинтересовать копов.       — И как ты туда попадешь? Представишься доставщиком пиццы? — усмехается Кевин.       Нил пожимает плечами.       — Ну, другом Аарона, например.       — Аарон тебя на дух не переносит. Разве у тебя нет «ни капли совести или уважения к Богу»?       Нил смеется в ответ.       — Зато у тебя вроде бы «есть шанс».       И только когда Кевин в последний раз целует Нила, уже под смешки и отмашки, когда он отправляется на свое уже начавшееся занятие, и когда Нил уже сидит на своей кровати в общежитии и ждет, когда Эндрю освободит ванную, до него доходит.       Кевин на самом деле хочет поиграть в шпионов с сектой.

***

      Эндрю по-настоящему не особо задумывается, что просмотр фильма о секте может как-то на него повлиять. Парни просто задают слишком много вопросов, а он так не хочет вспоминать ужасы, что просто советует глянуть документалку. Правда, придурок, не учитывает, что находиться он будет с ними в одной комнате в любом случае.       Фильм на ноутбуке Кевина идет уже около получаса. Эндрю сидит на своей кровати, поджав колени к груди, и наблюдает за происходящим на экране с выражением лица, которое Нил повадился называть «близким к срыву».       Когда они умудрились так сильно его изучить?       Никто не произносит ни слова, ни звука. Диктор из видео говорит что-то о конверсионной терапии, и Эндрю, пожалуй, выдают трясущиеся руки. Он не знает до сих пор, куда Лютер дел Ники. Жив ли тот вообще? Если они с Аароном вырвутся, их ждёт такая же участь? Что это за участь вообще?       В его голове проходит такой мощный мыслительный процесс, но вслух Эндрю лишь равнодушно произносит:       — Классика.       И Нил, и Кевин чуть ли не синхронно оборачиваются в его сторону, быстро потеряв интерес к фильму. Тем более, честно говоря, выбрали они не самый лучший. Эндрю хватило секунды, чтобы это понять.       — Давай выключим, — предлагает Кевин, уже потянувшись к ноутбуку.       — Не надо, — слишком быстро огрызается Эндрю. — Для меня в этом нет ничего нового.       В фильме крутят кадры с выжившими. С теми, кому действительно удалось выбраться, ничего себе. Оказывается, он не единственный. Эндрю смотрит, не моргая. И почти перестаёт дышать.       — Эндрю, — голос Нила прорывается сквозь шум в ушах.       — Что?       Видео всё ещё идёт, но теперь Кевин держит руку на сенсорной панели, готовый закрыть плеер в любую секунду.       — Ты побледнел.       — Я не… — начинает он и замолкает.       Потому что, блять, правда не может дышать.       Кевин закрывает ноутбук. Без лишних слов. Просто щелчок крышки, и комната вязнет в тишине, разбавленной лишь приглушенным шумом улицы за окном. Эндрю хочет возразить, — сказать, что это лишнее; что он не ребёнок; что справился бы, — но язык тяжелеет, отказываясь подчиняться.       Нил поднимается с кровати. Эндрю рефлекторно вдавливается в спинку своей, как зверь, почуявший опасность.       Ах, Маугли, за что же тебя так жизнь помотала?       — Твой дядя, — тихо произносит Кевин, и Нил шипит на него, но Кевин не останавливается. — Он использовал конверсионную терапию? Это же незаконно.       — Ники был его сыном, — отвечает Эндрю, не задумываясь. — Лютер мог делать с ним всё, что хотел, и никто не сказал бы против него ни слова. Он и с нами может это проворачивать.       Эндрю замолкает, потому что сказал слишком много. Нил садится на корточки напротив, оказываясь почти на одном уровне с ним. Не приближается, не касается. Просто смотрит снизу вверх, и в его глазах — немой вопрос.       — Я думал, он просто уехал. Лютер запретил нам называть даже его имя. Мы с Аароном долго ходили вокруг да около, пытаясь найти хоть какую-то информацию…       — Нашли?       Эндрю с благодарностью хватает протянутую Кевином руку, когда мысли отказываются выстраиваться в речь.       — Да, наверное. Не знаю. Там было много файлов, мы почти ничего не успели разглядеть.       — Вот почему ты сбежал, — говорит Нил. Не спрашивает, утверждает.       Эндрю неловко жмёт плечами.       — Отчасти.       Кевин хмурит брови, не понимая, почему Эндрю не сбежал раньше. И дальше. В безопасное место, где его не сможет найти ни одна псина.       Эндрю проводит ладонью по лицу, сдавливая переносицу. Всё это невыносимо.       — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Нил всё-таки задаёт этот неизбежный, логичный вопрос, и Эндрю застывает на глазах, будто ему в висок уже нацелено дуло.       — Я не брошу брата с этой мразью, вот мой ответ. Аарон для меня — всё.       — Значит, — начинает Кевин осторожно, — ты планируешь вытащить и его тоже.       Эндрю встряхивает головой, бросая на них вызывающий взгляд. Точно боится, что его не поймут; остановят. Кевин не говорит против ни единого слова. Как и Нил.       — Я не просто «планирую», я без него не вернусь, ясно?       — Ясно, — тихо отвечает Кевин, и его голос звучит так, словно он чувствует агонию Эндрю как свою. — Значит, будем думать, как вытащить вас обоих.       Кевин не выдерживает и садится на край кровати Эндрю, намеренно вторгаясь в его личное пространство, чтобы напомнить, что тот не один, даже если привык к вечному одиночеству. Эндрю дёргается по привычке, но не отодвигается. Это уже прогресс.       — Секты привлекают внимание, если знаешь, куда стучать, — умно подмечает Нил.       — Постучим в открытые двери, пока есть возможность, — завершает его слова Кевин, и Эндрю тут же реагирует максимально негативно.       Он отворачивается к окну, стискивая челюсти так, что выступают жевалки. Кевин осторожно кладёт ладонь на одеяло рядом с его бедром. А Эндрю всё молчит. И молчит. И молчит. Долго.       Так долго, что у Нила с Кевином тоже появляется время подумать, насколько же всё запущено?       — Хватит играть в героев, — наконец произносит Эндрю сквозь стиснутые зубы. — Вы что, не понимаете, куда суете свой нос?       — Понимаем, — спокойно отвечает Нил, даже не думая отодвигаться.       — Ты ненормальный.       — И ты только сейчас это понял?       Нил пожимает плечами и садится на пол, скрестив ноги. Небольшой жест, который говорит больше, чем любые слова. Ему комфортно.       — Послушай меня. Я не предлагаю завтра с криками идти в дом твоего дяди. Я предлагаю начать с малого. Собрать информацию. Выяснить, кого из местных копов Лютеру не удалось подкупить. Найти правозащитников, которые уже работали с сектами.       Они замирают на секунду — кто-то за стеной включает музыку, и уличные фонари уже гаснут.       — Ладно, — раздраженно сдаётся Эндрю.       Никто не говорит, что «всё будет хорошо». Потому что это было бы ложью.

