Адмиралтейский блюз

«Убрать волосы.»

Это решение зрело в Ане всю неделю, пока она обживала гостевую комнату в квартире Веры. Каждое утро, просыпаясь под высоким потолком сталинки и видя на стене приколотый кнопками плакат с Арбениной, она чувствовала: старая Аня -— та, что годами пряталась за бирюзовым шарфом и длинными, защитными локонами — — больше не справляется с реальностью. После той страшной встречи в переулке Макаренко и ночи, когда Вера буквально выскребала её из липкого алкогольного кошмара, собственные волосы казались Ане лишним, мёртвым грузом. Ей чудилось, что в этих тяжёлых шоколадных прядях навечно застрял запах гнилых коммуналок, махорочного дыма и того самого страха, от которого сводило челюсти. Ей хотелось содрать с себя всё, что связывало её с «домашней девочкой», которую так легко было обидеть. В субботу, пока Вера была на усилении в управлении, Аня вышла из дома. Она долго шла по Московскому проспекту, ловя лицом колючий ноябрьский ветер, пока не наткнулась на вывеску «Парикмахерская №1» на углу с Заставской улицей. Внутри было душно, пахло дешёвым лаком «Прелесть», озоном и хлоркой — типичный запах советского быта, застрявшего в 2000 году. — Как стрижём, милочка? — спросила грузная женщина в синем нейлоновом халате, равнодушно расчёсывая густую гриву Ани. — Кончики подровнять? Или каре? — Коротко, — Аня посмотрела на своё отражение в мутном, засиженном мухами зеркале. Голос её не дрогнул. — Очень коротко. Снимите всё. Оставьте как у мальчишки. Ну, или как у неё, — она кивнула на воображаемый плакат в своей голове. Парикмахерша замерла, на мгновение перестав жевать жвачку.— Красоту-то такую... Уверена? Жалеть ведь будешь, девка. Обратно не приклеишь. — Режьте, — отрезала Аня. Когда первые тяжёлые пряди, влажные от пульверизатора, с глухим звуком упали на кафельный пол, Аня инстинктивно зажмурилась. Она чувствовала, как ножницы холодным металлом касаются кожи на затылке, как открывается шея, становясь беззащитной перед сквозняком. С каждым движением лезвий она ощущала странную, почти физическую лёгкость, словно парикмахерша срезала не волосы, а слои старой боли, унижения и призраков прошлого. Когда кресло развернули к зеркалу, Аня не сразу узнала ту девушку, что смотрела на неё в ответ. Лицо стало резким, скулы — непривычно острыми, а глаза, лишившись привычной рамки из локонов, казались огромными и пугающе большими. В этом новом облике не было мягкости, зато появилась та самая «дерзновенность», о которой пели в её любимых песнях. Шея, тонкая и белая, теперь была открыта всем ветрам. Она вышла на улицу, и ледяной ветер тут же обжёг её коротко стриженный затылок. Аня встряхнула головой — непривычно лёгкой, почти невесомой — и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. *** Вера вернулась поздно, злая и прокуренная после бесконечного совещания. Она вошла в квартиру, привычно швырнула ключи на тумбочку и, не зажигая света в прихожей, направилась на кухню. — Нюр, ты дома? — крикнула она, снимая китель. — Поставь чайник, у меня голова раскалывается... Аня стояла у кухонного окна, глядя на огни проспекта. На ней была чёрная водолазка с высоким горлом, которая теперь делала её похожей на хрупкую, но опасную статуэтку. Она медленно повернулась, когда Вера вошла в кухню. Вера замерла в дверном проеме. Китель, который она собиралась повесить на стул, медленно выскользнул из её пальцев, мягко приземлившись на пол. Майор Брагина смотрела на Аню так, словно перед ней стоял совершенно незнакомый человек. — Господи... Аня... — выдохнула Вера. Её карие глаза расширились, фиксируя изменения с той же тщательностью, с какой она изучала улики на месте преступления. Она подошла ближе, почти вплотную. В тусклом свете кухонной лампы Аня выглядела невероятно. Короткая, рваная стрижка подчеркивала её беззащитную шею и делала взгляд почти невыносимо пронзительным. — Ты зачем это с собой сделала? — голос Веры стал тихим, хриплым, в нем смешались шок и какое-то новое, острое восхищение. — Я больше не хочу прятаться, Вера, — Аня сделала шаг навстречу. — Я хочу, чтобы ты видела меня. Всю. Без прикрытия. Вера медленно подняла руку. Её пальцы, огрубевшие от работы, почти благоговейно коснулись коротких, ёжиком стоящих волос на