Фамильяр

Прикосновения Маки шипят на коже непроходимыми ожогами. Оставляют на нём отпечатки, борозды саднящих царапин. Он отвечает ей тем же. И так же хлёстко, как розга, общается. Как привык. Она вперивает в него колючий взгляд. Обижается. Маки-чан злопамятной воспиталась. И это зло, с подачи клана, взрастил в ней он сам и мог бы гордиться результатом, если бы плоды её злобы не расцвели на его теле грубыми шрамами. Она доказала своё превосходство, но оба теперь с прокушенными, сангиновыми губами, друг с другом сталкиваются, впиваются, сминают в объятиях. У них – сцепление тел, горячее трение друг о друга. Если он возводит стены – она в них долбится со всей дури, потому что она больше не позволит ему противостоять себе. Маки будет любить его, как умеет, проникать под кожу, въедаться и разъедать изнутри. Когда она засыпает рядом, зарывшись лицом в его шею, Наоя долго уснуть не может, путается в смарагдовых, перепутанных волосах, безуспешно расчёсывает их длинными пальцами. Вспоминает её весёлой с кровоточащими коленями и локтями, несломленную, с несгибаемой волей. Своего добивается и его своим считает, приватизирует, соглашается делить только со старшим Фушигуро, потому что оба с одинаковым «недугом» изрядно усложнившим им жизнь. – Невменяемая, – шепчет он ей в макушку, чувствует, что сестра улыбается. * Маки заводится с полоборота, ей и слова поперёк не скажи. Расхаживает взад-вперёд разъярённой, раздражённой волчицей, ощеривается, говорит, опасно понизив голос: – Не жри ты эту дрянь, ты после них, как овощ, блять! – Такого эффекта я и добиваюсь, – усмехнулся Наоя. Его способ выжить в теле, полном изъянов, калеченном, затроганном. Стереть остатки осознанности пытается, дабы стать их послушной, неприхотливой вещью, которую ебут и с которой ебутся. – Я, блять, переживаю! – орёт Маки. – Ты меня чуть не убила идиотка, переживает она! Оба вцепиться друг другу в глотки готовы, раскусить артерии и захлебнуться льющейся в рваную глотку, горячей кровью. И даже кровь у них – одна на двоих, родственная. – Надо было убить! – продолжает Маки. – Ну, давай, риски, сучка, покажи, на что ещё ты способна! И каждый по-своему сыпется. Маки срывается и ревёт, как девчонка. Она девчонка и есть. Наоя хмыкает, жалости не испытывает. Затем подходит и тянет её к себе. Она ложится щекой на его грудь и ноет до икоты, пытаясь врасти пальцами в чужие плечи. Если бы можно было отрезать те нити, которыми Маки себя к нему пришила, то... не сделала бы этого. Потому что братик – осознанный, взвешенный, пусть и нежелательный, неправильный выбор. – Заткнись уже, задолбала, – шипит Наоя. Он громких звуков не выносит и не вывозит. Вместе оседают на пол, Маки больно, потому что она сделала больно братику и себя простить за это не может и он её, разумеется, не простит. – Давай будем справляться по-другому, я не хочу так, я хочу, чтобы ты оставался собой, – тихо молвил сестра, понимая, что он либо пошлёт её, либо не послушает. – Собой? – ему хочется рассмеяться. – Так ты же меня ненавидишь. Тебе нужна бесхребетная пустышка, пустышку ты и получишь. Он за волосы её от себя оттягивает, сминает жидкие пряди в кулаке, любуется воспалёнными от слёз глазами. – Ты слишком с ним церемонишься. Тоджи возникает бесшумно, как умеет. Хватает Наою, удерживает лицо за подбородок, усмехается, швыряет его на татами, нависает сверху, говорит ему: – Я решу твою проблему, Наоя. Дзэнин дёргается под ним, упирается ладонями в крепкую грудь, пытается избежать его