***

      Решение принимается не за один вечер и даже не за пару дней. Они продумывают каждую деталь до мелочей. И Кевин, и Нил знают, как он замыкается в себе каждый раз, когда дело доходит до возвращения. Это самоубийственная миссия, в которой Эндрю нет смысла участвовать, но он всё равно стремится.       Эндрю по памяти рисует карту местности; вспоминает все возможные правила и устои, которые могут ему помочь. В общем-то, делает он все, чтобы не начать по-настоящему задумываться о том, что творит. Размышления приведут к сомнениям, а те — к страху, и тогда он точно не решится на то, что так долго планировал.       Удивительно, но парни напротив долго не думают, кого отправить с ним. Кевин вызывается добровольцем почти сразу. Нил же говорит, что останется здесь на случай, если что-то пойдет не так. Им нужен кто-то снаружи, у кого есть козыри в рукаве.       — Ты уверен? — спрашивает Эндрю, глядя на Кевина исподлобья. — Ты не обязан, я бы и сам мог.       — Можно вообще быть уверенным, когда суёшься в такие дела?       Нил стоит у машины, курит и смотрит, как Кевин садится на водительское сиденье своей машины. Эндрю забирается на пассажирское с картой в руке. Они убеждали его, что в этом нет необходимости, но это стало его единственным условием. Так он лучше ориентируется, знает дорогу по пометкам и знает, где остановиться, чтобы не привлекать внимания.       — Если что—то пойдет не так, — Нил наклоняется к открытому окну, больше разговаривая с Кевином, — выбирайся оттуда. И его тащи за собой тоже.       — Спасибо, что говоришь обо мне так, словно меня здесь нет, — огрызается Эндрю, скорее по привычке, чем всерьез, но Нил хмурится и хочет добавить что-то еще. Правда, почему-то, не добавляет.       Эндрю, честно говоря, больше сосредотачивается на карте. Это лучше, чем смотреть на то, как Нил прощается с Кевином, понимая, что в этом случае волнуются не о нём. Снова.       Нил стучит по крыше машины, отвлекая Эндрю от чего бы то ни было, и серьёзно заявляет:       — Эй, верни мне его, ладно?       Машина трогается с места, оставляя свободу позади. Эндрю держит карту на коленях, но смотрит не на нее, а в боковое зеркало — на исчезающий кампус.       — Перестань, — требует Кевин.       — Я ничего не делаю?       — Ты думаешь о том, что мы можем не вернуться. Это удручает.       Кевин сжимает руль крепче.       — Ты уверен, что сможешь заставить Аарона уйти? Будет обидно, если мы рискуем без причины.       Эндрю долго молчит. Характерное для него состояние, но не в этот раз. В этот тревожным кажется всё.       — У него нет выбора, — наконец отвечает он. — Если будет надо, я выволоку его оттуда за волосы.       — Звучит… жестоко.       — Звучит правдиво.       Они сворачивают на шоссе. Только вперёд, они не имеют права развернуться, ничего не сделав. Кевин чувствует взгляд Эндрю на себе, но не оборачивается. Старается не обращать внимания. И не думать, как собственноручно доставляет их в логово чудовища.       Остаток пути они не разговаривают. Кевин смотрит на дорогу, Эндрю — на карту. Когда впереди появляется развилка, Эндрю резко выпрямляется. По привычке становится куклой на ниточках, и даже не нужно быть гением, чтобы понять, — они уже близко.       — Притормози, — требует Эндрю. — Нас заметят задолго до въезда в главные ворота.       — Мы можем развернуться, — говорит Кевин, почти умоляя. — Прямо сейчас. Слепой альтруизм еще никого не доводил до добра.       — Нет, не можем.       Машину начинает трясти на ухабах. Кевин задается вопросом, во сколько ему обойдется ремонт, если они вернутся. Впереди мерцают редкие огоньки. Неестественная тишина пугает.       Как вообще можно здесь жить?       — Что мы скажем, когда приедем? — спрашивает Кевин, хотя они говорили об этом уже сотню раз.       Эндрю постукивает пальцами по приборной панели. А ещё он дышит через раз, но это мелочи. Синхронизация с миром коммуны.       — Что я одумался. Представлю тебя как друга, который хочет познать настоящие истины.       Кевин кивает, тормозя на гравийной дороге рядом с закрытыми воротами. Перед их глазами открывается территория с парой домов и церковью — или чем-то отдаленно похожим на неё, — посередине.       Эндрю вываливается из машины, как только издалека видит знакомый силуэт. Он меняется на глазах, чуть не падая, когда к ним приближается человек.       — Дядя, — бормочет он себе под нос, но Лютер едва обращает внимание на племянника.       Его внимание полностью сосредотачивается на Кевине. Тот стоит у машины, стараясь не выглядеть ни слишком дерзким, ни слишком испуганным. Золотая середина, о которой они говорили с Эндрю: опущенная голова, расслабленные плечи, никакого вызова в глазах.       — Ты привел гостя, — говорит Лютер, и это не вопрос, а сухая констатация. — Похвально, идемте за мной.       Мужчина даже не дожидается их, а просто разворачивается, зная, что они точно пойдут следом. Рано или поздно. Здесь больше некуда.       — Ты в порядке? — Кевин дергает Эндрю за рукав толстовки Нила.       — Конечно, — так же тихо отвечает Эндрю. — Я вернулся в ад по собственной воле. Что может быть лучше?       Они входят в дом. Эндрю запирает дверь на задвижку и прислоняется лбом к стене, считая до десяти и обратно. Лютер проходит в просторную гостиную, если её можно так назвать после всего, что здесь происходило, и разваливается в кресле.       Кевин первым переступает порог, неосознанно отталкивая Эндрю за спину. Лютер молча изучает их. Даже не приглашает присесть.       — Расскажи о себе, — Лютер наклоняется вперед, складывая руки на коленях в молитвенном жесте. — Не бойся, мы здесь помогаем людям. Да, Эндрю?       Кевин садится на краешек жесткого стула напротив кресла. Эндрю остается стоять, он не получал приглашения. Кевин сглатывает. Отрепетированный текст вертится на языке, но сейчас, под этим тяжелым взглядом, мысли разбегаются.       — Меня зовут Кевин, — Эндрю едва заметно качает головой, мол, продолжай. — Я несколько раз пытался покончить с собой. Эндрю сказал, здесь помогут.       — Это прекрасная история, — Лютер прищуривается, — но я прожил долгую жизнь, мальчик, и знаю, как отличить правду от лжи.       — Я не лгу!       — Дядя, — начинает Эндрю, но Лютер взмахом руки заставляет его замолчать.       — Мы исцелим тебя, Кевин, если найдём, что исцелять. А пока вам нужно отдохнуть с дороги.       В дверях появляется девочка, которой Лютер дает мгновенную отмашку. По пути к гостевому домику она не произносит ни слова.       — Спасибо, Милли, — Эндрю садится на кровать, проводя ладонью по идеально застеленному белью.       Кевин оглядывается. Дверь за ним захлопывается, оглушительно щелкая замком с другой стороны.       — Они заперли нас, — говорит он, и это звучит глупо, потому что чего ещё он ожидал от секты.       — Заперли, — вторит ему Эндрю. — Добро пожаловать домой.

