Фамильяр

Прошлое. Поступь у брата изящнее, мягче женской, почти крадущийся, выверенный шаг. Не идёт, а плывёт. Её взгляд упирался в его спину, она повторить пыталась, получалось хреново. Ноги её скользили, цеплялись друг о друга, одним словом, шумела она нормально так. Привыкший к медитативной тишине, брат оборачивался, чуть ли не с шипением спрашивал: – Что ты делаешь? – Ничего... – ворчала в ответ Маки. Наоя позволил ей пройти вперёд, полюбовался её походкой, сказал: – Не годится. Его походка – годами отточена до совершенства, спина ровная, гибкая, подчёркивающая статус. И если про Маки шептались, что она мужеподобная девица, то в брате проскальзывала выученная женственность. – Что же ты за гадкий утёнок такой, – беззлобно обронил он. По губам его ползёт снисходительная улыбка. – Зато ты во всём идеален, – спесиво отвечает она. Дзэнин прислоняет тыльную сторону ладони ко рту и смеётся, уголки глаз его сильнее тянутся к вискам. – Что, завидно? – он почти хвастливо крутнулся вокруг себя. Маки промолчала. Настоящее. Наоя знал, что сросся со своим унынием. Неделимое целое: он и его тревога со всеми сопутствующими осложнениями. Он знает, что алкоголь – это сильнейший депрессант, но всё равно, периодически, мешает одно с другим. И как его сердце ещё выдерживает всю эту нагрузку. Ему ещё и тридцати нет, а самая важная мышца в теле изношенная, потасканная, как распоследняя давалка. – Годжо, ты как? Сатору смотрит на него, отвечает: – Выспался. А ты? – Ну, так. Внутри него всё работало на износ, всё ещё напоминая ему о том, что нужно стараться быть лучшей версией себя. Ему повезло, что он буквально богоугодный, иначе в его жизни не было спасительного круга – Годжо Сатору. Зато Боги от Годжо отвернулись, потому что в его жизни был Наоя. И только сам Наоя знал о себе правду – под слоями вылизанной, вычурной, отработанной безупречности, прятался апатичный хиккан, которому бы очень хотелось запереться где-нибудь в четырёх стенах и сублимировать, как угодно, лишь бы не функционировать в этой жизни. – Больше не буду пить ничего крепче кофе, – улыбнулся маг с шестью глазами. – Голова болит. – Тебе пить вообще нельзя, хуйнёй страдать начинаешь, – намекая на вчерашний вечер, произнёс Дзэнин, выразительно взглянув на него одним видящим глазом. – Слушай, у тебя целых два любовника, а я только и делаю, что работаю, – фыркнул Годжо. – Уж, прости, что сорвался. – У меня не «целых два любовника», а целых две проблемы: с бабой ебаться та ещё каторга, её обхаживать надо. Это у нас легко: вставил, кончил, уснул, а бабский оргазм зависит чисто от её мозгов, фазы луны, ретроградного Меркурия, везения и прочей другой хуйни. Короче, не хотел бы я бабой родиться, слишком сложно. Сатору укоризненно взглянул на него и изрёк с откровенной иронией: – Пиздец, так жалко тебя, целую женщину надо обхаживать, ужас. – А ты попробуй, высокоранговые проклятья месить не так сложно, как добиться женского оргазма, – заметил Дзэнин. – Мне бы твои проблемы, – обречённо вздохнул маг с шестью глазами. – У меня их целых две, – снова напомнил Наоя. – Выбирай любую. Сатору тонко улыбнулся и небрежно поинтересовался: – Кофе будешь? – А, давай, – нехотя согласился Дзэнин. Сидя на веранде, оба любовались ухоженным садом во внутреннем дворе Годжо: глицинией, истекающей лиловым глянцем, паучьими лапками рдяных ликорисов, пышными кустами душистой сирени, а де-то в кронах, стриженых под «ниваки», заливисто пел соловей. Гармония жила вокруг Годжо. Образовалась, культивировалась сама собой. Он приносил в мир естественность, прозрачность и подчёркнутую необратимость. Он со смирением принимает