взгляда, отвернув повреждённую часть лица, но тот понять не может, чего же мелкий стесняется. Породистая кошка, которой подпортили шкурку менее породистой быть не перестанет. Маки наблюдает, не вмешивается. Видит, как брат испытывает поистине настоящее, искреннее смущение, которое никакие таблетки не затмят, не притупят. Они бессильны, когда дело касается Тоджи. И сам Наоя бессилен. Сдаётся, реагирует на него однозначно, целует и позволяет себя целовать. Одежда на Наое всё равно, что броня. Защищает его оставшийся глаз от неприятного, жалкого зрелища. Маки встаёт рядом. Она им любуется. Навсегда ею клеймлённый. Отмеченный, как скотина, которую вели на убой. Наоя говорит с лисьей хитростью: – Люблю тебя, сестрёнка. И подавляет стон, когда Тоджи проникает в него пальцами, подготавливая, растягивая для себя. Маки наклоняется к лицу брата, целует, проникая языком в его рот, пока их старший трахает его на износ, вышибая рваное дыхание из лёгких. Из-за кислородного голодания кружится голова, перед глазом – марево и подступающая темнота. Нихрена не соображает, только чувствует этих двоих на себе, в себе, везде, где только можно. Возможно, если эти двое заебут его до смерти, антидепрессанты ему действительно больше не понадобятся. Они выбрали самый горько-сладкий способ его устранения. Собираются вытрясти из него последние капли разума, затем избавиться, как от использованного гондона, который выбрасывают в мусорку вместе с остальными отходами. Он выбивается из сил и уже не шевелится, с обеих сторон к нему прижимаются два тела и он между ними, в эпицентре происходящего пиздеца, засыпает. * Наоя знакомится с Мегуми в кабинете у юриста. Подросток с похуистичным видом и в наушниках таращится в телефон. – Что за охуевшая молодёжь пошла? – прошипел Дзэнин. – Оторвись ты от гаджета своего, завещание оглашают, послушать не хочешь, не? Мегуми закатывает глаза: – Слушаю, слушаю. Не то, чтобы Мегуми было интересно, что ему там положено, а что – нет, но быдлом его не воспитывали, поэтому, хотя бы из вежливости, надо было послушать, что там указано в завещании. Конечно, от того, что на него в его шестнадцать упало, у Мегуми мысленно отвисла челюсть. В принципе, он и не претендовал ни на что, поэтому осторожно косился на дядю, который также осторожно поглядывал на него единственным глазом. – Ну, ты доволен? – спросил у племянника Наоя. Младший Фушигуро заметно растерялся. – Это... неожиданно. – Не за что, – фыркнул Наоя, вообще-то ожидая получить благодарность, он же не благотворительный фонд всё-таки. – Да, точно, спасибо, – исправился Фушигуро. На том и разошлись. * Годжо Сатору запыхался, скитаясь по стране, пропадая в местах, где аккумулируются скакнувшие в развитии проклятые духи. Пересекается с Дзэнином и оба топают в ближайшее кафе нажраться кофеина с целью безжалостного надругательства над нервной системой. – Ты в отпуск когда собираешься? – интересуется Наоя. – В следующей жизни. У Сатору от усталости трясутся руки и слизистая глаз вся в капиллярных сетках. Дзэнин кривится. – Плохо выглядишь. – Зато ты прекрасен, впрочем, как и всегда, – устало улыбается Сатору. – Смешно. Сатору пожимает плечами, поглощая свою капучинку на кокосовом. – У тебя-то как? – Ну, мои любимые родственнички позаботились о том, чтобы избавить меня от бессонницы, – пригубив горький, бодрящий напиток, рассказал Дзэнин. – Вау, можно мне таких родственников? – Забирай. – Это был риторический вопрос, я на чужое не претендую, – Сатору положил подбородок