***

      — Итак, исцеление, — неловко начинает Кевин, садясь на слишком непривычно мягкую кровать рядом с Эндрю. Он чувствует себя как в отеле — все вокруг стараются ради того, чтобы он чувствовал себя как дома, но это только усиливает ощущение незнакомости. Тот факт, что он знает, что он буквально находится в сердце секты, тоже не особо помогает.       Кевин не уверен, что он полностью осознает происходящее.       — Лютер не будет слишком жесток с тобой, — Эндрю старается говорить уверенно, но Кевин все равно слышит отголосок надежды в его словах. — Ты — гость, сначала ты должен поверить в это все.       Видимо, именно поэтому весь небольшой запас вещей, которые были у Кевина, остались при нем. Если честно, он ожидал полноценной инициации, как в фильмах, пусть Эндрю и рассказывал о чем-то более рутинным — и оттого более жутким. Никто не отнимал у него телефон, и с каждой секундой перед глазами все четче и четче становился контакт Нила.       Не то чтобы у парня была сверхсила, но именно таким Нил всегда казался Кевину. Что бы ни случилось, Нил сделает все возможное, чтобы помочь Кевину.       И Эндрю. Теперь — и Эндрю.       — Они тебя полюбят.       — Ну спасибо, — нервно смеется Кевин.       — Я серьезно, — продолжает Эндрю, — Они тебя полюбят. Пока ты не оступишься, ты будешь самым прекрасным, многообещающим человеком в коммуне. Одаренным. Единственным во внешнем мире, кто может постичь истину.       — А если оступлюсь?       — Что ж, — вздыхает Эндрю, — Они смогут закрыть глаза на то, что ты — гость.       Они сидят в тишине. Время практически замирает. Кевин не смеет двигаться, боясь нарушить эту искусственную идиллию, словно от лишнего вздоха, от одного неверного движения все станет реальным. Он правда будет в секте, он правда должен будет собрать информацию прямо под носом у — как вообще называется глава в секте? Кевин не уверен, что такой термин вообще существует, учитывая то, как секты отрицают собственный статус.       Кевин боится представить, насколько тяжелее было Эндрю. Он прав, сейчас у Кевина пробный период — практически реклама, маркетинговый ход, заботливое и ласковое «присоединяйся к нам», даже если Кевин пока не совсем представляет масштабы. Эндрю, будучи здесь с рождения, пробного периода не имел. Кто знает, когда Эндрю оступился. Кто знает, насколько осознанным было его решение.       У Кевина все же есть подозрение, что Эндрю ничего не решал.       Но сейчас слишком рано начинать мучиться. Это всего лишь первый день, и Кевин не знает, сколько таких ему нужно перетерпеть, пока они смогут сбежать.       Боже, им придется сбегать. Эндрю, один, имея возможность замаскироваться под собственного брата, едва сбежал — что они будут делать вдвоем, пока все внимание Лютера будет на Кевине?       Одна из лампочек в люстре начинает мигать. Кевин поднимает на нее взгляд и тут же жмурит глаза. Она прекращает мигать через секунду.       Когда Кевин опускает взгляд с потолка, он замечает, что Эндрю не сводит глаз с кровати. Он развернулся так, что его спина наверняка должна болеть от такой позы, но ему, видимо, все равно. Кевин тоже оборачивается. Он почти ожидает увидеть на кровати какое-то насекомое, которого Эндрю мог бы неожиданно испугаться, но на кровати нет ничего особенного.       Белое постельное белье, едва помятое от их же собственных движений. Одно холодное покрывало. Две подушки.       И Эндрю, который с каждой секундой дышит все тяжелее и тяжелее.       — Эндрю? — Кевин почти касается его плеча, старается обратить внимание на себя.       — Я не должен спать здесь, — тут же бросает Эндрю. — Я должен быть с Аароном.       — Что? — Кевин в последнее мгновение сдерживает себя от крика. — Эндрю, ты не можешь оставить меня здесь!       — Я должен быть с Аароном, — повторяет Эндрю, словно в его словаре больше нет других слов.       Кевин чувствует, как ком подбирается к горлу. Он едва убедил себя в том, что все будет хорошо. Хотя бы сегодня. Ему не хватило времени с Нилом в общежитии, ему не хватило времени с Эндрю в машине, он все еще не готов. Он повел себя глупо, он повел себя импульсивно, когда сам вызвался добровольцем, но он точно знает, что просто не может бросить Эндрю.       Он сглатывает ком в горле. Он почти не дышит, стараясь не сорваться в истерику.       — Эндрю, ты не можешь, — Кевин хватает Эндрю за плечо, и только когда он вздрагивает от внезапного прикосновения, он наконец смотрит Кевину в глаза. Эндрю выглядит… никак. Холодно. Пусто. Словно внутри него есть только рациональный подход, не имеющий перед собой никакой цели.       Кевин тут же надеется, что он выглядит достаточно взвинченно, чтобы его эмоций хватило на двоих.       — Это проверка, — говорит Эндрю. — Ты приехал со мной. Ты сказал, что я предложил тебе помощь. Лютер хочет, чтобы я выбрал семью, а не тебя.       Через секунду Эндрю смотрит на Кевина испуганным взглядом, будто пытается найти на лице Кевина опровержение своих опасений.       — Он думает, что я как Ники.       У Кевина на языке крутится вопрос, но он закусывает губу, чтобы точно не задать его.       Только когда Эндрю наконец выдыхает, Кевин понимает, что все еще держит его за руку.       — Хорошо, — бормочет Кевин. — Но ты не обязан уходить сегодня, да?       Эндрю растерянно хмурит брови.       — Твой дядя сам привел тебя сюда. Ну или попросил привести, не суть, — продолжает Кевин. — Получается, он хотел, чтобы ты остался здесь.       — Или, наоборот, хотел посмотреть, останусь ли я.       Кевин отпускает плечо Эндрю, но только на мгновение; чтобы переместить руку на его ладонь. Он больше не держит его силой, скорее едва касается. Он разрешает себе провести большим пальцем по тыльной стороне ладони Эндрю.       — Пожалуйста, — шепчет Кевин.       Эндрю снова ищет что-то на лице Кевина, но, как только тот встречается с ним взглядом, он поджимает губы и отворачивается.       — Иди спать, Кеви, — он говорит едва слышно, словно боится нарушить образовавшуюся почти-тишину.       Кевин усмехается в ответ на невольное прозвище. Если Эндрю заметил, как назвал его, то он не подал виду.       Несмотря на никуда не девшееся волнение, Кевин решает больше не противостоять Эндрю. Он все-таки не собирается уходить, не тогда, когда его ладонь все еще лежит в ладони Кевина. Теперь они точно не держатся за руки — их пальцы едва касаются друг друга, когда Кевин ложится головой на одну из подушек, а Эндрю остается сидеть на своем месте.       Кевин прижимает ноги к животу, стараясь не задеть Эндрю. Последнее, что он помнит перед сном — то, как пальцы Эндрю пропадают, когда он встает, чтобы выключить свет.