судьбу, не клянёт, не ругает прошлое и настоящее, не смотрит с опаской в будущее, он спокоен, как спокойна вода в роднике, но заёбан, как и все они, работой, которую так просто не делегируешь, потому что есть риски, что те же студентики вернуться с задания вывернутыми наизнанку, в буквальном смысле. Новичков надобно беречь, как их не берегли, а то есть риски создать очередного разочарованного системой Гето. – Много работы? – спросил Наоя. – А то, – устало протянул Сатору. – Почему люди не могут быть такими, как твоя родня? Вроде девианты, этакие: чужие среди своих, свои среди чужих, но не вписываются никуда, зато удобно им. Проклятья не генерят, «не видят», зато выносливые, сильные, таким только батрачить и батрачить. Дзэнин пожал плечами: – У нас таких гнобили, считай, родились, ресурсы в них вложены были, а выхлопа никакого. Сатору смотрел на него сквозь плотную повязку, видел, как колеблются волны его ауры. – Всё-то ты про ресурсы, а ведь есть вещи, куда более важные, ну, типа человеческие отношения, все дела. – Я в курсе, – фыркнул Наоя. – Но «человеческие отношения» для нас на последнем месте, это примитив для варваров. – Сёгуната больше нет, динозавр, – усмехнулся Сатору. – Как это «нет»? – решил поддержать юмор Наоя и прислонил раскрытую ладонь к грудной клетке. – Он здесь. – Получается, для Дзэнинов, мы все – промытые «варварскими» ценностями? – предположил Сатору. – Ага, – лениво кивнул Наоя. – Раньше было лучше, все дела. По факту, система-то работала, ну и нахера тогда её менять. – Потому что если система работает хреново, то нужно её исправлять, – нахмурился Годжо, снова вспомнив Сугуру. – Если пережить внутри себя катарсис, то можно радикально поменять взгляды. Вот ты, после пережитого, сделал какие-нибудь выводы? Наоя задумался, затем ответил: – Только то, что одна половина моей семьи – садисты, а её четвертина – маньяки. – Ну, тут и без катарсиса всё было понятно. Неужели, ты не прозрел? Не преисполнился? Сатору пытался найти в нём отголоски противоположности, которые резко родились у Сугуру. Но, как оказалось, люди категорически индивидуальны и даже травматичные события переживают кардинально по-разному. Кто-то меняется до неузнаваемости. Кто-то остаётся собой. – Не суждено мне «прозреть». Прозвучало как-то даже горько и безнадёжно. – При желании, можно и прозреть, – сказал Сатору. – Либо у тебя ещё нос не дорос, либо ты просто не хочешь достичь просветления. Легко опираться на прошлое, так как оно основополагающее, но мы же идёт в ногу со временем, а его нам отведено немного. Мы – маги, так вообще быстротечны, как горный поток. Жизнь взяла и такая, пуф, оборвалась внезапно. Так что, Дзэнин, думай, пока у тебя ещё есть время, но не о прошлом. Его уже нет. Наоя подумал: если прошлого нет, почему тогда сестра в нём застряла, как прилипшая к паутине муха? Почему держится за образ, который собственными руками испортила, изувечила, извратила? Наое всё ещё было трудно свыкнуться с новым собой, будто это и не он вовсе, а какое-то другое, не его тело, а душу просто взяли и засунули в «это», нечто ломаное, неработающее, как надо. Мозги вскипали от волн непринятия, неприязни к порченой шкуре, а если бы кто-то из семьи узнал, что он спит с двумя самыми днищенскми представителями клана, то был бы скандал. Дзэнин Наоя слишком много себе позволяет, разве ему можно возглавлять клан?.. Хотя, зря он сейчас об этом задумывается, как сказал Годжо: прошлое в прошлом, время назад не движется, не останавливается и не замирает. Оно течёт дальше и в этом заключается его жестокое постоянство. * Он покупает таблетки. Опять. Но уже