Фамильяр

Волосы заново осветляет, избавляясь от чёрных корней. Отсутствующий глаз прячет за повязкой. После долгой ванны, он – распаренный и умасленный, понимает, что выглядит приемлемо. Смотрит на себя, но зрение сильно просело, благо щуриться не приходится, глаза у него и без того тонкие, продолговатые. Даже ест, хотя любая еда на вкус пресная, либо просто мерзкая, проваливаться в желудок не хочет, приходится себя перебарывать. Какое-то время, Наоя справляется сам с собой, тащит, потому что основную нагрузку на себя взвалил Годжо. Роднёй его занялся, упокоил, избавился от тел. Приводил в порядок пустынное поместье, в чьи стены впитался запах смерти. Он появился д о м а. Держался какое-то время. Непривычная тишина и пустота гуляла в продуваемых коридорах. Сатору спрашивал: – Всё хорошо? – Ага, – отмахивался он. Но после этой поездки, зашёл к психотерапевту за новым рецептом. К антидепрессантам добавились ещё и транквилизаторы. Годжо говорит: – Я не могу всегда быть рядом, не переборщи с этими штуками, ладно? Наоя просто отвечает: – Ладно. Он смотрит на своё отражение в зеркале. Мутное, затемнённое. Зато не видно несовершенств. Он слышит шаги за своей спиной. За плечами вырастают две смазанные тени. – Бесстрашные уёбки. – Тебе это не надо, – невозмутимо говорит Маки. Тоджи уходит, оставляя их наедине. Маки подрывается, вмазывается своими губами в его губы, ладони обнимают удерживают скулы. Они друг с другом спаянные через прикосновения, через его «да» и «нет». Через её желание обладать, показать, кто главнее, кто сильнее, кто лучше знает, как правильнее. Она отнимает воздух у его лёгких, обменивает на свой. Теперь она в его кровеносной системе, а он – в её. Мужчина подхватывает её под бёдра, ухмыляется: – Маленькая ещё... ... а уже такая шаболда. Сказал бы он раньше, но теперь ей никто не помешает смотреть на него так, будто ей можно его хотеть. Она оплетает его ногами, ладонями в плечи упирается. Смотрит в единственный, замыленный, расфокусированный глаз, чей взгляд, вроде и обращён к ней, а вроде и сквозь неё смотрит. Вспоминает, как братик носил на спине, когда она притворялась, что ножки устали. Вспоминает, как он за спинами других смотрел на неё так, будто ему никогда не было мерзко. Вспоминает, как Годжо-сенсей всегда был на связи с братом, докладывал ему про неё, в то время, как остальные просто забыли о её существовании. Вспоминает, что ей всегда хотелось владеть им, как владеют роскошной вещью. Эталонный Дзэнин – потолок, до которого не достать. Было. – Маки-чан, порти жизнь кому-нибудь другому. – Я хочу, чтобы мы портили жизнь друг другу. – Дурная, дурной и подохнешь. – Подохну, только потому что ты был хуёвым братом. Их губы снова смыкаются, пальцы вцепляются, впиваются друг в друга, как рыболовные крючки, рвут одежду, будто звери, которые портят друг другу шкуры, оставляя кровавые борозды от ногтей. Она уже не различает границ между ним и собой, чувствует его так, будто они – один человек, один эгоистичный, нарциссический, влюблённый в своё отражение. И вот, Маки уже не целует – грызёт, метки ставит, он хочет сожрать её в ответ. Она у стены стоит так, будто у неё выхода нет, будто у неё власти меньше, но так и планирует. Её рука мягко направляет его в себя и он толкается внутрь, не двигается, даёт привыкнуть. Внутри она горячая, мокрая, в ней хорошо, с ней хорошо. – Знаешь, за что я терпеть не могу девок? Они все думают, что после этого я должен жениться. – Не женись, – отсекает Маки. От обоих разит желанием и жаром. Сожгут друг друга до пепла и не заметят. Наглая девчонка трётся о него бледной кожей, волосы липнут к его-её плечам, к его-её щекам. Наоя одной рукой убирает скользкие, смарагдовые пряди, будто хочет увидеть её лицо. Но он не видит. – И на других не женись, – добавляет она, сжимаясь вокруг него, чтобы он чувствовал её ещё сильнее, чем до. – Женюсь, чтобы увидеть, как ты плачешь. – Если я заплачу, то сделаю всё, чтобы ты плакал вместе со мной, брат. Наоя впивается пальцами в её бёдра до синяков, до вмятин, до искр перед её глазами. Губы девушки размыкаются, хватают воздух, толчки глубже, сильнее, его спина заслоняет её всю. Острые, выступающие лопатки, готовые порезать тонкую кожу, гуляют под его ладонями. Наоя толкает её в стену, разворачивает спиной, наклоняет, снова оказывается внутри, а пальцы касаются клитора, описывают влажные складки и доводят до реального оргазма. Маки чувствует, как внутри неё нарастает жар, которому дают выйти наружу, ноги подгибаются, но мужчина удерживает её, мнёт рёбра, шепчет в длинные волосы: – Получила, чего хотела? Он вытаскивает твёрдую плоть, спускает ей на спину, прижимаясь к её раскалённой коже. Липкое, вязкое семя стекает по пояснице, по подтянутым ягодицам, между ног подсыхает собственная влага. Дзэнин отстраняется, снова чувствует, как сгущается тьма, старается виду не подавать. – Ну, всё, пока? – улыбается он, скрещивая руки на груди. Маки голову наклоняет хлопает его по плечу, спрашивает: – Ты со стеной разговариваешь? – Да, блять, – процедил Наоя, момент обломался, во второй раз уже не будет звучать так