***

      Их разделяют утром. Время здесь движется иначе, так что Эндрю теряет те крохи рассудка, которые привёз с собой. Он слишком расслабился, дурак, поверил, что всё контролирует. Кевину разрешают привести себя в порядок, но этого времени недостаточно, чтобы они придумали, что делать дальше. Поэтому Эндрю просто советует ему «не выделяться». Конечно, это медвежья услуга, но больше в голову ничего не идёт.       — Мы позаботимся о твоём друге, — говорит Лютер, и в его голосе столько фальшивой заботы, что Эндрю хочется блевать.       Ложь, ложь, ложь.       — Он не мой друг.       Лютер не смотрит на него. Он даже не оборачивается. Для него ушедшие всегда были грязью под ногтями, и Эндрю — один из таких.       — Тем проще.       Эндрю сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. Это причиняет боль, но чертовски отрезвляет. Ему нужно помнить, что все здесь — враги. И напоминать об этом Кевину. Конечно, он его предупреждал и раньше, но промывание мозгов здесь всегда было на должном уровне.       — Если с его головы упадет хотя бы один волосок…       Лютер косится в его сторону. Со стороны он походит на змею, готовую к броску. Как там говорил Нил, «харизматичный лидер с повадками деспота — это признак явного сектантского движения», да? Что ж, похоже, он прав.       — Ты знал, куда его ведёшь, не смей мне угрожать.       Кевин бросает на Эндрю испуганный взгляд, но быстро берёт себя в руки. Они пришли сюда осознанно. Дверь открывается с таким грохотом, что Кевин подскакивает на месте.       — Пора, — выносит вердикт Лютер. — Исцеление требует времени, не усложняйте.       Эндрю хватает Кевина за руку на выходе.       — Всё, что они скажут, — херня собачья.       — Знаю, — выдыхает Кевин. Он не смотрит на Эндрю. Не может. Потому что, если он посмотрит, то сорвётся.       Эндрю отпускает его первым. Он сжимает чужую ладонь на секунду дольше, чем необходимо, и разжимает пальцы по одному. Это выглядит так, будто он с усилием обрывает последнюю ниточку затаившейся надежды.       В конце концов Лютер выводит Кевина на улицу, даже не потрудившись запереть двери. Знает, что Эндрю все равно не сделает ничего лишнего.       Комната, в которой его заперли, пуста. По крайней мере, с Кевином в ней было терпимо. Он понятия не имеет, куда его увели и что с ним собираются делать. Эндрю садится на скрипучую кровать, закрывает глаза и приказывает себе думать.       Пока не раздается неуверенный стук, после которого в дверях появляется Аарон. Эндрю должен быть счастлив, но пока может только злиться. Он оказался здесь из-за брата; Кевина у него отняли из-за того, что он собирался помочь брату. Помочь бы теперь хотя бы себе.       — Ты не поможешь ему, — говорит Аарон, будто бы читая мысли близнеца.       — Я вытащу его.       — Нет.       Аарон смотрит на него, как на глупое дитя. Как будто он уже знает, чем все закончится. Эндрю ненавидит этот взгляд. Эндрю, чёрт возьми, ненавидит и Аарона с его тупой упрямостью и чёрно-белым мышлением.       — Тебе не следовало возвращаться.       Аарон садится рядом. Эндрю чувствует, как в груди у него растет черная дыра. Это не страх. Отчаяние. Ярость, смешанная с беспомощностью, и это худшая смесь. Он не должен быть здесь. Он не должен был приводить сюда Кевина.       — Я вернулся за тобой.       На секунду Эндрю кажется, что он слышит крики. Свои или чужие, не имеет значения.       — Мой ответ не поменялся.       — Я всё равно попробую.       — Знаю, — Аарон медленно поднимается, но на него старательно больше не смотрит. — Поэтому тебе и больно.       Брат уходит, оставляя дверь приоткрытой. Приглашение к действию на их языке. Эндрю выскакивает в коридор спустя секунду, но там уже никого нет. Он выбирает направление наугад. От бега сводит легкие, но Эндрю ставит цель — найти Кевина. Если бы он знал, где; если бы у него была схема планировки, оружие, что угодно.       Он не может потерять здесь еще одного человека.       С каждой минутой надежда тает, уступая место зловонной беспомощности. Эндрю пытается вспомнить хотя бы малейшую деталь, с помощью которой он мог бы сориентироваться в пространстве, но его разум отказывается сотрудничать. Всё, что приходит в голову, — это полные яда слова Лютера, исчезновение Ники, испуганный вид Кевина, безразличие Аарона.       Если Ад и существует, то он находится здесь.       Эндрю сползает по стене на пол, потому что ноги держат уже плохо.       — Придурок, — ругает он сам себя. — Конченый, блять, долбоеб.       Господи, Нил его убьет. Но нет смысла притворяться паинькой и ждать конца. Все пошло не по плану. Впервые за долгое время он позволяет себе заплакать — беззвучно, стиснув зубы, чтобы никто не услышал.       Ему приходится снова бежать одному.

***

      Вселенная явно не понимает, что происходит, потому что иначе невозможно объяснить тот факт, что у Нила занятия идут с утра до вечера. Как бы ни были близки экзамены, как бы часто преподаватели ни бросали на него недовольные взгляды, Нил не может сфокусироваться ни на одном сказанном ему слове.       Его взгляд все равно невольно тянется к первым рядам — проверить, есть ли Аарон на своем месте. Неважно, что сегодня нет статистики, пусть это и значит, что специально отведенного места для Аарона тоже нет.       Прошлый вечер без парней он провел, словно насильно накаченный адреналином. Он не мог усидеть на месте, не мог позволить себе подумать о чем-либо другом кроме того, что могут делать Эндрю и Кевин.       Это религиозная секта, а не какая-нибудь мафия с подвалом для пыток, верно? Они не стали бы издеваться над ними в первый же день. Промывание мозгов должно начинаться с чего-то будто бы хорошего, да?       Ни Эндрю, ни Кевин не собираются оставаться там надолго. В какой-то момент Нил понимает, что он доверяет Эндрю — доверяет ему достаточно, чтобы понимать, что Кевин вернется вместе с ним.       Им нужна только пара дней. Пара дней на сбор конкретных доказательств, чтобы написать заявление, которое даже самый ленивый полицейский не проигнорирует.       Не то, чтобы Нил искренне доверяет судебной системе. В этой стране, как и, наверное, в любой другой, нет настоящей защиты. Но они могли бы хотя бы напугать достаточно людей, чтобы выбить из суда охранный ордер для Эндрю.       Просто чтобы он мог ходить за продуктами, не оглядываясь каждые пару минут. Просто чтобы Нил мог перестать оглядываться за него.       Общежитие кажется невыносимо пустым, когда он наконец возвращается с занятий. В глаза ему тут же бросается незаправленная кровать со смятым одеялом. Нил не видел, чтобы этой кроватью кто-то пользовался несколько лет, но за тот срок, сколько у него жил — живет — Эндрю, он так привык к беспорядочным привычкам парня. Он словно делал это все специально: создавал бардак, не заправлял кровать, занимал так много места, сколько ему позволял собственный, измученный разум.       Нил надеется, что Эндрю чувствовал — чувствует — себя здесь свободнее.       Он так отвык от такой свободы.       Нил и раньше проводил несколько дней подряд в одиночку — они с Кевином не совсем уж срослись, как сиамские близнецы, — но сейчас ситуацию усугубляло осознание, что он не может пройти дальше по коридору, зайти к максимально раздражающему соседу Кевина, возможно даже застать его с подружкой посреди очередной попытки помириться и спросить, где сейчас Кевин.       Он получил бы мат и парочку оскорблений в ответ, но в этом нет ни капли смысла: Нил знает, где Кевин.       Несмотря на их договоренность, он хочет, чтобы ни Кевина, ни Эндрю там не было.       Телефон молча лежит на тумбочке, пока Нил смотрит в потолок и считает собственные вдохи. Нил видит его краем глаза, и его присутствие прожигает все его поле зрения. У него почти нет контактов в телефоне, а единственный, которым он стабильно пользуется — это контакт Кевина. Он привык видеть несколько пропущенных звонков или сообщений с выговорами за то, что Нил снова не додумался зарядить телефон.       Сейчас он не позволяет телефону выключиться ни на секунду. Он, наверное, никогда еще в жизни так не ждал хоть какой-то весточки.       Он даже не знает, что он ждет; короткое «Мы в порядке» не было бы слишком убедительным, но все равно было бы лучше, чем абсолютная тишина. Нил старается не думать о том, как бы он себя чувствовал, если бы Кевин написал, что они не в порядке.       Боже, лишь бы они сказали хоть что-то.       Ирония не ускользает от внимания Нила.       Он замечает, что на улице заметно темнее, чем раньше, только тогда, когда через окно резко начинает литься неестественный свет — включается уличный фонарь рядом. Нил садится на кровати и берет в руки телефон, словно он мог пропустить что-то, когда звук его уведомлений стоял на полную громкость.       Нил успевает разблокировать телефон, но перед тем, как почти параноидально зайти в список чатов, он слышит стук в дверь. Он сжимает телефон в руках и встает с кровати.       Если Аарон решил впервые заявиться именно сегодня, Нил врежет ему. И плевать на политику безопасности в общежитии.       Но перед ним стоит совсем не Аарон.       Перед ним стоит Эндрю: в новой одежде, более подходящей ему по размеру и уже помятой, явно от целого дня носки. Его лицо раскраснелось, и, если бы Нил не вглядывался с таким пристрастием, он мог бы подумать, что Эндрю нужно просто отдышаться.       Он никогда не видел, чтобы Эндрю плакал, но все еще слегка опухшие глаза и поджатые губы говорят сами за себя.       Эндрю встречается с ним взглядом, и Нил видит в нем сожаление. Он отказывается его принимать; вместо этого он глупо оглядывает коридор рядом с Эндрю. Когда он не видит ничего — никого — нового, он снова смотрит на парня.       — Эндрю, — почти спокойно говорит Нил, — где он?       Нил видит, как напрягается все тело парня. Он может чувствовать дискомфорт, словно он облепляет не только Эндрю, но цепляет и его самого, проникает внутрь и остается там гноем. Ему хочется сплюнуть горький привкус на языке.       Но несмотря на явное обвинение в невозмутимых словах Нила, Эндрю не перестает смотреть ему в глаза.       Они не дышат.       Нил думает о том, как всего пару минут назад он считал собственные вдохи.       Они бы сейчас не помешали.       Нил прилагает усилия, чтобы резко вдохнуть, и это разрывает струну, натянувшуюся между ними с Эндрю — почти в тот же момент вздыхает и Эндрю, но этот звук больше похож на всхлип. Никто из них не обращает на это внимание.       — Извини, — почти неслышно шепчет Эндрю.       Нил не сводит с него глаз, снова заставляет себя вдохнуть и наконец пропускает Эндрю внутрь.