неуверен, что ему надо. Не потому, что отпустило, а потому, что это как сигнал, что "они" объявятся и изымут то, в чём он нуждается, без чего он не мог обходиться годами. Он мешает антидепрессант с транками, чтобы выспаться на всю жизнь вперёд, а, может, забыть вообще о том, что выжил в той бойне и остался существовать в уёбищном теле, каким-то чудом не оставшись непригодным инвалидом. Он ложится на футон, накрывается одеялом, растревоженное мыслями сердце начинает биться размеренно, ровно, как у нормальных людей. Проваливается в сон. Прошлое. Он узнал о том, что у Тоджи погибла жена. Участливо метнулся к нему кабанчиком. Пацанёнка того, трёхлетку, увидел, сумбурно потрепал по взъерошенным волосам, сказал старшему: – Ты слишком много себе позволяешь. Получилось высокомерно, скупо на жалость, но, когда есть ребёнок, в первую очередь надо думать о нём. Ребёнок сам о себе не позаботится. Ему необходим взрослый. – Ты думаешь о себе, а надо о "нём", – кивнув на Мегуми, авторитетно заявил Наоя. – Твой сын сам себя не вырастит. Вспомни, что ты один теперь ответственен за его жизнь и за качество этой самой жизни. Хочешь нормально воспитать пацана – значит заботься о нём. Наоя умел обесценивать чужие волны уныния, подсвечивая нечто более важное. То, что имеет отношение к реальному миру. – Не будь эгоистом, у тебя всё ещё есть причина жить эту жизнь, – Наоя подтолкнул трёхлетку в строну его отца. – Горе никуда не денется, но оно станет тише, как фоновый шум, который ничем не заглушить. Все, кто проживает потерю, в дальнейшем существуют подобным образом. Не думай, что ты один, в мире восемь миллиардов человек и каждый когда-то кого-то терял, это не повод сдаваться и проявлять слабость, иначе какой пример ты подашь своему сыну?.. Наоя знал, что если Фушигуро сломается, то сломается и он сам. Нельзя было этого допустить, оба должны были сохранять свой неуязвимый образ, поддерживать его любой ценой, потому что так правильно. Правильно, когда ты своё убогое лицо прячешь за маской отработанного совершенства. – Подумай, хочешь ли ты потерять ещё и его. Мегуми смотрел слишком по-взрослому. Держался, будто уже всё понимал и оценивал масштаб свалившейся на его семью трагедии. Будучи совсем ещё малышом, он сохранял достоинство. Истовая сущность Дзэнина. Настоящее. – Ты нахрена продолжаешь жрать это дерьмо? Наоя отсутствующим взглядом посмотрел на Фушигуро и ничего не ответил. В голове туман. Как всегда, когда приходится сидеть на приёме у психотерапевта и многозначительно молчать, говоря лишь о физиологической реакции на жизнь в бесконечном напряжении и контроле над собой, чтобы не стать недостаточным, недостойным, не оправдывающим ожиданий. Своих и чужих. – Учишь других, как надо справляться, а сам травишься этой хуйнёй. Молчит. – Наоя, блять! Ничего. Это имя больше ничего не значит. Как и фамилия. Как и семья. Как и каждая минута, прожитая в этом мире за зря. – Можно мне побыть одному? – Нельзя, – твёрдо, безапелляционно. Наоя находит в себе силы подняться. Посмотреть единственным глазом, замутнённым, как заляпанное отпечатками пальцев стекло. Тянется к нему, потому что его всю жизнь не хватало. Потому что ему нельзя было сочувствовать, проявлять участие, уделять внимание человеку, который и за человека не считался вовсе. Испорченный материал, пустая трата ресурсов. Наоя смотрел на него и думал, что никогда бы не смог защитить его от этого презрения, пренебрежения и непринятия. Он мог лишь незаметно облегчать существование, но никогда бы не решился противостоять или пойти против клана, слишком много стояло на кону. Но сейчас это уже не имеет значения.