Fairytale

Мир вокруг расплывается. Смазывается, как картина с потёкшей краской, теряет очертания сначала вдалеке, но с каждым тактом всё ближе. Тёмный мир сжимает, скрипит и корёжит, и Галатей не знает, действительно ли, или это его восприятие сбоит сотней тысяч ошибок, но земля стремительно уходит из-под ног. Измученная душа не справляется, просто даже не знает, что делать, и он, впервые в жизни, чувствует, что падает пустоту. Тело – как камень. Слишком тяжёлое, слишком неповоротливое, оно сейчас как никогда напоминает о своём мраморе, и даже руку поднять – испытание. В закрытые веки бьёт свет, знакомый по ярким неоновым вывескам, но Галатей чувствует спиной сырую мягкость земли, а вокруг терпкий запах смятых растений, и это не Кибермир. По лицу откуда-то сверху расползается тепло, и всё вокруг столь чуждое и неизведанное, что душа, в паническом спазме, придаёт на какие-то жалкие секунды сил осмотреться. Голубой. Этот новый, неизвестный мир вверху голубой, и это всё, что он видит, но Галатей впервые в жизни зачарованно не может отвести взгляд. Перед глазами всё постепенно затуманивается, он потратил все мгновения ясности лишь для того, чтобы смотреть ввысь, и где-то внутри душа в отчаянии возмущается, но Галатей почему-то не жалеет. Кажется, он скоро прекратит своё существование, так и не остановив тёмного рыцаря, и какой теперь вообще смысл делать что-то по правилам, если он всё равно оказался бракованным? Галатей слышит, чувствует невдалеке шаги, но сил больше нет даже повернуть головы, и ему остаётся лишь ожидание долгожданного, незаслуженного покоя, но угрозы не ощущается, и когда над ним склоняется девушка, внезапно остро прошибает сожалением, что он больше не может увидеть её чётко. Хрупкая фигура бесстрашно нависает над ним, и Галатей хотел бы запомнить её образ, но не может. Каштановые волосы спадают на плечи, ещё сильнее смазывая её силуэт, но она тянется кистью к его лицу, и это бессмысленно, неправильно, безумно и так поступают бракованные механизмы, но Галатей тянется ей навстречу. Его силы его стремительно покидают, и даже если она враг, он всё равно не сможет сопротивляться. Да и не то, чтобы он хотел. У неё красивые руки, – единственное, что ускользающим сознанием отмечает Галатей. Он думает, что в таких руках был бы рад умереть. Он просыпается в стеклянном склепе. Над ним цветы, десятки цветов, и на секунду кажется, что это могила, но девушка тоже здесь, и Галатей отметает эту мысль. Он чувствует, что его тело уже начало восстанавливаться, но трещины непривычно тянут, чем-то замазанные, и не в силах совладать с собой, он на секунду бросает на неё испуганный взгляд. Внутри у него – жидкое золото и космическая пыль, его хотят, его по определению должны хотеть разобрать, расчленить, расковырять на драгоценные кусочки, хотя бы кровь сцедить, но он жив, здоров и даже не связан, и Галатей с трудом верит в происходящее. Он осторожно приподнимается, двигает, проверяя свои стальные шарниры, и девушка с интересом наблюдает за ним, подперев щёку рукою. Он огромный по сравнению с ней, тяжёлый, и ему кажется, что деревянный трухлявый пол трещит, продавливается под ним, и он почему-то впервые задумывается о подобной мелочи, двигается медленно, и если бы и мог – не дышал бы. Галатей возвышается над ней на полторы головы, и от этого так по-новому неловко, и хочется глупо согнуться. Он впервые стыдиться того, что устрашающий, всеми силами пытается её не напугать. Галатей знает, какое впечатление производит. Его доспехи в чужой крови, грязи и ошмётках, но, возможно, она, не знающая ничего о тёмном мире, просто не понимает, что это. Просто смотрит, склонив на бок голову, и Галатей молчит, не зная, что сказать. Его впервые кто-то не считает врагом, и в груди от этого больно щемит. Непривычно и больно, но Галатею очень хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Он хрипло выдавливает: – Спасибо... Корит себя почему-то тут же, за голос резкий, сухой, за спину ровную, за плечи слишком широкие, но улыбка девушки растягивается шире, и Галатей замирает, не в силах думать о чём-то ещё. – Не за что. Я рада, что ты в порядке. – Она смотрит с любопытством, её глаза большие и искренние, и в уголках их нарисовано что-то чёрное. – Но тебе нужно идти? Чуткая. Она удивительно чуткая и Галатей не находится с ответом, просто неловко кивает. Он не знает, как объяснить, что душа внутри ведёт его в бой, что неистово готова уже прорезать реальность, вернуться туда, где его единственная цель – убивать и сражаться. Это её суть, его с ней общий смысл, то, что, казалось, делало Галатея живым, правильным, нужным. И смысл существования был прост, но лишь до сего момента, и в голове теперь настойчиво крутится мысль – о цветах. Почему-то о каких-то цветах, расставленных здесь повсюду. Он должен выйти, чтобы