***

      Проходит чуть больше часа. Эндрю принимает душ — Нил все сильнее убеждается в том, что он делает это в меньшей степени для гигиены и в большей — для успокоения. Нил крутит все еще молчащий телефон в руках. Его экран погас, хотя батарейка почти полна.       Они садятся каждый на свою кровать. Эндрю прижимается к стене, и, в отличие от того, как раньше Нил не мог свести с него глаз, сейчас он не может даже взглянуть на него. Он не может даже сформулировать то, что он чувствует, не может найти слов, чтобы объяснить причину горечи на языке, но также он не может от нее избавиться.       Эндрю извинился. Эндрю вырос в секте, сбежал, вернулся, сбежал во второй раз и извинился. Перед Нилом.       И оставил там Кевина.       Это просто нечестно. Они оба должны были вернуться.       — Ты можешь меня ненавидеть, — предлагает Эндрю.       — Я не буду, — тут же отметает Нил.       Они сидят в тишине еще некоторое время. Нил снова считает собственные вдохи. Эндрю сидит настолько тихо, что кажется, что дыхание Нила — это единственный звук в комнате.       — Знаешь, он никогда не любил быть в одиночестве, — только после того, как Нил говорит это, он понимает, что звучит так, словно Кевин умер. Это мерзкая мысль, слишком мерзкая, чтобы быть причиной этой горечи на языке, так что Нил старается исправиться: — Он вернется, и мы устроим марафон фильмов. Его нельзя оставлять одного.       — Извини, — слегка приглушенно говорит Эндрю, и Нил наконец смотрит на него. Эндрю уткнулся головой в прижатые к груди колени. Что-то в глубине души Нила смеется от такого детского зрелища.       — Хватит.       Вчера не было так плохо. Вчера Нил был на адреналине, а сегодня днем — в упадке после него. Сейчас оба состояния прошли, и он просто чертовски скучает по Кевину, но он не чувствует невыносимой пустоты. Нил пытается обозлиться на себя же, но у него не получается, пока он смотрит на то, как Эндрю сжимает собственные бедра.       Раньше он знал только два состояния — ему могло быть плохо либо без Кевина, либо один. Сейчас, когда Эндрю сидит почти на расстоянии вытянутой руки, между этими противоположностями появляется новый элемент.       Без Кевина, но не один. Без Кевина, но с Эндрю.       Это лучше, чем когда он один. Это хуже, чем когда они были втроем. Это что-то совершенно другое, но одновременно такое привычное.       Когда Нилу плохо и он не один, Кевин ложится рядом и держит его за руки. Они не обнимаются, но Нил чувствует себя заземленным.       Эндрю не любит лишних прикосновений, но Нил ничего не потеряет, если попробует.       — Иди сюда, — Нил тихо просит, но Эндрю все равно поднимает голову. Покраснение потихоньку уходит с его лица, но сожаление так и не покидает его взгляда. Нил старается смотреть на его ладони, а не глаза.       — Иди сюда, — он повторяет, и только тогда Эндрю встает и медленно подходит к его кровати.       Нил аккуратно тянется к его рукам, давая возможность отпрянуть в любой момент, но Эндрю не шевелится. Нил берет его ладони в свои, проводит кончиком большого пальца по тыльной стороне ладони и продолжает тянуть на себя. В какой-то момент ему приходится отодвинуться ближе к стене, а Эндрю — все же сесть на кровать, чтобы не потерять равновесие, но Нил все равно не отпускает его ладони, а Эндрю не отстраняется.       Нил думает, что примерно так должна ощущаться лепка из глины. Аккуратные движения, точно рассчитанная сила, чтобы не переборщить. В конце концов он укладывает Эндрю рядом с собой — он все еще не смотрит ему в глаза, хотя прекрасно чувствует на себе взгляд парня.       Они лежат так пару минут. Когда Нил понимает, что Эндрю не собирается отстраняться, он позволяет себе немного расслабиться.       — Я должен был вернуть его тебе, — бормочет Эндрю. Нил чувствует воздух от его слов на своем лице.       — Ты должен был вернуть вас обоих, — отвечает Нил.       Больше они не говорят. Кровать напротив снова пустует, хотя ее новый хозяин остается в комнате.       Эндрю засыпает раньше Нила. Тот не уверен, насколько глубок его сон, но считает, что сегодня он имеет право и случайно разбудить его.       Нил легко касается губами лба Эндрю и, нервно выдохнув, закрывает глаза.

***

      Нил не проклинает его, хотя мог бы. Эндрю бы понял. Однако даже после такого масштабного проёба он продолжает оставаться рядом. Эндрю смирился с его отбитостью; хорошо, на данный момент его больше удивляет, что случайная девушка тоже привлекает его внимание. Нил находит её на одном из форумов, и по счастливому стечению обстоятельств она тоже оказывается студенткой Пальметто.       Рене Уокер — квинтэссенция религиозной жизни, но в форме, совершенно чуждой миру Эндрю. Удивительно, но она даже не пытается навязать свою веру, не произносит ни слова осуждения и не смотрит на других с тем высокомерным состраданием, к которому он привык. И именно эта спокойная, непринужденная свобода пугает Эндрю больше всего. В его мире все всегда сводилось к бесконечным, вымученным восхвалениям их истины. Любое отклонение от привычного скрипта каралось.       Рене говорит: вовсе не обязательно быть фанатиком, чтобы верить. Потому что, на самом деле, религия бывает разной. Кто-то верит в Бога, кто-то — в чёрта, кто-то — в Макаронного Монстра.       — Ты несёшь какую-то чушь, — Эндрю спорит с ней уже по привычке. — Мне всегда говорили, что мы обязаны восхвалять Господа и нести его свет в массы «незрячих».       Рене всегда лишь мягко улыбается, качая головой. Эндрю не знает, как это расшифровывать, и принимает в штыки. Ну, по крайней мере, поначалу.       — Ты много говоришь о преданности и послушании, Эндрю, но что это за Бог, если он требует лишь слепого подчинения и уничтожения всего, что не соответствует его воле?       Слова Рене будят в нем воспоминания, а те — осознание, что никто в его семье в действительности не имел выбора.       — Вам внушали что-то другое, — Рене смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде нет ни капли снисходительности. — Это не имеет ничего общего с настоящей верой. Истинная вера рождается из выбора, а не из страха.       Все, что он знает о вере, было впитано с молоком матери — смесь из страха, долга и абсолютного повиновения. Любая другая трактовка кажется ему ересью, которую нельзя даже допустить в свои мысли. Его разум сопротивляется, потому что признание правоты Рене означало бы крах всей его картины мира.       Проблема в том, что Рене точно умеет переубеждать.       — Никому не нужны твои страдания, Эндрю. Бог дает тебе свободу найти свой собственный путь к свету, но если он начинает принуждать тебя, то это уже не Бог.       Эндрю вспоминает, как его близкие, — те, кого он любил больше всего на свете, — постепенно превращались в пустые оболочки. Они становились марионетками, теряя свои лица, имена и волю в угоду жестким, неизменным догмам. Он видел, как блеск в их глазах гас, сменяясь раболепием. И теперь, стоя перед Рене, он столкнулся с альтернативой, которая пугала его не меньше, чем знакомые цепи прошлого. Свобода выбора казалась ему пропастью, в которую страшно было заглянуть.       Рене знает, что сказать, чтобы в очередной раз перевернуть его мир.       — Ты слишком хорошо играешь в эту игру, — Эндрю прищуривается, чувствуя, как его привычная броня дает трещину. — Сначала ты заставляешь меня сомневаться, а потом предлагаешь свою версию правды. Это называется вербовка.       — Это называется диалог, — Рене поправляет выбившуюся радужную прядь волос и смотрит на него с той спокойной уверенностью, которая бесит Эндрю больше, чем открытая агрессия. — Ты привык к тому, что кто-то всегда прав, а кто-то всегда виноват. А что, если нет ни того, ни другого?       Она не настаивает; не давит; не читает нотаций. Эндрю ненавидит это больше всего. Он знает, как противостоять давлению, но все еще не понимает, каково это — иметь право выбирать и думать своей головой.       — Твой Бог, — медленно начинает он, боясь, что слова могут обжечь его, — он вообще требует чего-нибудь взамен?       — Достаточно просто веры.       — Я подумаю над твоими словами, — наконец произносит он, — но это не значит, что я с тобой согласен.       Эндрю отворачивается к окну. За стеклом привычный мир, но внутри впервые за долгое время что-то шевелится.       Что-то другое, чему пока нет названия.

