Мулен Руж

***

Ночной Париж в апреле пахнет мокрым камнем и дешёвым табаком. Дождь идёт уже четвёртый час, не ливень как из ведра, а та мерзкая морось, которая пробирается под воротник, не спрашивая разрешения. На бульваре Клиши лужи отражают неон «Мулен Руж» — красное колесо, которое продолжает медленно вращаться, будто ничего не случилось. Будто двадцать минут назад здесь не стреляли. Юнги де Монфор выходит из такси в ста метрах от полицейского кордона и не торопится. Он вообще никогда не торопится. В префектуре шутят, что «герцог» будет идти с одной скоростью и к трупу, и к начальнику, и на собственную казнь. Шутка старая, как его репутация. Юнги о ней знает, но ему всё равно, даже вызывает улыбку. Юнги вообще не должен был узнать об этом деле. Час назад он просто заехал в свой новый отдел, чтобы забрать у дежурного копию приказа о переводе, хотел иметь бумагу на руках, чтобы утром сразу включиться в работу, не теряя времени в канцелярии. Но зайдя в кабинет без стука, он застал начальство врасплох. На столе надрывно орал телефон, и шеф, бледнея на глазах, лепетал в трубку, даже не сразу заметив вошедшего де Монфора. Из этого панического разговора Юнги и услышал всё: бульвар Клиши, кровь, похищенная звезда «Мулен Руж». Они собирались отдать это дело другому. Собирались скрыть его от Юнги и близко не подпускать «Герцога» к Монмартру. Поняв, что Юнги всё слышал, начальник изменился в лице и попытался исправить ситуацию, торопливо выставляя его за дверь: «Официально ты приступаешь завтра, — замахал он руками, пытаясь замять услышанное. — Резонансное дело, черт громкое, звезду кабаре похитили или убили, ещё не поняли, пресса взбесится. Я хочу, чтобы ты начал с утра, по всем правилам, с приказом на руках, не лезь в это дело». Юнги тогда молча кивнул, для вида согласившись, вышел из кабинета и поехал на бульвар Клиши. Потому что убийство не ждёт, пока бюрократия проснётся. Потому что через двенадцать часов дождь смоет половину следов, а утренние зеваки затопчут вторую. И потому что ему плевать на их запреты. Они хотели спрятать от него это дело? Поздно. Раскрываемость — вот его пропуск, и начальство будет терпеть его ровно постольку, поскольку он приносит результаты. Кордон он проходит молча. Полицейский в мокрой форме хочет остановить его, но увидя его лицо, скорее всего узнал его и передумал. Может быть, осанка. Может быть, спокойный взгляд, почти скучающий, как у человека, который видел мёртвых чаще, чем живых друзей. А может быть все проще и он его просто узнал… — Инспектор де Монфор, — коротко бросает Юнги, не останавливаясь. — Где ваш старший? — Комиссар Ким там, у ленты, — полицейский показывает рукой в глубь оцепления. — Но он сказал, что его… Юнги его не слушает, ему уже не интересно и просто уже уходит. Под ногами хлюпает размокшая брусчатка. Запах сырости смешивается с медным привкусом крови, который Юнги чует за тридцать метров. Он всегда его чует. Это не сверхспособность, не дар. Просто за сколько лет работы на местах преступления не проходят бесследно. Он останавливается в пяти шагах от жёлтой ленты и осматривается. «Мулен Руж» — псевдо-мавританская башня, красный фасад, гигантское колесо, которое сейчас почему-то напоминает Юнги хирургический инструмент. Дождь что стекает по вывеске, и алый неон расплывается в лужах и превращает тротуар в зеркало, в котором отражается чужое горе. Места преступления как такого-то и нет… В свете переносных фонарей только видно: Один туфель, глубоко вырезанная лаковая лодочка на изящном небольшом каблуке, внутри тёмно-бордовая подкладка. На подошве грязь, вторая отсутствует. Юнги мысленно отмечает это. Одна. Почему одна? Слетела, когда кого-то волокли? Или её намеренно оставили? Кровь. Тёмная, почти чёрная, лужа, которая уже начала сворачиваться по краям. Дождь старается и размывает её, делает меньше, но Юнги всё равно видит, что крови много. Слишком много. Серебристый блистер, валяется в трёх метрах от лужи, почти у самой водосточной решётки. Юнги не трогает его, но наклоняется, щурясь. «Фенадон». Препарат, который он видел раньше. Обезболивающее, очень сильное, но его продают по рецепту. Блистер помят, вторая ячейка пуста — одну таблетку вынули. Блёстки. Две-три крошечные золотисто-красные чешуйки у самой лужи крови. Их мало, если бы здесь была борьба, блёсток было бы намного больше. И сломанная серьга. Крупная, с подвеской в виде пера. Серебро, серьга дорогая, у нее сломанный замок. На застёжке — крошечный кусочек кожи, её скорей всего сорвали с силой. Юнги выпрямляется, он ещё не знает, кому принадлежат эти вещи, для него это просто предметы — улики, которые нужно сложить в голове, как пазл, чтобы получилась картинка. Он достаёт сигарету «Житан» без фильтра и закуривает, прикрывая спичку ладонью от дождя. — Де Монфор. Голос низкий, без приветствия, и Юнги медленно поворачивает голову. Напротив него Комиссар Ким Намджун стоит в трёх метрах. Высокий альфа, светловолосый, с широкими плечами, которые делают его мокрую форму похожей на военную. Ему около тридцати шести, если Юнги не ошибается. Его лицо непроницаемо, но в глазах — лёд. Настоящий, профессиональный лёд того, кто привык командовать и не любит, когда в его дело суют нос посторонние. А Юнги здесь посторонний, его никто сегодня здесь не ждал, и Юнги знает это прекрасно. — Комиссар, — Юнги кивает. — Ты приступаешь завтра, — говорит Намджун. В его словах нет вопроса. Есть холодное напоминание о субординации. — Я не давал распоряжения пропускать тебя за кордон сегодня. — Я и не спрашивал твоего разрешения. Намджун молчит три секунды. Потом отворачивается первым, и это маленькая победа, от которой Юнги не становится теплее. — Чимин Дюмонт, — чеканит Намджун, глядя на размытую дождём кровь. — Омега, звезда «Мулен Руж» сценическое имя — Пуссинет. Выступал сегодня, второе отделение, закончил в половине двенадцатого. Юнги слушает его и не перебивает. Намджун явно лучше его разбирается в этом округе. — После выступления он переоделся, — продолжает Намджун. — Очевидцы видели, как он садился в машину около 23:45. — Кто такие эти «очевидцы»? — уточняет Юнги. — Кассир и два гардеробщика, несколько прохожих. — Намджун загибает пальцы. — Все видели машину Дюбуа, тёмно-синий «Рено» 1934 года. Тот привозил Чимина на выступление и забирал почти каждый вечер, это знали все в кабаре. — И сегодня забрал? — без интереса спросил Юнги. — Да. По крайней мере, все видели, как Чимин садится в эту машину, в 23:45. — А выстрел прозвучал? — Ровно в полночь, несколько человек слышали. Кто-то звонил в полицию в 00:05, кто-то в 00:07. — Намджун смотрит на часы. — Первый патруль прибыл через двенадцать минут после выстрела. Машины уже не было, Чимина не было, и Дюбуа не было. Мы спустя десять минут. Юнги медленно выдыхает дым. Секунду он смотрит на Намджуна, потом переводит взгляд на пустую улицу, на