на сжатый кулак и прищурил голубые глаза, свободные от повязки. – Мне нужно только моё. Наоя хотел бы сказать что-то про пепел, в который обратился его Сугуру, но не стал. – Если бы мои не перебили весь клан, вряд ли бы я решился вступать с ними в эти отношения. С сестрой так тем-более, с женщинами сложно. – Ты уже говорил, – вздохнул Годжо. – Хоть я и не понимаю, чего в них сложного. Люди, как люди. Как и мы. Дзэнин нервно улыбнулся. Был у него один заскок, въевшийся в стенки черепа во времена далёкой юности, когда служанки, чьи разговоры он случайно подслушивал, переговаривались, обсуждая интимные моменты жизни. И все бабы, как одна, говорили: пыхтит сверху туловище и каждая мечтает, чтобы это поскорее закончилось. Наоя слушал и в голове росли комплексы, ему бы не хотелось, чтобы его за глаза обсуждали, мечтали сбежать от него в процессе. Сама мысль об этом казалось ему унизительной, поэтому Наоя от себя никакую бабу не отпускал принципиально, пока не убедится, что ей было с ним по-настоящему хорошо, дабы не выслушивать потом о себе грязные сплетни, в которых его бы высмеивали, сравния с другими мужиками, которые только и умеют, что «кинуть палку». Он всегда у женщин своих спрашивал, если та опытной была, как ей нравится, как не нравится, где-то интуиция подсказывала. Девственниц намеренно избегал, с ними ещё сложнее, этакая игра на хардкоре, которую Дзэнин предпочитал не проходить, дабы не зарабатывать себе дизреспекты. С Сатору у них было хождение по лезвию бритвы. Пересекались часто, общались, периодически флиртуя, балансируя между обычной дружеской коммуникацией и взаимным притяжением. Шестиглазый маг, слишком давно и искренне очарованный лучшим другом, всё момент его казни оттягивал, как мог, делился своей болью с Дзэнином, расчитывая, что тот его поймёт. И Наое приходилось выслушивать, понимать. А когда приговор был исполнен, ему пришлось взять на себя ответственность за утилизацию тела Гето Сугуру. И жизнь продолжала идти своим чередом: работа, работа, работа. Маки пишет ему: «Где ты?» Он отвечает: «Не твоё собачье дело.» У сестрёнки гиперопека выкручена на максималки. Контролировать всё и всех желает. Май заёбывает, а та сливается, просит не звонить просто так. Май свою жизнь взять под собственный контроль хочет, невзирая на то, что она всё ещё под прицелом, как преступница. Сатору обращается к нему: – Твои тебя потеряли? – Ещё не потеряли, – хмыкнул Наоя. Годжо хмурит белоснежные брови. – И не потеряют. – Посмотрим. Сатору хочет, чтобы его друзья и товарищи перестали бессмысленно умирать. Но, кажется, это невозможно. * Годжо ещё нет тридцати, а он свалился с переутомлением. Больница, капельница. Прокапают – отпустят. Годжо пишет Наое: «Спишь?» Тот отвечает: «Допустим. А что?» Сатору излагает кратко и по делу: «А я в больнице :)» После этого, Дзэнин ему больше не пишет, однако появляется быстро, Сатору даже выписать не успели. – О, привет. – Ага, – буркнул Дзэнин, присел возле него, небрежно закинув ногу на ногу и сложив руки на груди, демонстрируя явный упрёк. – Ну, как ты? – Что-то я заработался, – кивнув на катетер, воткнутый в руку, безобидно обронил Годжо. – Неужели? – возмущённый вздох. – Даже сильнейший может заебаться. Губы Сатору были светлыми, обескровленными, будто напомаженные белилами. Сухими, обезвоженными выглядели, как и кожа, что раньше сияла, будто кварц, а ныне посерела, как газета. – Пора бы позаботиться и о себе, сильнейший. Сатору вымученно улыбается и закрывает глаза.