вернуться на маршрут, а единственная дверь там, за ней, и Галатею кажется, что оступиться, придавить человека собой – дело плёвое, хотя и ни разу его шаг не заваливался, не отходил от алгоритмичной чеканки. Но даже если Галатей пройдёт – дверь выглядит такой же трухлявой, как и здесь всё. Он идёт мимо, не поворачивается, но пальцы сами хотят распущенные волосы подцепить, и он сжимает пальцы в кулак. Толкнуть бы дверцу, побыстрее отсюда выскользнуть, потому что душат стеклянная крыша, стеклянные стены, но он боится выбить стекло, хотя в тёмном мире так бы и сделал – напролом, напрямик, не заботясь о сохранении чего-либо. Там всё это бессмысленно, искусственно, как и он, впрочем, но Светлый Мир, а это, кажется, он, живёт по другим правилам. В нём живут девушки живые, бесстрашные, улыбающиеся, спасающие бесполезных рыцарей, умирающих на полянах цветов. И Галатей толкает скрипучую дверь осторожно, почти ненавидя металл на своих перчатках, уходит – почти ковыляет, не оборачиваясь, хотя лопатки жжёт от желания обернуться. Но, против воли, Галатей запоминает путь. Он приходит через неделю. А потом ещё и ещё, и после каждого закрытого фонтана это становится его ритуалом. Она становится его ритуалом. Теперь он знает, что её зовут Крис. Что она любит цветы и книги, что она хрупкая и нежная и, по сравнению с ним, совершенно беспомощная, но совсем его не боится. Галатею это кажется дикостью. Он думает, что Крис ангел, и это единственное объяснение. Галатей не смеет даже прикоснуться к ней. Ему кажется, что своими тяжёлыми металлическими перчатками он оставит на бледной коже синяки, и его впервые пугает, с какой чудовищной лёгкостью его каменные руки способны ломать кости. А Галатей всё спрашивает и спрашивает, потому что у Крис самый прекрасный голос на свете, похожий на дикий, сладкий дурман. Она охотно разговаривает с ним и отвечает на все, даже самые глупые вопросы, и Галатею не верится в это. Он не знал, что можно с кем-то поддерживать диалог, что его голосовой модуль пригодится не только для угроз или выяснения цели. Оказалось, что можно просто разговаривать. Лениво и одновременно столь же пылко, равно как буквально ни о чём и в то же время обо всём на свете. Светлый Мир удивительно интересен, особенно, когда о нём говорит Крис. Она рассказывает о далёких местах и забытых преданиях, о зыбучих песках и древних богах, и Галатей в такие моменты неосознанно сжимает руку в кулак, инстинктивно пытаясь нащупать оружие. Он не чувствует, что должен, более того, он знает, что НЕ должен, но почему-то появляются мысли о том, чтобы этот удивительный мир, их маленький мирок теплицы ото всех угроз защитить. Распыляться не только на одного тёмного рыцаря не просто нельзя – невозможно. Но Галатей чувствует в своих почти затянувшихся, уже совсем едва заметных трещинах остатки цемента и думает, что мог бы попробовать. В конце концов, раньше он тоже думал, что всем очевидно, что раненных светлых рыцарей зашпаклевать ни коим образом невозможно. Крис рассказывает, что в нём есть здания – огромные, из стекла и бетона, как их теплица, только выше, в десятки, сотни раз, и Галатею вдруг остро хочется то же самое рассказать в ответ. Про Кибермир, про огромные светящиеся экраны, флуоресцентные огни, кислотный дождь и мрак, и мусорные горы, и полчища крыс- и Галатей, уже было вскинувший подбородок, обрывает себя. Когда она спрашивает его, он отнекивается, сам не зная, по какому именно протоколу. Галатей помнит, – он не забывает в принципе ничего и впервые ему кажется это... неудобством – как вместо слов потупил взгляд в пол, и в тот день, как бы ни старался скрыть, молчал тяжелее обычного. А Крис всё говорит, с каждым разом всё больше и всё энергичнее. Она ходит взад-вперёд по флигелю, размахивает руками, как маленькая ловкая мельница, и Галатей улыбается. У Крис красивые руки. Она вся живая и энергичная, и он никогда не думал, что руки могут быть красивыми, он вообще никогда не задумывался о понятии красоты, но рядом с Крис он, наконец, понял. Она смеётся красиво, она улыбается красиво, читает, ходит и ест – красиво. И даже, когда её лицо искажается в беспокойстве, это тоже красиво. Галатей смотрит на неё, и не может насмотреться. Он теперь всё сравнивал с Крис. Она стала его идеалом, образом, на который Галатей теперь равнялся в любой оценке, и что-то внутри, что-то заложенное в его сознании бьёт, что мысль эта неправильная, но уже поздно. Крис прочно вросла в его сердце, и Галатей совершенно бессовестно этому рад. Ему кажется, что это и есть тот самый выбор, которого он не имеет права иметь, но мысль нарушить правила больше не кажется пугающей. Он слушает, Крис рассказывает, и это всё выглядит так правильно, что он слабо улыбается и склоняет голову на бок, так же, как и она в их первую встречу. Галатею не нравятся