кордон, на редких зевак, которые всё ещё следят за лентой, надеясь увидеть что-то интересное. — Слишком быстро вы приехали… Намджун непонимающе и хмурясь смотрит на него и Юнги решает не уточнять этот нюанс. — Слишком много свидетелей, — тихо говорит Юнги, решая сменить тему. Намджун, снова хмурится: — Что? — Ты сказал: кассир и два гардеробщика, прохожие. — Юнги говорит тихо и спокойно. — Несколько человек видели, как Чимин садится в машину. Ещё несколько слышали выстрел, все что-то видели и все что-то слышали. — Юнги делает ещё одну затяжку. — И никто ничего толком не видел, показания размытые. Где конкретно была машина? В каком направлении уехала? Кто был за рулём — Дюбуа или кто-то другой? Лицо Чимина видели? Был ли он в сознании? Сел сам в машину или его заталкивали? Намджун молчит. — Никто не ответит на эти вопросы, — заключает Юнги. — Кто-то хоть, что-то конкретно видел? Или все знали, что в это время приезжает Дюбуа и забирает этого Чимина, и все решили, что с ними что-то случилось? Свидетели видели то, что ожидали увидеть, звезду кабаре, машину, они не видели преступление, одни домыслы и не одного факта. Юнги тушит сигарету о подошву ботинка. — Когда слишком много людей «что-то видели», но никто не видел одного и того же — значит, никто не видел правды. Юнги замолкает. Он снова смотрит на вещи: туфля, блистер, кровь и блестки. И серьга. Теперь он знает, кому она принадлежит. Омега по имени Чимин, звезда кабаре — Пуссинет. Ну кто в здравом уме согласится, чтобы его так называли, кроме… Юнги смотрит на сломанный замок, выпавший циркон и кусочек кожи на застёжке. В его голове нет ни капли жалости или сочувствия — лишь холодный профессиональный вопрос, который он задаёт себе, глядя на эту дорогую и навсегда испорченную вещь: «Кто этот омега?» Не «что с ним случилось» — это выяснится позже. А кто он, какой омега носит такие дорогие серьги? Почему кровь на асфальте? И главное — где он сейчас? Ну и Дюбуа… Пока нет ответов, а вопросов все больше… — Пятнадцать минут между тем, как Чимин сел в машину, и выстрелом, — говорит Юнги вслух, возвращаясь к фактам. — Машина потом отъехала от кабаре. Куда? — Неизвестно. — Намджун кривится. — Может они говорили на парковке возле «Мулен Руж». Может машина могла свернуть в переулок, а может она вообще стояла все время тут. — Идеальное место, чтобы сделать то, что сделали, — кивает Юнги, понимая, что никто действительно ничего не видел. Ни как этот Чимин садился в машину, а садился ли вообще? Была ли машина вообще? — Что именно сделали? — подаёт голос кто-то сбоку. Юнги оборачивается, на него смотрит молодой полицейский, лет двадцати шести, не больше. Форма сидит на нём так, будто он надел её впервые в жизни — аккуратно, но с лёгкой неловкостью новичка. Короткие тёмные волосы мокрые, прилипли ко лбу. Глаза огромные, карие, и в них — не тот лёд, который Юнги привык видеть у коллег. В них что-то другое. Благоговение и восхищение, и Юнги старается скрыть своё раздражение. — Инспектор де Монфор, — выдыхает молодой полицейский. — Я Чон Чонгук. Я… я знаю все ваши дела. Намджун издаёт короткий звук, то ли хмыкает, то ли вздыхает. — Чонгук, — сухо говорит он. — Ты закончил академию две недели назад. Твоя работа сейчас — стоять за лентой. — Но я хочу… — Никто не спрашивает, чего ты хочешь. Юнги смотрит на Чонгука еще пару секунд, потом отворачивается, ему некогда. — Что говорят в кабаре? — спрашивает он Намджуна. — Администрация в шоке, артисты уже разъехались, все как всегда, когда кто-то из своих в беде. — А что говорит полиция? — Полиция говорит, что мы имеем нападение на звезду кабаре, и Чимина либо убили, либо похитили. Дюбуа — главный подозреваемый или главная жертва, мы еще не знаем… Юнги медленно осматривает место преступления. Нет ни машины, ни тела, ни одного толкового свидетеля. Дождь настойчиво смывает все следы. — Он жив, — тихо говорит Юнги. Намджун оборачивается: — Кто? Дюбуа или Чимин? Юнги не спеша достает из пачки следующую сигарету и чиркает спичкой, прикрывая огонек от дождя намокшей ладонью. Он делает глубокую затяжку. Прежде чем заговорить, снова медленно обводит место преступления абсолютно пустым, выцветшим взглядом. Он смотрит на этот хаос не как на трагедию, а как на остывший чертеж. Снова поворачивает голову к комиссару Киму. Выдерживает паузу, словно взвешивая каждое слово, а затем медленно выдыхает. — Чимин. Я знаю, что крови много, но она вся в одном месте, — Юнги не повышает голоса. — Брызг нет. Кто-то просто истек кровью, а потом его увезли. — И куда? — Это нам и предстоит выяснить. Комиссар Ким, вы составили список всех, кто был внутри во время выступления? — Зачем? Стреляли снаружи. — нехотя говорит Намджун. — Выстрел — всего лишь финальный аккорд, — тихо говорит Юнги. — Конфликт начался раньше, и, скорее всего, внутри. Мне нужен список, и придётся допросить всех. — Это не твоё дело, — резко отрезает Намджун. — Ты вообще не должен за это браться и не будешь командовать моими людьми и мной. — Раз я приехал, значит, моё, — спокойно констатирует Юнги, прекрасно зная, что Ким не сможет это оспорить. — И ты это прекрасно знаешь… Дождь льёт всё сильнее, красное колесо «Мулен Руж» не перестаёт вращаться, и Юнги прячет руки в карманы пальто. Ему холодно. Ему всегда холодно. — Завтра в восемь я буду в отделе, принесите мне всё: показания, имена, фотографии. — говорит он и разворачиваясь уходит, ему больше нечего здесь делать. — Ты даже не знаешь, кто такой Чимин, — бросает ему в спину Намджун. Юнги останавливается. — Не знаю, — тихо говорит он под дождь. — Но узнаю, пока для меня это просто омега, что согласился на вульгарное сценическое имя. И идёт прочь от жёлтой ленты. Чонгук смотрит ему вслед, не в силах скрыть восхищение. Намджун смотрит ему вслед, стиснув зубы. Юнги устало садится в такси и говорит шофёру адрес своей квартиры. Дождь стучит по крыше такси, и это единственный звук, который Юнги готов сейчас выносить. Шофёр молчит, и за это хочется добавить ему чаевых. За окном плывёт мокрый Париж — неон, лужи, редкие фигуры под козырьками. Юнги не смотрит по сторонам, он смотрит в собственное отражение в стекле, но ничего не видит, кроме усталости. Такси останавливается в тихом переулке на границе улицы Сен-Жермен-де-Пре. Юнги расплачивается, не глядя на сдачу. Шофёр провожает его взглядом, но ничего не говорит. В Париже полно странных людей, которые выходят из машин в три часа ночи под дождём. Этот хотя бы не шатается и не бормочет под нос себе, уже неплохо. Дом, в котором живёт Юнги, не выдает его владельца. С улицы это просто добротное шестиэтажное здание конца прошлого века: серый камень, кованые решётки на окнах, тяжёлая дубовая дверь с латунной ручкой. Никакой вывески, никакого намёка на то, что верхний этаж принадлежит человеку с фамилией, которую когда-то произносили с придыханием в самых богатых