***

      Каждый день Кевина проходит одинаково. Он просыпается в домике, в который его еще в самом начале привела Милли. Его и Эндрю, каждый раз напоминает себе Кевин, стараясь не забыть то, что так отчаянно пытается выбить из него Лютер. Он не помнит, как он засыпал вечером, но он все равно приводит себя в порядок и переодевается в максимально нейтральный комплект одежды, который ему нашли на следующий же день.       Вскоре за ним приходит Лютер. Он заводит рутинный разговор о погоде, о Боге, рассказывает о заслугах и достижениях жителей коммуны, о которых Кевин ничего не знает. Лютер говорит так, словно для Кевина все они — дальние родственники, которых он знает, просто в последний раз он их видел, когда ему было от силы пять лет.       Кевин старается не запоминать имен, но все равно показывает искреннюю заинтересованность в словах мужчины. Чем больше он расскажет, тем лучше.       Конечно, глубоко в карманах его штанов спрятан телефон — на нем почти постоянно включена аудиозапись; но он не может убедиться в достаточно хорошем качестве записи, поэтому старается запомнить каждую деталь.       Немного трудно делить энергию между постоянной напряженностью и попытками не начать паниковать, но что ж. У Кевина нет выбора.       Первым же утром, еще до того, как он узнает, что Эндрю сбежал — нет, Кевин точно не задыхается в навязчивых мыслях о том, что он остался один, — на такой прогулке Лютер задает ему вопрос:       — Кевин, у тебя есть близкие?       Кевин не знает, как он должен ответить. Правда в том, что у Кевина есть Нил, которого ненавидит Аарон, и Эндрю, которого ненавидят все остальные в коммуне. У Кевина есть люди, к которым он отчаянно хочет вернуться.       Но здесь, в пределах этих невидимых стен, этой правды не существует. Здесь Кевин, который боится крови, пытался вскрыть себе вены. Здесь Кевин едва знаком с Эндрю, но это позволительно только тогда, когда Кевин вскользь упоминает, как узнал о коммуне; в любых других случаях Эндрю должен быть чуть ли не незнакомцем.       Но Лютер не верит этому.       Поэтому Кевин отвечает единственное, что он может сказать искренне.       — Я не знаю, — хоть это и не ответ на тот вопрос, который задал Лютер, в таком ответе нет лжи.       — И где они были, когда ты пытался отобрать у себя жизнь, дарованную Господом?       Кевин молчит. Он все еще не знает правильного ответа, но ответить так же во второй раз он не может. Он опускает голову и смотрит на носки своих ботинок, надеясь, что Лютер увидит в жесте именно то, что он хочет.       — Ты хороший мальчик, Кевин, — начинает Лютер. — Но то, как ты жил, мешало тебе быть хорошим. Мы тебе поможем.       Затем Лютер приводит Кевина в одну большую комнату, похожую на гостиную. В ней, помимо них двоих, собирается еще несколько человек; некоторых из них Кевин видит снова и снова, других успевает увидеть только один раз. Аудиозапись этого не поймает, поэтому он старается запомнить лица хотя бы постояльцев.       В комнате жгут тяжелые благовония, так что к тому моменту, как Лютер объявляет начало молитвы, у Кевина уже болит голова и потихоньку замутняется восприятие времени.       Они заканчивают молиться к обеду, когда Лютер забирает сонного и болезного от запаха Кевина и дружелюбно приглашает поесть со своей семьей. Кевин сомневается, что на это приглашение можно ответить отказом.       В еде нет ничего особенного, но жена Лютера, Мария, никогда не готовит ничего дважды. Кевин видит Аарона, но не пересекается с ним взглядом. Возможно, он боится узнать, что думает Аарон. Возможно, он боится признать, что все это реально.       Ему в очередной раз напоминают, что он «хороший мальчик» и что он может «правильно жить». В процессе разговора Кевин даже понимает логику, но когда он возвращается в выделенную ему комнату, он не может вспомнить ни капли смысла. Он может только надеяться, что все эти слова и правда бессмысленны, что они не становятся ядом, который незаметно для Кевина отравляет его мысли.       Кевин ложится в кровать — слишком, слишком большую для одного человека, — когда только наступают сумерки. После целого дня под прицельным вниманием он не может избавиться от ощущения, что на него все еще кто-то смотрит, что от него все еще что-то ждут, что он все еще не имеет права выдохнуть.       Он старается заглушить эти ощущения. Он представляет Нила в своих объятиях. Он вспоминает Эндрю, позволяющего прижаться к его плечу. Он обнимает одеяло и не знает, когда засыпает.