эффектно. – Короче, валите. Если Годжо придёт, то я не гарантирую вашу безопасность. – Тут уж мы разберёмся, братик, твоё дело – не волноваться по пустякам. Прошлое. Он возвращается уставшим, бессонница не даёт нормально расслабиться и Наоя подсаживается на кофе. Сатору говорил, что сам спит часа по четыре, так что глушит желание отдохнуть энергетиками и кофе. Шутил про себя, что если его вскрыть, то вместо крови хлынет капучинка на кокосовом. Вообще-то, Наоя ненавидит кофе. Ему противен вкус, запах, да и временная бодрость просто маскирует усталость, но не избавляет от неё. Маки подкрадывается к нему, но шаги её всё ещё не такие беззвучные, как у Тоджи. Наоя реагирует и, пока никто не видит, говорит с ней по-человечески. – Ну, привет. – Привет, – отвечает сестра. – Чего не спишь? – интересуется он, обняв себя одной рукой поперёк живота, а второй держа у рта пиалу с эспрессо. – Не хочу. – Ладно, – Дзэнин пожал плечами, вышел на энгаву, а она следом за ним, как тень. Он не гонит её. Маки констатирует: – Ты устал. Он отвечает: – Мы все устаём, но молчим об этом, менталитет такой, знаешь ли, хотя ваше поколение работать не любит. Маки не улыбается. Наоя кофе хлещет, как воду, адаптировался к мерзкой горечи. Уже даже не кривится. Прохладный ночной воздух приносит облегчение, в сознание проникает обманчивое желание выключиться на удобном, жёстком футоне, но он знает, что так просто не уснёт. Маки молчит рядом с ним какое-то время, затем говорит: – Я люблю тебя. Он поперхнулся, взглянул на неё враждебно, будто она ему вызов бросила. – Охринела? Чтоб я такого больше не слышал. Любит она. Ха! Как любишь, так и разлюбишь... дьявол тебя побери, Маки! Сестра молчит, а ему с этой её «правдой» жить и что-то делать, пока об этом никто не узнал. Тогда он обращается за помощью к Годжо, дабы тот занялся Маки. Ей с ним полезнее будет, а то в клане дурью мается, придумала, навязала себе то, чего быть не может. Вот и пусть отдельно поживёт, прохавает жизнь вне клана. Он принимает это решение, не согласовывая его с её родителями, насрать на их мнение. Ему необходимо защитить себя, свою репутацию, защитить Маки от неё самой, от её дурости, непробиваемой тупости... – Только настроение испортила, твою ж мать. Не ходи за мной. Маки и не собиралась. Настоящее. Наоя тянется за таблетками, но его руку перехватывает Фушигуро, к себе подтягивает. Лопатки Наои трутся о его грудную клетку, а на запястьях смыкаются его пальцы. – Нет, нет, нет, только не ты, – чуть ли не скулит Дзэнин, запрокидывая голову, ощущать Тоджи спустя столько лет – это как заново подсаживаться на иглу зависимости. Его только начало отпускать... – Не делай вид, что тебе не нравится. – Я и не делаю вид, что мне не нравится, блять... К пульсирующей жилке на шее прислоняются посечённые шрамом губы. У Наои сердце в груди подпрыгивает, достаёт до самого горла. Взгляд проясняется, будто в сетчатке соединили те самые разорванные провода. Наоя изворачивается в его руках и видит его лицо слишком чётко, будто зрение выкрутили на максимальные 4к. Он видит его. Всегда его. И это портило Наое жизнь годами. Он утыкается лбом в его плечо, хочет дистанции, но не может его об этом просить, если Тоджи уходит, то основательно так. Навсегда, если точнее. – Я бы хотел побыть один. – Это недопустимо, – изрекает Маки. – Не сейчас. – Вы оба совсем крышей поехали. – Из нас троих, только ты сидишь на таблетках, – напомнил Фушигуро. – Сижу и слезать не собираюсь. Его собственный лагающий мозг не позволит ему бросить это дерьмо. А вывозить свою тревогу самостоятельно он не готов, потому что если справляться самому, то начнёт глючить ещё и тело. Будут болеть незримые глазу синяки под рёбрами будет бешено колотиться бесконтрольное сердце, да так, что хрен отличишь, инфаркт ли ёбнул или это просто паническая атака накрыла. Особенно весело будет в момент, когда от требуется полное погружение и сосредоточенность в деле. В их работе быть депрессивным хламом, аналогично тому, что родиться без проклятой энергии, то есть быть бесполезным. – Это всё началось с тебя. И из-за тебя, – шипит Наоя. Если вовремя отвергнуть, то будет не так больно. Не придётся чинить и склеивать заново своё битое сердце. – Мне даже лестно, – Тоджи цепляет пальцами его подбородок и видит всё того же красивого мальчишку из общего прошлого, тренированного, подтянутого, гибкого на кошачий лад. – Лестно ему, а у меня вся жизнь через одно место, – спесиво фыркает Дзэнин. – Зато тебе лестно, конечно. Наоя бросает в него упрёки, будто Тоджи на полном серьёзе был повинен в том, что Наоя его любил. Это было даже смешно, но Тоджи его слушал. Он привык, что мелкий перекладывает на него ответственность за свои чувства, будь то вынужденная демонстрация фальшивой ненависти и запретная заинтересованность в нём даже не как в ближнем своём, а как к тому, кого хотят сделать своим. – Если вы сейчас не съебёте, я позвоню Годжо. – Звони, – небрежно бросила Маки, прижимаясь к нему. Так он оказался спрессован двумя телами и совсем не знал, что с ними теперь делать и как выбираться из всех этих проблем, которые эти уёбки организовали.