гостиных Парижа. Юнги входит через отдельный подъезд — свой, личный. Не тот, которым пользуются арендаторы. Узкая лестница пахнет старым деревом и пылью. Ступени скрипят под его шагами, но он знает каждую, через сто двенадцать ступенек будет его дверь. Сто двенадцать. Он когда-то считал их, в первую ночь после переезда сюда, тогда, после смерти отца и позора в полицейской школе, получив единственное наследство, что удалось сохранить. Ключ поворачивается в замке с мягким щелчком. Мансарда встречает его тишиной и запахом старого дерева. Юнги не включает свет, не сразу, стоит на пороге несколько секунд, привыкая к темноте, и только потом щёлкает выключателем у двери. Проходит дальше и включает настольною лампу с зелёным стеклянным абажуром. Квартира просторная, невероятно светлая и занимает всю мансарду. Потолок скошен с одной стороны, но высокие окна, компенсируют пространство, открывая вид на ночной Париж. Мебель здесь — сплошной контраст. Маленькая кухня, что спрятана в углу почти пуста. Стол без скатерти, несколько стульев, одна тарелка и одна кружка, что стоят на столе, забытые с утра, одна сковорода, на плите. Ничего лишнего, Юнги не готовит, он ест, когда есть время и когда не лень. Чаще всего в бистро на углу, где его знают и не задают вопросов. Но гостиная это совершенно другое дело. Здесь стоит то, что он успел вывезти из нормандского поместья, прежде чем оно ушло с молотка. Старинный дубовый книжный шкаф, набитый не редкостными книгами как раньше, а папками с делами. Отец успел продал все книги, ещё в самом начале краха их семьи за бесценок. Письменный стол с инкрустацией, на котором вместо чернильницы теперь стоит пепельница, переполненная окурками, и зелёный бархатный диван. Юнги смотрит на него несколько секунд, прежде чем сесть. Диван огромный, мягкий, с высокой спинкой и изогнутыми подлокотниками. Бархат старый, но цвет остался глубоким и насыщенным, как у старого леса в сумерках. Этот диван помнит его папу, который любил лежать на нём с книгой, тихие вечера до войны, когда дом ещё был полон гулом голосов. Сейчас голосов нет… Юнги сбрасывает пальто на спинку стула, небрежно. Снимает шляпу, вешает на крючок у двери, и подходит к небольшому бару-секретеру, который сам переделал под хранение бутылок. Достаёт виски, не задумываясь, хочет ли он пить — он всегда хочет пить ночью. Наливает себе виски на два пальца в гранёный стакан, безо всякого льда. Пьёт стоя у окна, глядя на Эйфелеву башню, она светится вдали, золотая игла, воткнутая в чёрное небо. Красиво. Юнги когда-то ненавидел этот вид, слишком открыточный, слишком парижский, но годы стёрли раздражение. Теперь он просто смотрит, когда не может заснуть, а он почти никогда не может заснуть. Виски горький, с нотками дыма и старой дубовой бочки, он пьёт его медленно, маленькими глотками, позволяя теплу растечься по груди. Чимин. Имя звучит в голове, когда он ставит пустой стакан на подоконник. Не вульгарное сценическое имя, а именно — Чимин. Юнги произносит его про себя, несколько раз, словно пробуя на вкус. Чи-мин. Два слога, не французское, в Париже много омег с Востока их привозят, под предлогом замужества, но в итоге их показывают как диковинку или наоборот прячут. Или бывает и хуже, часто продают в бордель, но этот — звезда «Мулен Руж». Значит, сумел подняться выше. Юнги закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Ким был прав — он никогда не интересовался кабаре и ни разу туда не заходил. Он понятия не имеет, кто звезда, а кто просто на подтанцовке. Но, где-то он слышал это имя, или они встречались. Не в деле, не в рапорте — это он запомнил бы. В другом месте. На афише? Возможно. На бульваре Клиши полно афиш с лицами артистов — яркие краски, голые плечи, обещание забыться на одну ночь. Юнги никогда не останавливался перед ними. Но мог скользнуть взглядом, когда шёл мимо. Мелькнуло что-то запоминающееся и утонуло в потоке других впечатлений. Возможно с разговоров, в префектуре, там часто болтают о кабаре, кто с кем спит, кто кому должен, кто из альф просаживает состояния на омегах со сцены. Юнги обычно не слушает, но имя могло зацепиться на краю сознания, как заноза, которую не замечаешь, пока она не начнёт саднить. Сейчас саднит. Кто этот омега, думает Юнги, открывая глаза. Кто тот человек, чья туфля осталась на мокром асфальте? Чья серьга валяется в луже крови? Чьи таблетки, если они его — раздавлены и забыты? Он глядит на Эйфелеву башню, но будто не замечает её. Перед глазами совсем другая сцена: одна туфля, много крови. Свидетели утверждают, что ничего не видели. И Дюбуа, что всплывает в памяти. Вот о ком Юнги не хочет думать, а все потому что думать не о ком. Луи Дюбуа. Он знает эту фамилию, и этого альфу, когда-то, лет десять назад, их пути пересекались на каком-то светском мероприятии, Юнги уже и не помнит, на каком именно. Ему тогда было чуть за двадцать, он только начал работать в полиции, но иногда его ещё звали на ужины в хорошие дома, не ради него, а ради остатков фамильного блеска, который тускнел с каждым годом. Дюбуа был там. Старше Юнги на двадцать лет, но держался так, будто все принадлежит ему. Высокий и широкоплечий альфа с седеющими висками и дорогими часами на запястье. Говорил мало, смотрел внимательно. О нем говорили, что он удержал семейное состояние, когда все вокруг летело в пропасть. Умён. Холоден. Опасен. В отличие от Монфоров, Дюбуа не растеряли деньги. Они переждали кризис, преумножили капитал и теперь могли позволить себе всё. В том числе содержать звезду кабаре. Чимин — это не просто любовник, это экзотический экспонат в коллекции. Дорогая вещь, которую показывают другим богатым альфам. Дополнение к статусу… Юнги кривит губы, он не презирает Дюбуа — нет. Презирать это слишком эмоционально. Он просто знает этот тип альф. Дюбуа покупает то, что нельзя купить официально. Омег. Внимание. Власть. Но сегодня кто-то стрелял в его машину, или в него самого. И Чимин исчез… Юнги наливает второй стакан. На этот раз почти полный. Он садится на зелёный бархатный диван, и глубоко откидывает голову на спинку, закрывает глаза. Виски жжёт горло, дождь барабанит по стеклу. В голове — пазл из картинок. Туфля. Кровь. Серьга. Блистер. Машина. Свидетели, которые ничего не видели и омега, о котором он ничего не знает, но который смотрит на него сейчас с каждой уличной афиши, на которую он никогда не смотрел. Юнги медленно выдыхает. — Кто ты, Чимин? — тихо спрашивает он пустую комнату. Ответа нет. За окном лишь дождь и далёкий свет Эйфелевой башни. Допивает виски, поднимается и идёт в спальню, маленькую, без украшений, с широкой кроватью и серым одеялом, ложится, не раздеваясь, и долго не может уснуть. Перед тем как провалиться в тяжёлый, без сновидений сон, он думает об одном. Завтра он увидит лицо Чимина. Фотографию из досье, и тогда может быть — картинка начнёт складываться.       