***

      Впервые он замечает календарь, когда снова обедает у Лютера. Оказывается, прошло всего несколько дней — Кевин даже не знает, удивляет его то, что прошло так много времени или так мало.       Число кажется ему знакомым. Он наконец позволяет себе проигнорировать слова Лютера, пока старается вспомнить, чем оно так важно.       До него доходит только тогда, когда они заканчивают с обедом. Французская революция. Не та самая, 1848 года. Его преподаватель ждет черновик дипломной работы к сегодняшнему числу.       Кевин едва сдерживается от того, чтобы вскочить со стула.       — Простите, — начинает он, и тут же хмурится, когда на него опускается тяжелый взгляд. Видимо, он перебил Лютера. — Преподаватель ждет от меня работу. Я должен съездить в университет.       — Но ты не можешь уехать, — аргумент Лютера звучит очень тупо, но не оставляет места для споров.       — Я должен, — Кевин настаивает, стараясь выглядеть максимально виновато. — Преподаватели начнут волноваться.       — И кому они сообщат? Твоим родителям, которые даже не заметили, как их сын себя калечит? — с насмешкой спросил Лютер. Кевин все еще не был уверен, верит ли тот ему, но лишний раз натянул рукава кофты пониже.       — Я живу в общежитии, — отвечает Кевин. — Они могут позвонить комендантам, чтобы меня поискали.       Лютер хмурит брови. Кевин ждет любого расклада; он почти смирился с тем, что именно в этот момент проявится сектантская жестокость, которой он так ожидал. Но этого не происходит.       Лютер говорит Аарону поехать вместе с Кевином. Это наилучший расклад из всех — несмотря на то, что за Аароном все еще могли приглядывать, они с Аароном смогут безопасно добраться до общежития, а там, рядом с Нилом и Эндрю, плевать он будет на присутствие Аарона.       Пусть хоть обкричится о праведности. Кевин будет со своими мальчиками.       Так и происходит, только Кевину даже не приходится сопротивляться Аарону: как только они поднимаются на нужный этаж, Аарон смеряет Кевина презрительным и даже слегка разочарованным взглядом, разворачивается на пятках и спускается обратно. Кевин не успевает понять, что Аарон хотел до него донести, как его уже нет.       Но это не так важно.       Кевин стучит в знакомую дверь и только потом вспоминает, что ключи все еще при нем. Он открывает дверь ровно тогда, когда к ней подбегают Нил с Эндрю — так, что он и Нил чуть ли не сталкиваются носами.       Проходит секунда, и Нил обнимает Кевина. Еще через секунду Кевин чувствует, как что-то касается его ладони, и, когда опускает взгляд, видит, как Эндрю почти неловко тянется к нему пальцами. Будто он не уверен, имеет ли он вообще право касаться. Кевин решает за него — возможно, неправильно, возможно, эгоистично, — берет его ладонь в свою и тянет ближе. В конце концов, он не только обнимает Нила в ответ, но и притягивает Эндрю в общие объятия.       Они молчат, но Кевин чувствует, как его сжимают со всех сторон, не давая рассыпаться.       Он выдыхает, понимая, что снова не один.

***

      Кевин здесь, с ними, но его будто нет рядом. Эндрю прекрасно знает это состояние. Сам прожил в нём практически всю сознательную жизнь. Нил носится с ними обоими как курица-наседка, и это правда приятно, но Эндрю знает, что ни к чему не приведёт. Нил не сможет залатать дыры, вернуть утраченное доверие или стереть шрамы, оставленные сектой. Всё это требует времени.       Раньше Эндрю бы, наверное, так испугался, что их обязательно найдут. Сейчас — плевать. Они вместе, и это всё, что его волнует. Это единственное, что сейчас действительно важно для Эндрю, всё остальное стало фоновым шумом.       Эндрю не отходит от них ни на шаг, чувствуя себя частью их целого мира. Кевин не выглядит так, будто ему промыли мозги; его взгляд ясен, движения обдуманны. Да, но это только на первый взгляд. Эндрю замечает мельчайшие детали: как Кевин резко оглядывается по сторонам, сканируя пространство на предмет угроз, как непроизвольно сжимаются его пальцы, когда раздается громкий звук. Это ненормальное поведение. Это реакция человека, который привык жить в постоянном напряжении.       — Эй, здесь нет никого, — Нил сжимает ладонь Кевина, не забывая проверить и Эндрю. — Никто вас не тронет, я обещаю.       Эндрю сползает с кровати, перемещаясь на пол рядом с кроватью, где разместились его мальчики.       Его. Как непривычно звучит.       Весь кампус гудит от новостей о том, что они вернулись из кошмарной секты, оставшись в порядке. Слухи распространяются с молниеносной скоростью. Но они не в порядке. Внутри них бушует буря, которую не видно снаружи. Эндрю начинает понемногу выходить из комнаты, делая первые робкие шаги в новый мир. Он замечает любопытные, оценивающие взгляды прохожих. Люди перешептываются; тычут пальцами. Пару раз он даже натыкается на брата, которого здесь быть не должно.       — Лютер не будет за тобой охотиться, — говорит Аарон, презрительно скривившись. — Живи счастливо.       Получив дозволение, пусть и такое пренебрежительное, Эндрю выдыхает. Его плечи опускаются, и он, наконец, позволяет себе расслабиться, хотя бы на мгновение. Правда, от Кевина все равно не отходит. Он так привык быть рядом с парнями, что просто не представляет, куда ещё может пойти. Без них он теряет ориентир.       — Оставайся, — просит Нил. — Тебе всё равно больше некуда идти.       И Эндрю правда остаётся.       Все, что предшествовало секте, теперь кажется не просто прошлым, а чужой жизнью, прожитой кем-то другим. Эндрю отчетливо видит себя прежним: колючим и всегда готовым нанести первый удар, лишь бы не чувствовать чужой. Он помнит, как нож лежал у него под подушкой; как каждый шорох заставлял его просыпаться. Теперь его будят другие звуки: слегка учащенное дыхание Кевина во сне или вечная неугомонность Нила.       Все это не похоже на то, до чего он мог бы дожить.       — Я не понимаю, почему вы все еще здесь, — Эндрю кладет руку Кевину на затылок, притягивает ближе, и они сидят в тишине, пока их дыхание не выравнивается. Затем он делает то же самое с Нилом.       Эндрю не ожидает, что кто-то поймет. Он сам не уверен, что понимает до конца. Но когда ночью Нил засыпает у него на коленях, а Кевин прикасается щекой к его плечу, Эндрю думает: может быть, это и есть то, что другие называют домом.       Это слово всё равно не укладывается у него в голове. Слишком мягкое, слишком тёплое. Слишком похоже на ловушку. Эндрю предпочитает думать иначе: это просто комната. Просто кровать. Просто два человека, которые каким-то чудом всё ещё рядом, хотя он не давал им ни единого повода оставаться.       Кевин наблюдает за ними из-под полуопущенных век. Он тоже здесь, на той же кровати, пусть здесь не хватает места для троих человек. Когда-то это привело бы Эндрю в ярость. Не сейчас. Теперь его скорее выводит из себя, когда кого-то из них не видно больше пяти минут.       — Перестань на меня смотреть, — говорит Эндрю, не поворачивая головы.       — Нет, — отвечает Кевин. Просто. Без всяких объяснений.       И Эндрю почему-то не хочется спорить. Не с ними.       Эндрю кажется, что он начинает учиться жить заново.

***

      День сменяется днем, и у них получается выстроить себя заново по кирпичикам. В один из вечеров, когда его накрывает паническая атака, Эндрю впервые ищет не Аарона, а Кевина. И Нила, конечно, и его тоже.       Парни находят его сами, будто почуяв неладное.       — Что случилось? — Кевин кладёт его ладонь себе на грудь, показывая, как нужно дышать. Учит существовать заново, словно ребёнка.       Нил гладит его по голове, растрепав прилипшие пряди со лба.       — Мне кажется, он не понимает, где находится и что случилось.       Эндрю измученно кивает, восстановив дыхание.       — Я вдруг подумал, что сплю. Что это все неправда.       Нил, понимающий и чуткий Нил, кладёт ладони ему на щеки, заставляя посмотреть на себя.       — Это не сон. Ты правда выбрался.       — Но Аарона здесь не…       Да, точно, жизнь в секте. От этого не избавиться по мановению волшебной палочки. Конечно, он будет искать брата. Иначе и быть не могло.       — Мы вытащим и его тоже, — с готовностью отзывается Кевин.       «Слабо верится», — думает Эндрю, но не спорит.       Эндрю закрывает глаза. В темноте перед его глазами все еще мелькает картинка: белые стены, страх, его брат, смотрящий сквозь него, плененный Кевин. На самом же деле пальцы Кевина сжимают его руку, а вечно холодные ладони Нила дарят успокоение.       Эндрю усмехается уголками губ, горько и устало, но почти искренне.       — Вам недостаточно моих проблем, да? Собираетесь перевернуть всю секту с ног на голову?       Он впервые называет этот ужас тем, чем он и является. И это уже победа.       — Мы можем это сделать, — тихо говорит Кевин.       Эндрю знает, что это правда. Потому что до недавнего времени он и сам был скорее существом, чем личностью. И эти двое спасли его, не задавая никаких вопросов.       — Почему нет, если тебе станет легче?       Эндрю поднимает голову, и на секунду в его глазах вспыхивает что-то, чего почти никогда не было раньше. Желание жить?       — Я не привык, чтобы меня спасали, — наконец говорит он, и это самое честное, что он произнёс за долгое время.       Кевин пожимает плечами, убирая руку с груди Эндрю, но не переставая касаться — плечом, бедром, чем-то неуловимым, что сложно назвать иначе, кроме как присутствием. Эндрю почти смеётся. Горький комок в горле не даёт этого сделать, но внутри что-то оттаивает. Он смотрит на их сплетённые руки — Нила и Кевина, свои собственные, лежащие сверху, — и впервые не хочет вырываться.       — Если кто-то из вас пострадает, я вас обоих лично прикончу.       — Договорились, — легко соглашается Нил, и Эндрю знает, что это не пустые слова. Нил никогда не даёт обещаний, которые не может сдержать.       Они долго так сидят. В тишине, в которой больше нет места панике, потому что теперь есть план. И даже если Эндрю пока не верит, что из этого выйдет что-то стоящее, даже если голоса из прошлого все еще звучат в его голове, он позволяет судьбе развивать события самостоятельно. Без его вмешательства.       Впервые за многие годы ему не хочется защищаться непробиваемой броней.