идеи большой воды и бескрайнего неба, но Крис это интересно, и он внимательно, серьёзно слушает, запоминая каждую букву. В конце концов, это может быть полезно, если он когда-нибудь, возможно, отправится куда-то, кроме тёмных миров. Не сам, конечно же, не по своей воле. А, например, вместе с Крис. Ей, оказалось, очень сильно нравятся фестивали. Палатки с яблоками в карамели, мёдом и орехами и лимонадом, яркие шатры, ленты и воздушные шарики, и это всё настолько разительно отличается от того мрачного и скудного, что он мог бы показать в тёмных мирах, что Галатей чувствует себя от неё на другом краю пропасти, хотя между ними – всего пара метров, всего один старый стол. Трухлявый, грязный и пыльный, как и всё здесь, он не пытается казаться сочным и ярким, и Галатей вдруг остро ощущает щемящее родство с его полугнилыми выщербинами. Он невесомо проводит рукой по повехности, прежде чем привычно опуститься на пол – здешняя мебель под ним всё ещё ломается. Но Крис говорит, что на фестиваль не пойдёт, потому что у неё нет пары для сопровождения, и Галатей на это про себя лишь кивает. Ему кажется это логичным – все миры опасны, без исключения, и он знает, что леди правильно поступают, когда выходят лишь с сопровождением. Он скользит взглядом по высохшим столетним стеллажам с хрупким стеклом и пыльными книгами, которые заменяют Крис приключения и чувствует несправедливость. Какой-то своей частью он желает отвести Крис на фестиваль, но Галатей знает, что не может показываться на глаза существам Светлого Мира, он и так уже нарушил протокол, когда не рассыпался каменной крошкой на глазах у Крис, поэтому ему остаётся смотреть только на неё. Крис говорит, что в этом городе она одна такая, и Галатей охотно верит. Он наблюдает как Крис читает, пишет, занимается своими цветами, и ему кажется это завораживающим. Иногда – и это его любимые моменты – она играет на старом пианино, неловко шутя (это называется шутка?), что оно расстроено, и звук получается ужасный, но Галатею очень нравится. Он молча сидит на полу, положив голову на скрещенные руки, – потому что уже сломал пару клавиш, – и наслаждается тем, как из чего-то трухлявого и разваливающегося у Крис получается сделать что-то очень хорошее. Он запоминает все мелодии до единой и играет их потом в своей голове неделями. Галатею нравится представлять, как они, держась за руки, умирают. Он видел в своей жизни лишь смерть, нёс лишь смерть, но та была избавлением от скверны, благодетелью, и убивал он во благо. Он знает, что смерть – есть добродетель, но не имеет права её вкусить, пока мир его руками не будет очищен он тьмы. Лишь после его триумфа она будет ему наградой, и Галатей может думать лишь о том, как было бы прекрасно разделить с Крис этот момент. Крис – его прекрасная леди. Он приносит ей букеты, едва ли зная, что это такое. Но инстинктивное желание украсить её цветами, такими же прекрасными и нежными, как она, странное, глупое и слишком, слишком сильное, и он каждый раз идёт у него на поводу. Вскоре весь старенький флигель оказывается ими уставлен. Крис улыбается. Она говорит, что теперь здесь стало уютно, говорит, что чувствует себя, как у папы в оранжерее, и что ему бы здесь очень понравилось, но Галатей вычленяет для себя лишь главное: Ей нравятся цветы, нравится, что Галатей их приносит, и в следующий раз он притаскивает в два раза больше. Крис насмешливо качает головой, но не перестаёт улыбаться и, о Создатель, так по-особенному на него смотреть. Но цветов слишком много и постепенно они, один за другим, умирают. Галатей не видит в этом ничего плохого, но Крис хмурится. Она расстроенно вытаскивает сухие стебельки из стаканов, так невесомо и бережно, что у Галатея почему-то щемит сердце. Крис учит его сажать цветы, и он не сопротивляется. Крис этого не знала, но он всегда терпел до последнего, пока от тяги к незаконченному маршруту не начинала раскалываться голова, мир перед глазами расплываться, а в животе не начинало мутить. С каждым разом получалось всё дольше. В тёмном мире, новом, пропитанном воском и ладаном, церковные духовые органы не так просто сломать, и когда Галатею приходится наигрывать мелодию, он с трепетом вспоминает уроки Крис. Пальцы ложатся неловко, подражающе ей, но отчаянно искренне, и Галатею вдруг хочется это в реальности повторить. Ему кажется, что он сможет. Теперь –  сможет, больше ни единой клавиши не сломает. И под осквернёнными, но всё же сводами церкви в голову приходят мысли о том, с какой готовностью бы он посвятил себя ей на обряде венчания. И разум, и сердце, и душа – все трое впервые друг с другом согласны. Теперь он возвращается не к фонтанам. Он знает, что в конце пути вернётся к ней, той, что стала его смыслом и центром вселенной. Галатей в тёмном мире видел лишь смерть. Крис покажет ему красоту жизни.