***

Юнги спит всего четыре часа. Этого хватает, чтобы мозг перестал стучать о череп, но слишком мало, чтобы почувствовать себя живым. Он умывается ледяной водой из-под крана, не заглядывая в зеркало, там всё равно лицо человека, повидавшего слишком много смертей. Одевается в чистое, но такое же чёрное, как вчера. Пьёт крепкий, горький чёрный кофе, обжигающий — единственное, что помогает проснуться. В префектуру на набережной Орфевр он приходит без пятнадцати восемь. Здание встречает его запахом воска, бумаги и давно не проветриваемых кабинетов. Утренняя смена уже на местах, полицейские в форме снуют по коридорам с кружками кофе, кто-то курит у открытого окна, не обращая внимания на сырость. На Юнги почти не смотрят, те, кто смотрят, отводят глаза. «Герцог» — не тот человек, с которым здороваются за руку. Его встречает секретарь — омега лет сорока, с усталым лицом и безупречными манерами. Проводит до нового кабинета на третьем этаже, в конце длинного коридора. — Вот ваш кабинет, инспектор, — говорит секретарь, открывая дверь. — Комиссар Ким распорядился, здесь вам будет удобнее работать над новым делом. Юнги заходит внутрь. Кабинет маленький, метра три на четыре, не больше. Стол у окна, стул, два стула для посетителей, на стене — карта Парижа, пожелтевшая по краям. На подоконнике — фикус в горшке, почти засохший. Ничего лишнего и ничего личного. Юнги кивает, ему по душе. В таких кабинетах не задерживаются: поработал — и ушёл. Да и в этом отделе он ненадолго. Его не любят, но держат и переводят с одного отдела в другой. — Передайте комиссару Киму спасибо, — говорит он ровно. — И попросите прислать досье на того Чимима, ну Пуссинет. — Чимина, — поправляет секретарь. — Досье уже готово, молодой инспектор Чон принесёт его с минуты на минуту. Секретарь выходит. Юнги опускается в кресло, достаёт сигарету, но не зажигает, лишь вертит её в пальцах, глядя в окно. Серая набережная, серая Сена, серое небо, сегодня Париж выглядит так, словно тоже не выспался. Дверь распахивается без стука. — Инспектор де Монфор! Чонгук влетает в кабинет, как ураган. В руках стопка папок, перевязанных бечёвкой, глаза горят, он явно не спал всю ночь, но энергии в нём на троих. — Я всё принёс! Фотографии места преступления, протоколы опросов, список персонала «Мулен Руж» за последние три дня, выписки из… — Чонгук, — перебивает Юнги тихо. — Да? — Ты постучался? Молодой полицейский замирает, и краснеет. — Нет, инспектор. Простите. Я… — В следующий раз постучись, — Юнги не повышает голос, он вообще никогда не повышает его. — И закрой дверь, садись. Чонгук закрывает дверь, садится на стул для посетителей, но тут же вскакивает, потому что забыл положить папки на стол. Кладёт, и садится снова. Ёрзает. Юнги смотрит на него без всякого выражения. Чонгук напоминает ему щенка — большого, неуклюжего, который ещё не знает, куда девать лапы. В префектуре таких не жалуют: слишком много энтузиазма, слишком мало цинизма. Слишком уж всего слишком… — Рассказывай, — говорит Юнги, развязывая бечёвку. Чонгук выдыхает и начинает тарахтеть, как пулемёт. — Пуссинет — звезда Парижа и любимец публики. Настоящее имя — Чимин Дюмонт, ему 19 лет, хотя в документах — 23, но это старый трюк артистов, они всегда прибавляют себе год-два, чтобы не задавали вопросов. Родился в Париже, но детство провёл в Нормандии. Отец — военный, после войны вернулся в Париж, держал… — Чонгук на секунду запнулся, — держал заведение, неважно… Учился в пансионате для омег, дорогом… в семнадцать лет начал петь на улице. Там его заметил Луи Дюбуа и… — Дюбуа я знаю, — перебивает Юнги, листая досье. — Дальше. Чонгук не выглядит обиженным. Наоборот, его глаза становятся ещё больше, когда он понимает, что Юнги знает Дюбуа — конечно, легендарный инспектор де Монфор знает всех. — Дюбуа сделал из него звезду, сначала маленькое кабаре «Жернис», потом «Мулен Руж». Чимин выступает там уже полгода, у него аншлаг каждое выступление, сам выбирает дни для выступления, о нём пишут в газетах. Его называют… — Чонгук мнётся, подбирая слова, — его называют самым красивым омегой на сцене. Говорят, что когда он поёт, люди плачут, даже альфы. Представляете? Юнги не представляет, он вообще не ходит в кабаре. И не помнит когда он последний раз плакал, даже на похоронах папы… — У него есть собственный гардероб на сцене, — продолжает Чонгук, не замечая безразличия старшего инспектора. — На каждый номер у него свой костюм и их шьют специально для него, его серьги — это отдельная история, он их меняет под каждое выступление. Одни — подарок от поклонника, другие — от… — Чонгук. — Да? — Я спросил о деле, не о гардеробе. Чонгук снова краснеет, замолкает на секунду, потом выпаливает: — У него есть своя квартира, в хорошем районе. Дюбуа купил её для него, когда они ещё были вместе, но сейчас Чимин живёт там один. Юнги поднимает бровь, это интересно. Омега с собственной квартирой — редкость, даже звезда кабаре обычно живёт у покровителя или в гостинице. Значит, либо Чимин достаточно зарабатывает сам, либо Дюбуа продолжает платить, даже после расставания. — А Дюбуа? — спрашивает Юнги. — Где живёт он? — За городом, дом в пригороде, недалеко от Версаля, там тихо, никто не мешает. — Чонгук листает свои записи. — Он почти не появляется в свете, только в кабаре, когда Чимин выступает. Юнги задумывается. Дюбуа живёт за городом, в одиночестве. Чимин — в собственной квартире в Париже. Они не живут вместе, но Дюбуа приезжает каждый вечер когда выступает омега, чтобы забрать его из кабаре. Иногда Чимин едет с ним — ночует у него? Или они просто разъезжаются по своим домам? — Ты сказал, Дюбуа живёт один, — уточняет Юнги. — Да, он никогда не был женат. Было много интрижек и любовников, но с тех пор как он вместе с Чимином, только он … — Чонгук мнётся. — Повар приходит утром, уборку делают три раза в неделю, в остальное время дом пустой. — Странно для человека с деньгами, — замечает Юнги. — Может, он просто не любит компании, — пожимает плечами Чонгук. — Как некоторые. Он смотрит на Юнги с таким выражением, что становится понятно: он имеет в виду именно его. Герцог, человек, который не любит компании. Юнги пропускает намёк мимо ушей. — Поедем в дом Дюбуа, — говорит он, вставая. — Сейчас. — Сейчас? — Чонгук подскакивает. — А как же комиссар Ким? Он сказал… — Комиссар Ким может присоединиться, если хочет, — Юнги накидывает пальто. — Или подождать здесь, мне нужно увидеть дом своими глазами. Чонгук хватает папки и бежит следом.