***

      Спустя несколько недель, когда новости поутихли, Кевин так и не перестает прижиматься к плечу Нила или Эндрю. Раньше это был маленький, почти незаметный неосознанный жест, но сейчас это уже очевидно намеренная попытка вернуть свою жизнь в прежнее русло. Найти якорь, к которому он может надолго привязаться.       Кевин не пострадал так сильно, как казалось Эндрю и Нилу; внутри него скорее остался осадок, усиливающий неуверенность и страх одиночества. Ничего, с чем бы он не мог справиться в одиночку. Ничего, с чем бы ему хотелось справляться в одиночку.       Теперь почти после каждого занятия его кто-нибудь встречает: между занятиями, если он физически успевает добраться, прибегает Нил и оставляет поцелуй на губах — быстрый, но на мгновение дольше, чем он привык; после занятий обязательно подходит Эндрю, и, если у Нила еще продолжаются занятия, они идут домой вдвоем.       Эндрю спокойнее берет его за руку. Кевин ловит его ладонь каждый раз, когда он позволяет.       Иногда они вдвоем забирают с занятий Нила. Эндрю каждый раз старается слиться с толпой и не показывать лишний раз, что он все еще без понятия, как нормально жить; несмотря на равнодушный взгляд, Кевин чувствует, как Эндрю начинает сжимать его руку чуть сильнее. Но когда из дверей кабинета среди неизвестной толпы показывается Нил, взгляд Эндрю тут же его ловит — он не расслабляется, но его основной миссией становится выудить Нила как можно скорее и вывести мальчиков из толпы.       Это выглядит почти комично, когда Эндрю в первый раз берет и Кевина, и Нила за руки, и почти насильно вытаскивает их из людного коридора.       В один день Кевин и Эндрю подходят к Нилу после статистики. Оглядываясь назад, стоило понять, что это не самая лучшая идея, но когда в толпе выходящих студентов Эндрю видит Аарона, становится слишком поздно. Они всего лишь пересекаются взглядами: Эндрю смотрит скорее сурово, а Аарон — брезгливо. Кевин знает, что в их взглядах есть слои, которые должны быть видны только им двоим, так что не решается судить взаимодействие братьев только по тому, что он успевает заметить до того, как Аарон почти сбегает от них.       Кевин и Эндрю не перестают приходить к Нилу после статистики, но больше Аарон на них не смотрит.       В чем бы ни было дело, оно наверняка связано с заявлением, которое уже пару дней лежит в участке.       Ни Нил, ни Эндрю не могли позволить себе не написать это заявление, когда ради этого Кевину пришлось остаться одному у Лютера. В секте — но Нил начинает аккуратнее относиться к слову, когда Эндрю начинает лучше и лучше осознавать весь масштаб происходящего на протяжении всей его жизни.       Кевин не надеется на такое простое разрешение проблемы и знает, что в глубине души Нил и Эндрю тоже не особо на это рассчитывают.       Но информация о заветной бумажке, очевидно, все же дошла до Лютера, а значит — и до Аарона. Теперь у тебя точно «нет шанса», смеется Нил, но Кевин все еще замечает, как Эндрю провожает Аарона взглядом, несмотря на полное избегание.       Его волнует это дело только потому, что оно может вытащить оттуда Аарона.       Слабая надежда, но теперь Эндрю позволено ее иметь.       Хорошо, что Эндрю есть о чем еще думать, кроме своего брата.       Никто не хочет давать имя тому, что развивается между ними тремя, хотя все это видят. Кевин считает свою рутину перед сном завершенной только тогда, когда Нил целует Эндрю в лоб. Эндрю позволяет Кевину положить голову себе на плечо во время просмотров фильмов; через некоторое время он больше удивляется тому, когда этого не происходит, чем наоборот.       И они целуются.       Это все еще неловко и отчасти непривычно, Эндрю все еще не уверен, что ему позволительно, но Нил и Кевин стараются показать ему, что он может попросить чего угодно. Он не лишний, и не второй приоритет.       Кевин и Нил могут целоваться вдвоем, и, когда Нил укусит Кевина слишком сильно, тот уйдет «жаловаться» Эндрю. Он попросит поцелуй, и Эндрю, стараясь быть честным с собой, не сможет отказать. Нил скажет, что это нечестно, что ты встаешь на его сторону, что ему не нравится эта игра в любимчиков, и Эндрю щелкнет его по носу.       И они поцелуются. Потому что, оказывается, это так просто.       Как бы им ни хотелось, они втроем не могут поместиться на кровати, рассчитанной на одного человека, а планировка комнаты не позволяет устроить перестановку. Поэтому почти каждую ночь они меняются. Исключениями становятся только случаи, когда все трое засыпают сидя за просмотром чего-нибудь — и все же трое жалуются на затекшую спину весь следующий день, — или случаи, когда Кевин засиживается за написанием дипломной работы, а Нил и Эндрю засыпают на разных кроватях; тогда он просто выбирает парня, рядом с которым для него остается больше места.       Но сегодня на кровати он лежит один, а напротив него вместе лежат Эндрю и Нил. Они не перестают смотреть за ним, даже когда ему становится легче оставаться в одиночестве.       На улице уже темно, как и в самой комнате. Свет фонарей слабо пробивается сквозь закрытые шторы.       Кевин, чьи глаза давно привыкли к темноте, сам не отводит взгляд от парней и спрашивает довольно глупый вопрос:       — Мы же вместе? — говорит он. — Втроем?       — Да, — Кевин не видит деталей, но замечает кивок Эндрю и небольшое ворочание — Нил обвивает Эндрю руками, как коала. — Теперь он наш.       Кевин вспоминает, как Нил когда-то сравнивал Эндрю с диким котом, не готовым идти на контакт. В таком случае Нил принес дикого кота в дом, чтобы они его вымыли, выкормили и оставили себе.       Это достаточно забавная мысль, чтобы Кевин позволил себе хихикнуть. Даже если парни вопросительно смотрят на него, Кевин этого не видит — только улыбается сам себе и немного ворочается, чтобы выпутать из-под одеяла руку.       Неважно, что он на другой кровати, когда его парни на расстоянии вытянутой руки от него.       Кевин тянется к ним, и на полпути он касается пальцев Эндрю. Они переплетаются мизинцами, Кевин видит силуэт того, как Нил целует Эндрю в лоб, и, наконец, они спокойно ложатся спать.