***

До Версаля ехать полчаса. Дом Дюбуа стоит в конце аллеи, обсаженной старыми платанами. Особняк конца прошлого века: серый камень, высокая крыша, кованые ворота. Красиво, но без размаха, не то, что можно ожидать от человека, который мог позволить себе любую прихоть. Юнги выходит из машины и оглядывает фасад. — Скромно, — замечает он. Чонгук пожимает плечами: — Может, он не любит показную роскошь. — Машина у него новая, — возражает Юнги. — «Рено» 1934 года, а дом выглядит так, будто его не ремонтировали лет двадцать. Он идёт к входной двери. Чонгук — за ним. Дверь открыта, полицейские уже побывали здесь ночью — жёлтые ленты ещё висят на косяках, но внутри чисто. Слишком чисто, как будто кто-то специально вытер каждую поверхность перед их приходом. — Прислуга наверное, — объясняет Чонгук. — Повар сказал, что приходят несколько раз в неделю, убирают и уходят, вчера тоже были — утром. Юнги нахмурился, ему не по душе этот дом, словно кто-то постарался, чтобы здесь не осталось ничего, что могло бы служить уликой. Они проходят через гостиную. Ничего примечательного — старомодная мебель, ковры на полу, камин. Дорого, но безвкусно, как у человека, который купил всё лучшее, но не знает, как это сочетать. — Где повар? — спрашивает Юнги. — На кухне, он обещал ждать. Повар — альфа лет пятидесяти, плотный, с большими руками и спокойным лицом. Он стоит у плиты, хотя ничего не готовит, просто держит руки на столешнице, будто не знает, куда их деть. — Жан, — представляется он. Голос тихий, почти шёпотом. — Я работаю на месье Дюбуа три года. — Расскажите о нём, — просит Юнги, глядя повару прямо в глаза. Жан отводит взгляд. — Месье Дюбуа — хороший хозяин. Платит вовремя, не требует лишнего. — Он живёт один? — Сейчас — Да, раньше иногда приезжал… — Жан запинается. — Кто? — Месье Чимин, — повар произносит имя мягко, почти нежно. Юнги замечает это. — Он приезжал два-три раза в неделю, оставался на ночь. Иногда готовил завтрак сам — удивительно, да? Звезда кабаре, а жарит яичницу как простой человек. — И часто это было? — В последнее время… реже, месье был расстроен, очень расстроен. — Жан опускает глаза. — Я не спрашивал почему, не моё дело. Юнги кивает, о Чимине повар говорит мягко, о Дюбуа — сухо, официально, как о работодателе, разница очевидна. — Где кабинет Дюбуа? — спрашивает Юнги. — На втором этаже, в конце коридора, но я не вхожу туда, только прихожая прислуга, когда делает уборку, и месье Чимин иногда. Кабинет Дюбуа — самая обжитая комната в доме. Здесь есть следы жизни. Потёртое кожаное кресло, стол, заваленный бумагами. Пепельница, полная окурков, запах табака и старого дерева. На стене, прямо напротив стола, висит портрет. Юнги останавливается. Картина маслом, в тяжёлой позолоченной раме. На стуле сидит омега. Светлые длинные волосы уложены слоями, слегка растрёпаны, падают почти до плеч. Лицо мягкое, почти детское — пухлые розоватые губы, светлая кожа, нежные черты. На ухе тонкое серебристое кольцо-серьга. Одежда чёрная, с глубоким вырезом, аккуратно и в то же время романтично. На руках у омеги маленький котёнок, рыжий, пушистый. Омега смотрит вдаль, и цвет глаз не видно, художник либо не прорисовал их, либо свет падает так, что они остаются в тени. Но взгляд спокойный и задумчивый. Это Чимин. Юнги не нужно, чтобы ему говорили, кто на портрете, он понимает это сразу. По мягкости черт, по этой странной, не от мира сего красоте, по серьге на ухе — не той, сломанной, что осталась на асфальте, а другой, такой же дорогой. Юнги смотрит на портрет, дольше, чем нужно. Дольше, чем профессионал смотрит на улику. Что-то происходит у него внутри. Не жалость. Не влечение. Не профессиональный интерес. Он не может назвать это чувство. У него нет для него слов. Омега на портрете смотрит куда-то вдаль, и кажется, что он видит то, чего не видят другие. Котёнок на руках свернулся клубочком, доверчивый, живой. Руки омеги, длинные пальцы — держат его осторожно, будто боятся раздавить. — Инспектор? — голос Чонгука вырывает его из оцепенения. — Всё в порядке? Юнги моргает, и отводит взгляд. — Да, — говорит он ровно. — Всё в порядке. Но это неправда. Что-то сдвинулось в нём, когда он посмотрел в лицо Чимина. Что-то, что он не может контролировать. Не может объяснить, может только игнорировать. Юнги никогда не игнорировал улики. Но чувства — это не улики. Чувства он хоронит глубоко, где они не мешают работать. Он поворачивается к Чонгуку и говорит ледяным голосом: — Обыщите кабинет, найдите любые записи, любые документы, любые намёки на то, кому Дюбуа мог быть должен или кого боялся, я осмотрю спальню. Чонгук кивает и исчезает за дверью, чтобы позвать на помощь еще кого-то. Юнги остаётся один и позволяет себе ещё один взгляд на портрет — короткий, почти украденный. «Кто ты, Чимин?» — снова думает он, но теперь в этом вопросе нет холодного профессионального любопытства. Есть что-то другое. Юнги заставляет себя отвернуться и выходит из кабинета.

***

Из дома Дюбуа они выезжают в начале двенадцатого. Юнги молчит всю дорогу. Сидит на заднем сиденье автомобиля, смотрит в окно на проплывающие мимо серые дома, и думает о портрете. О светлых волосах, уложенных слоями, котёнке на его руках. О взгляде, устремлённом вдаль, который ничего не говорит смотрящему, но обещает что-то, чего у Юнги никогда не было. Чонгук ёрзает рядом, хочет спросить, о чём думает инспектор, но не решается. — Квартира Чимина, — наконец говорит Юнги. — Адрес? — Улица Верней, 12, — выдыхает Чонгук, радуясь, что можно говорить. — Седьмой округ, хороший район и дорогие квартиры. — И никто туда не наведался за все это время? — Комиссар Ким сказал, что смысла нет, Чимин сел в машину Дюбуа. Если бы он поехал домой, его бы видели, да и выстрел был в другом месте. — Выстрел был возле кабаре, — поправляет Юнги. — В двадцати минутах езды от его квартиры. Достаточно времени, чтобы заехать домой, переодеться, взять что-то и выехать обратно, или чтобы кто-то другой привёз его туда. Чонгук замирает. — Вы думаете, он мог вернуться домой после выстрела? — Я ничего не думаю, — отвечает Юнги. — Я проверяю все варианты, это называется работа с уликами.

***

Улица Верней тихая, даже в середине дня. Старые каменные дома, кованые балконы, цветы в горшках на подоконниках. Здесь живут адвокаты, банкиры, люди, которые могут позволить себе не думать о хлебе насущном. Юнги знает этот район, когда-то его семья владела домом неподалёку, продали, конечно, как и всё остальное. Они поднимаются на третий этаж. Лестница широкая, с коваными перилами, стены обиты тканью — дорого, но со вкусом. Квартира двенадцать в самом конце коридора. Юнги сначала стучит, прислушивается: а вдруг Чимин не исчез, а просто дома? За дверью — тишина, затем слышны шаги. Спокойные, неторопливые, босые. Дверь открывается, и на пороге оказывается не Чимин, а другой омега. Чёрные кудрявые волосы падают на лоб и щёки, обрамляли лицо с мягкими, почти кукольными чертами. Большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрят внимательно. На нём свободная белая рубашка, расстёгнутая до груди, и серые брюки, и что странно — он босой. На вид — чуть старше Чимина, но ненамного. Омега смотрит на Юнги без страха, с любопством и лёгким удивлением — полиция к ним обычно не заглядывает. — Bonjour? — произносит он вопросительно, чуть приподняв бровь. Юнги показывает удостоверение. — Инспектор де Монфор. Префектура полиции, мы хотели бы поговорить с вами о Дюмонт Чимине. Омега молчит секунду, его взгляд скользит по удостоверению, потом по лицу Юнги, потом — на Чонгука, который стоит чуть позади с папками в руках и смотрит на него так, будто увидел что-то невероятно прекрасное. — О Чимине? — переспрашивает омега. Голос низкий, бархатистый. — Хорошо, заходите. Я как раз сварил кофе. Хотите? Он отступает вглубь квартиры, жестом приглашая следовать за собой. Ни тени беспокойства. Никакого «а что случилось?». Просто спокойная, почти аристократическая учтивость. Юнги заходит, Чонгук за ним, едва не спотыкаясь на пороге, потому что не может оторвать глаз от кудрявой макушки омеги. Квартира просторная, светлая, с высокими потолками и паркетным полом. Мебель дорогая, но не кричащая — скорее уютная, чем роскошная. На стенах несколько картин, акварели с видами Парижа. На полках книги, пластинки, безделушки. «Хороший вкус,» — отмечает Юнги. И это не тот, который покупают, а тот, который воспитывают. Омега проводит их в гостиную, жестом предлагает сесть на диван, а сам исчезает на кухне. Через минуту возвращается с подносом: три чашки, кофейник, молочник, сахарница. Расставляет всё на журнальном столике с безупречной грацией. — Как пьёте? — спрашивает он спокойно, беря кофейник. — Чёрный, — отвечает Юнги. — С молоком и сахаром, пожалуйста, — почти шепчет Чонгук, его голос дрожит, совсем чуть-чуть, но Юнги слышит. Омега наливает кофе, протягивает чашку Чонгуку, их пальцы почти касаются. — Спасибо, — выдыхает Чонгук. — Пожалуйста. — Омега чуть улыбается, краешком губ, вежливо, но не холодно. Он садится в кресло напротив, берёт свою чашку, делает маленький глоток. Ждёт. В его позе нет напряжения, ноги скрещены, одна рука лежит на подлокотнике, пальцы расслаблены. Будто он каждый день принимает у себя полицию. — Ваше имя? — спрашивает Юнги. — Тэхён. Фамилию не добавляет, Юнги ждёт три секунды, Тэхён молчит. Значит, не хочет называть. Пока. Но, Юнги запоминает. — Как давно вы живёте вместе с Чимином? — Почти год, — отвечает Тэхён. — Квартира его, я просто… мы друзья. С пансионата, мне нужно было место, а ему было одиноко, так и получилось. — Он говорил вам, что собирается куда поехал после вчерашнего выступления? Тэхён ставит чашку на блюдце. Делает паузу, его взгляд становится чуть внимательнее. — С ним что-то случилось? Юнги смотрит на него в упор. Тэхён не отводит глаз, в его голосе — первый намёк на беспокойство, но пока сдерживаемый. Как у человека, который привык контролировать эмоции. — Что вы знаете о Луи Дюбуа? — вместо ответа спрашивает Юнги. — То, что знают все, — пожимает плечами Тэхён. — Он бывший покровитель Чимина. Они расстались, но он всё ещё забирает его после выступлений. Чимин позволяет — иногда едет к нему, иногда нет. Дюбуа не принимает отказа. — Что значит «не принимает»? — Ждёт на парковке каждый вечер. Даже когда Чимин говорит «нет», всё равно остаётся. — Тэхён усмехается краем губ. — Думает, что настойчивость вернёт Чимина, не понимает, что расставание было не прихотью. — Вы знаете, почему они расстались? Тэхён молчит. Долго. Потом медленно качает головой. — Это не моя тайна. Извините, и инспектор, я повторю вопрос с Чимином что-то случилось? Второй раз за сегодня Юнги слышит эту фразу. Повар в доме Дюбуа сказал почти то же самое. «Не моё дело». «Не моя тайна». Удобная позиция для тех, кто не хочет говорить правду. — Сегодня ночью возле «Мулен Руж» слышали выстрелы, — произносит Юнги ровно. — Мы нашли кровь, некоторые вещи. Машина Дюбуа исчезла, и он сам. И как я понимаю, Чимин тоже. Тэхён замирает, чашка в его руке застывает на полпути ко рту. — Что? — Голос становится тише, и ниже. — Что вы сказали? — Чимин пропал, — повторяет Юнги. — По нашим данным, он сел в машину Дюбуа, а в полночь был выстрел. Свидетели заметили машину, уезжавшую с места. Чимина и Дюбуа до сих пор не нашли. На асфальте много крови. Тэхён ставит чашку на столик, рука его дрожит мелкой, едва заметной дрожью. — Этого не может быть, — говорит он. — Он должен был быть у Дюбуа, он сказал… он говорил, что они будут мириться. Дюбуа звонил ему днём, Чимин не хотел ехать, но потом сказал, что поедет. — Значит, вы знали, что он собирается к Дюбуа. — Знал. — Тэхён сглатывает. Его кадык дёргается. — Но я думал… я думал, он вернётся утром, он всегда возвращается утром, если не остаётся. Я ждал его, сварил кофе. Голос срывается, Юнги видит, как на глаза Тэхёна наворачиваются слёзы. Он не плачет — пока. Сдерживается. Плечи напряжены, пальцы впиваются в ткань брюк. — Он жив? — спрашивает Тэхён. Шёпотом. — Вы знаете, он жив? — Мы не знаем, — честно отвечает Юнги. Тэхён закрывает глаза. Дышит. Раз. Два. Три. И слёзы всё-таки текут. Молча, без всхлипов. По щекам, по подбородку, падают на белую рубашку, оставляя тёмные пятна. Чонгук смотрит на это с выражением человека, у которого вот-вот разорвётся сердце. — Пожалуйста, — бормочет он, шаря по карманам. — Вот, возьмите. Он протягивает Тэхёну свой носовой платок. Белый, аккуратно сложенный. Пахнет дешёвым мылом. Тэхён открывает глаза, смотрит на платок, потом на Чонгука. — Спасибо, — шепчет он. Берёт платок, пальцы его дрожат, когда он вытирает лицо. — Вы добрый, это редкость. Чонгук краснеет. Прямо на глазах — от шеи до корней волос. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, не находит слов, закрывает рот. Потом снова открывает: — Мы найдём его, обязательно, я обещаю. Голос Чонгука звучит так, будто он обещает не просто найти Чимина, а защитить самого Тэхёна от всех бед мира. Юнги наблюдает за этим спектаклем без всякого выражения. Чонгук очарован омегой, и это видно невооружённым глазом. Мальчишка смотрит на омегу так, будто тот сошёл с картины. И, возможно, так оно и есть — Тэхён красив, в нем есть та редкая порода, которая заставляет людей забывать о субординации. Но Юнги не забывает. Он замечает, как пальцы Тэхёна, вытирая слёзы, на секунду замирают на животе. Короткое, почти незаметное движение — ладонь прижимается к плоскому, ничем не выдающемуся животу, там, где под тканью рубашки скрывается кожа и мышцы. Один жест. Меньше секунды. Юнги фиксирует его, и оставляет в голове вопрос без ответа. — Вы сказали, Чимин говорил, что Дюбуа звонил ему днём, — возвращается Юнги к делу. — Вы слышали разговор? Тэхён кивает, сморкается в платок — уже не стесняясь. — Да. Чимин был в спальне, но дверь была открыта, Дюбуа говорил громко. Он… он всегда говорит громко, когда злится, а вчера он не просто злился, но и был настойчивым. Просил, умолял почти. Сказал, что хочет поговорить, что у него есть важная новость. — Какую новость? — Чимин не сказал. Он вышел из спальни, взял пальто и сказал мне: «Вернусь утром, не жди». И ушёл. — Во сколько? — Около семи. Он сначала поехать в кабаре, подготовиться к выступлению, Дюбуа должен был забрать его после. Юнги кивает. Время сходится. — В квартире ничего не трогали? Вещи Чимина? — Нет. — Тэхён оглядывается вокруг, будто только сейчас осознавая, что комната его друга стала местом преступления. — Его комната там, по коридору, ничего не трогайте, пожалуйста. Там… там всё, что у него есть. — Мы посмотрим, — безжалостно говорит Юнги. — Это необходимо. Комната Чимина самая маленькая в квартире, но самая светлая. Окно выходит во внутренний двор, и даже в пасмурный день здесь достаточно солнца. В комнате почти ничего нет. Кровать, застеленная серым одеялом, стул у окна. Небольшой шкаф. На стене эскиз костюма, подписанный чьим-то неразборчивым почерком. Юнги открывает шкаф: три рубашки, один костюм, обувь на полу. Ни серёг, ни таблеток. Ничего личного, кроме одной вещи — маленькой фотографии, спрятанной между страницами старой книги на прикроватной тумбочке. Юнги берёт её. На снимке — трое. Чимин — младше, лет семнадцать, с тёмными волосами. Рядом — Тэхён, такой же кудрявый, улыбающийся. И третий — омега с острыми чертами лица, светлыми волосами и родинкой под глазом. Юнги показывает фото Тэхёну. — Кто это? Тэхён смотрит на снимок и его лицо становится мягче. — Феликс, — говорит он. — Он тоже омега, мы учились вместе в пансионате. Феликс сейчас работает в «Мулен Руж». — Кем? — уточняет Юнги. — Гримёром, он делает Чимина красивым каждый вечер. — Тэхён улыбается краешком губ. — У Феликса лёгкая рука, Чимин говорит, что только ему доверяет своё лицо. Юнги кивает и запоминает. — А вы? — спрашивает он, глядя на Тэхёна. — Чем занимаетесь вы? Тэхён чуть поднимает подбородок, в его позе проскальзывает гордость, которую он тут же гасит. — Я придумываю костюмы для Чимина. Не все, но несколько номеров — моя работа. То, в чём он пел вчера, например, крестный с блёстками, это мой эскиз. Юнги вспоминает блёстки на асфальте, крошечные чешуйки, которые могли оторваться только при сильном рывке. — Вы были вчера в кабаре? — Нет. — Тэхён качает головой. — Я остался дома, работал над новым эскизом. Чимин должен был примерить его на следующей неделе. — Кто-то может подтвердить, что вы были дома? Тэхён смотрит на Юнги с лёгким удивлением, не с обидой — скорее пониманием. — Вы проверяете всех, да? — омега улыбается. — Это моя работа. — спокойно парирует Юнги. — Сосед напротив — Лефевр. Он должен был видел свет в окне, да и я выходил за хлебом в девять, он стоял на лестнице. — Тэхён пожимает плечами. — Не знаю, запомнил ли он, но вы можете спросить. Юнги запоминает, Месье Лефевр, нужно потом послать Чонгука проверить. Он убирает фотографию в карман, не спрашивая. — Феликс, — говорит он. — Где я могу его найти? — В «Мулен Руж». Он приходит за час до выступления и уходит через полчаса после, если вы придёте вечером, он будет там. — Он знает что-то, чего не знаете вы? — интересуется Юнги. Тэхён молчит долго, а потом тихо говорит: — Феликс знает Чимина иначе, чем я. Я — друг, Феликс — зеркало. Чимин смотрит на него, когда гримируется, и иногда говорит то, что не сказал бы мне. — Он поднимает глаза на Юнги. — Если кто-то знает, что случилось этой ночью, это Феликс, или я… Но я не знаю, значит — Феликс. — Мы поговорим с ним. — Юнги кивает. Тэхён провожает их до двери, на пороге он задерживается, глядя на Чонгука. — Спасибо за платок, — говорит он. — Я верну. Стираным. — Не надо, — выдыхает Чонгук. — Оставьте себе, у меня есть другие. Тэхён чуть улыбается. Настоящей улыбкой — не той вежливой, что была в начале, а тёплой, почти нежной. — Тогда до свидания, инспекторы. Дверь закрывается. Чонгук стоит на лестнице, глядя на закрытую дверь, и не двигается. — Чонгук, — зовёт Юнги уже с нижнего пролёта. — Иду! — Молодой полицейский бежит вниз, чуть не падая. — Иду, инспектор. В машине Чонгук молчит меньше минуты. — Тэхён — художник по костюмам. Это же так талантливо, — наконец выдыхает он. — И он такой красивый. Вы замечали его руки? Длинные, изящные пальцы, настоящие руки художника. Он придумал тот костюм, в котором Чимин был на сцене… Представляете? Чимин был в его одежде, а теперь… Чонгук замолкает, понимая, что говорит слишком много, но эмоции берут верх: — Вы видели, как он плакал? У меня сердце разрывалось. Вы совсем ничего не чувствуете? Юнги медленно выпускает дым в приоткрытое окно, не поворачивая головы. — Я чувствую запах лжи, когда она есть, — холодно отвечает он. — Он не лгал, но он не сказал нам всего. — Вы никому не доверяете, — обиженно бормочет Чонгук. — Это моя работа. Юнги замолкает, глядя на проплывающий мимо серый Париж. В голове пульсирует странная догадка. Феликс — гримёр, Тэхён — художник, Чимин — звезда Мулен Руж. Три омеги, которые держатся вместе в мире, где им уготована роль лишь красивого дополнения к альфам. Это значило только одно: они были семьей, друг для друга — всем. Юнги не завидовал. Он вообще не умел завидовать, но что-то в этом сплоченном треугольнике заставляло его чувствовать себя еще более одиноким, чем обычно. Он перебирал в памяти детали.

***

Ночь. Юнги сидит на зелёном бархатном диване, смотрит на Эйфелеву башню и пьёт виски. В голове — карусель. Туфля. Кровь. Портрет. Котёнок на руках омеги, который смотрит вдаль. Тэхён, плачущий в гостиной. Жест, которого могло не быть. И вопрос, который не даёт покоя: кто отец, если там действительно есть ребёнок? Дюбуа? Или кто-то другой? Юнги ложится в кровать, не раздеваясь. Засыпает быстро — виски сделал своё дело. Ему снится пляж. Он узнаёт его сразу — Нормандия, побережье недалеко от поместья, куда его возил папа каждое лето до войны. Серый песок, холодное море, небо в низких облаках, запах соли и водорослей, вдалеке крики чаек. Воздух здесь всегда пах по-особенному — йодом, мокрым деревом и чем-то далёким. Юнги стоит на песке, босиком. Ступни чувствуют холодную, чуть влажную зернистость, волны лижут край берега в десятке шагов. Ветрено, но ему не холодно — впервые за много лет ему не холодно. Рядом — Чимин. Не на портрете. В простой белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, обнажающей ключицу, с распущенными светлыми волосами, которые треплет ветер. Пряди падают на лицо, и он не убирает их — будто ему нравится это щекотание. Он сидит на песке, поджав колени к груди, и смотрит на море, лицо спокойное, расслабленное. Без той задумчивой отстранённости, что на портрете, без намёка на грим, без блёсток, без маски. Домашний и живой. Юнги садится рядом, не спрашивая разрешения. Просто садится, потому что во сне можно, наяву он бы не решился. Наяву он вообще ни к кому не садится так близко. Песок холодный, влажный, Юнги чувствует его между пальцами. Сжимает горсть, разжимает — крупинки сыплются обратно, некоторые застревают под ногтями. Очень реально, слишком реально для сна. В двух шагах от них мальчик лет пяти строит замок из песка. Серьёзно, сосредоточенно — язычок высунут от усердия, брови нахмурены. Тёмные волосы падают на глаза, он сдувает их нетерпеливым движением головы. На нём белая рубашка, рукава закатаны, и короткие штаны до колена. Юнги смотрит на мальчика. И замирает, когда тот оборачивается и машет ему рукой. Глаза у ребёнка — его собственные. Та же форма — чуть припухлые верхние веки, та же глубина. Тёмно-карие, почти чёрные, с тяжёлым, взрослым взглядом, который не бывает у пятилетних детей. В этом взгляде нет детской лёгкости — есть внимательность, оценка, что-то похожее на суд. Юнги узнаёт этот взгляд. Он смотрит на себя в зеркало каждое утро. — Он похож на меня, — говорит Юнги. Не спрашивает, а утверждает. И ощущает, как что-то сжимается в груди — страх? надежда? или всё сразу? Чимин поворачивается к нему. Улыбается, не сценической улыбкой, не той, которой улыбаются с афиш. Не улыбкой «Звезды Мулен Руж» — полуприкрытые глаза, намёк, недосказанность. А настоящей — тёплой, чуть грустной, с прищуром. Глаза становятся полумесяцами, и в уголках появляются морщинки — смешные, трогательные. — Конечно, похож, — говорит Чимин. Голос у него низкий, мягкий, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много поют или много курят, или и то и другое. Юнги переводит взгляд с мальчика на Чимина. Сердце, которое он считал давно остывшим, вдруг начинает колотиться быстрее. Он ощущает его в горле, в висках, в кончиках пальцев, но наполнившихся теплом. — Он мой сын, — говорит Юнги. Это не вопрос, а факт. Он уверен в этом до глубины души. Внутри нет ни капли сомнения — лишь холодное, острое знание. Чимин наклоняет голову. Смотрит на него с лёгким удивлением — и в этом удивлении нет отрицания, есть только мягкое, почти материнское терпение. — Милый, ты о чём? — спрашивает Чимин мягко. — Какой сын? Ты спишь. — В голосе — забота, такая, от которой хочется закрыть глаза и поверить, что всё будет хорошо. Юнги хочет возразить. Хочет сказать, что это не имеет значения, сон или нет. Что он чувствует песок под ногами, слышит чаек, видит свои глаза в глазах ребёнка. Но Чимин касается его лица. Ладонью. Пальцы у него длинные, тонкие, чуть прохладные — или это у Юнги горит кожа? Осторожно, будто боясь сделать больно. Будто Юнги сделан из стекла и может рассыпаться от одного неловкого движения. А потом целует — в уголок губ. Быстро, почти целомудренно. Не в губы — чуть правее, туда, где обычно собираются морщинки, когда Юнги улыбается, а он почти никогда не улыбается. И пахнет от него аконитом — тем сладковато-горьким цветочным ядом, запах, который Юнги никогда не ощущал в реальности, но во сне узнаёт мгновенно. Яд, от которого останавливается сердце. Яд, которым в древности смазывали стрелы. Яд, убивающий красиво — в забытьи и улыбке. — Вот встретимся и ты всё узнаешь, — Чимин говорит, почти касаясь губ Юнги, шёпотом с привкусом сладко-горького дыхания аконита. Юнги тянется к нему, хочет схватить за руку, удержать, спросить, где он, куда исчез, почему его кровь на асфальте. Кто стрелял, кто украл, кто посмел прикоснуться. Но Чимин уже отстраняется. Встаёт, стряхивает песок с рук, поправляет воротник, привычный жест, от которого у Юнги перехватывает дыхание. Берёт мальчика за руку. Маленькая ладошка доверчиво ложится в его ладонь, и этот жест — простой, бытовой — режет больнее, чем любая сцена. — Подожди, — голос Юнги срывается. Высохшее горло не слушается, звук выходит хриплым, почти беззвучным. — Не уходи, я не знаю, где тебя искать. Я не знаю, даже кто ты. Юнги лжёт, он уже знает, кто такой Чимин. Видел его фото в участке, читал досье. И мнение о нём составил ещё до того, как увидел этот сон. Продажная звезда кабаре. Омега, который спит с нужными людьми, получает роли, танцует на столах и улыбается с афиш. Достиг всего через постель, красивая пустышка без голоса, без таланта, без стыда. Юнги презирал таких, всегда презирал. Но сейчас, здесь, на холодном песке Нормандии, он видит совсем другого омегу. Чимин не улыбается с афиш, он сидит рядом, с распущенными светлыми волосами, в простой белой рубашке, с мальчиком, который носит его глаза. В его взгляде нет расчёта, нет фальши. Есть тихая, усталая нежность — такая, которую не сыграть. Юнги смотрит на него и не узнаёт. Потому что то, что он знал о Чимине на бумаге и слухи, грязь, которую он сам же на него вылил, даже не познакомившись. Чимин оборачивается и улыбается той же тёплой, чуть грустной улыбкой. Ветер играет его волосами, и на миг он кажется ангелом с витражей собора Парижской Богоматери — светлым, нереальным, ускользающим. — Для того ты и детектив, — говорит он. И в этой фразе — вызов. Игра. Кошка, которая дразнит мышку, но не потому, что жестока, а потому, что хочет, чтобы её догнали. Песок ускользает из-под ног, становясь мягким и текучим, будто зыбучий, втягивает ступни и щиколотки. Море подходит всё ближе, волна задевает край рубашки Юнги — холодная, солёная. Чайки кричат всё громче, их крик, похожий на сирены, тревожен и нарастает. Юнги пытается встать, но не может, ноги приросли к песку. Он вязнет, погружается по колени, по бёдра. Смотрит, как Чимин и мальчик уходят по берегу — светлые волосы и тёмные, маленькая рука в большой, две фигуры на сером песке под серым небом — единственный цвет в этом мире. — Вернись! — кричит Юнги. — Пожалуйста! Чимин не оглядывается. Он уходит, и мальчик шагает рядом. Постепенно их фигуры становятся всё меньше, всё дальше, растворяются в туманной дымке. Потом их накрывает волна — одна, другая, третья — и они исчезают, словно никогда не существовали. А песок перестаёт держать, и Юнги проваливается в пустоту. Юнги просыпается в холодном поту. Простыня сбита в комок, наволочка съехала, подушка лежит на полу. Дыхание частое, поверхностное, будто он только что бежал марафон. За окном всё ещё ночь. Дождь кончился, на стекле остались разводы, и в них отражается одинокий фонарь. Юнги садится на кровати, потирая лицо ладонями. Кожа горячая и влажная, под глазами появились мешки, которых ещё пару часов назад не было. Сердце колотится так, что кажется рёбра вот-вот треснут. Каждый удар он чувствует в горле, висках, запястьях и в кончиках пальцев. На губах призрачное тепло поцелуя. Он касается этого места пальцами — уголка губ, туда, где целовал Чимин. Кожа самая обычная, ничего особенного. Но кажется, стоит лишь закрыть глаза и тепло вернётся. В воздухе — призрачный запах аконита, будто взявшийся из ниоткуда. Юнги принюхивается к плечу, воротнику рубашки — пусто. Лишь табак, выдохшийся кофе и пыль. А перед глазами все еще лицо мальчика. Его собственные глаза на чужом лице. Юнги тянется к тумбочке, находит пачку сигарет, но руки дрожат, и с первой спички прикурить не удаётся, она ломается, обломив головку. Со второй — сера осыпается, даже не вспыхнув, третья трескается пополам, прямо посередине. Четвёртая наконец зажигается, и он делает глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, вытесняя оттуда запах аконита. Дым жжёт горло, но Юнги не кашляет — он давно привык. К табаку. К боли. К тому, что становится легче лишь тогда, когда внутри пусто. — Это был сон, — говорит он вслух. Голос хриплый, чужой, будто им кто-то другой говорил — не он. — Всего лишь сон. Нет ни мальчика, ни Чимина. Ничего этого нет. Аконит не пахнет сладко, яд не касается губ. Он повторяет это трижды. Четырежды. Пять, шесть, семь, десять раз. Каждый раз — громче и увереннее, но с каждым разом всё с меньшей верой. Не помогает, со всем, ни капли. Юнги де Монфор, «герцог», человек, который боится живых людей и разучился чувствовать, сидит на кровати с сигаретой в руке и смотрит на потолок до самого утра. Сигарета догорает до пальцев, он закуривает следующую, потом ещё одну. Пепельница забита, комната в дыму, а лёгкие — в огне. Он не знает, что с ним происходит, впервые за много лет он не контролирует ситуацию, не может её проанализировать, разложить по полочкам, составить план. Одно он знает наверняка: он обязан найти Чимина. Не потому, что это работа. Работы он завершает и забывает, улики сдаёт в архив, а имена стирает из памяти. Это другое, так не ищут свидетелей или подозреваемых — так ищут потерянное, без чего невозможно дышать. И в этом самое страшное: герцог не должен ничего искать, но он ищет. И будет искать и не остановится, пока не найдёт — или пока не сгорит.