затылке Ани. Ощущение было электрическим — колючим, живым, настоящим. Вера провела ладонью выше, очерчивая контур уха, и Аня почувствовала, как по позвоночнику пробежал жар. — Тебе идет, — Вера наконец нашла слова, и её взгляд потеплел, наполняясь той самой нежностью, которую она позволяла себе только здесь. — Ты теперь совсем... снайперша. Моя маленькая Арбенина. Вера притянула её к себе, зарываясь лицом в сгиб шеи Ани. Теперь, когда длинные волосы не мешали, Вера чувствовала пульс Ани прямо под своими губами. — Очень дерзновенно, — прошептала Вера. — Теперь в управлении мне будет ещё труднее делать вид, что ты — просто отчет в моей папке. Ты теперь как оголённый провод под напряжением. Но за этой вспышкой восхищения в глазах Веры быстро промелькнула тень — та самая тяжёлая майорская тревога, которую она не могла отключить даже дома. Она отстранилась и, не выпуская плеч Ани, внимательно оглядела её новый силуэт. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Вера отошла к столу и тяжело опустилась на стул, машинально потянувшись за пачкой сигарет, но так и не прикурив. — В этом городе такая стрижка — это не просто имидж. Это мишень. Причем размером во всю твою новую открытую шею. Аня подошла к ней, садясь на корточки рядом.— Ты боишься, что в администрации не поймут? — На выездах будет еще хуже. Мы заходим в притоны, в коммуналки, где законы устанавливают урки и бывшие сидельцы. Для них ты теперь — вызов. Понимаешь? Они будут цепляться к тебе не потому, что ты инспектор, а потому что ты «не такая». Им будет хотеться тебя унизить, проверить, насколько ты «пацанка». Она схватила её за плечи. Хватка была крепкой, почти болезненной. — Ты состригла защиту, Нюр. Раньше ты была просто «симпатичной девочкой из архива», на которую смотрели свысока, но не трогали. Теперь ты — мишень. Я не смогу тебя спрятать за своей спиной, потому что ты теперь светишься в темноте. Завтра в дежурке опера будут зубоскалить так, что у меня уши завянут. И я не смогу заткнуть их всех, не выдав нас. Вера прижалась своим лбом к лбу Ани. Её дыхание было прерывистым. — Я боюсь за тебя, — выдохнула она, и это признание стоило ей дороже, чем любой рапорт. — Боюсь, что ты не выдержишь этого давления. Одно дело — слушать «Снайперов» в наушниках, и совсем другое — когда на тебя на улице пальцем показывают и «лесбиянкой» в спину кличут. Ты к этому готова? Аня посмотрела ей прямо в глаза — теперь, без чёлки, её взгляд казался не по-детски твёрдым. — Я готова, Вер. Я лучше буду мишенью, чем той тенью, которой была раньше. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Теперь я хотя бы чувствую ветер кожей, а не через слой чужой грязи. Вера долго всматривалась в её лицо, ища в нем хоть каплю сомнения. Не найдя, она тяжело вздохнула и притянула Аню к себе, укрывая в своих руках. — Я смогу за себя постоять. Ты же меня учишь, — тихо сказала Аня, кладя голову на колено Веры. — Учу, — Вера вздохнула, запуская пальцы в колючий ежик на её затылке. — Но теперь мне придется смотреть в оба. Потому что этот город не прощает тех, кто выделяется из серой массы. Ты теперь как вызов, Аня. А на вызов всегда прилетает ответка. Вера наклонилась и поцеловала её в самый затылок, туда, где кожа была особенно чувствительной.— Завтра надень куртку повыше и шарф свой не забудь. Будем привыкать к твоей новой «прошивке». Но запомни: если кто-то хоть слово вякнет в твой адрес — в управлении или на объекте — я им язык в одно место засуну. Без протокола. Аня закрыла глаза. Она знала, что Вера права. Знала, что завтра на неё будут смотреть как на диковинного зверя. Но чувствуя тяжёлую, надежную ладонь майора на своей голове, она понимала: никакие взгляды и шепотки не стоят той лёгкости, которую она обрела в кресле парикмахерской №1. Снайперизм требовал жертв, и Аня Селезнёва была готова платить эту цену. *** Утро у здания Управления на канале Грибоедова было пропитано запахом сырости и выхлопных газов старых «Побед» и «Жигулей». МВД в 2000-м — это территория жёсткой иерархии, где любой выход за рамки воспринимался как сигнал «чужой». Вера припарковала «девятку» прямо напротив входа. Она не спешила выходить, глядя на то, как у массивных дверей курят оперативники. — Готова? — Вера повернулась к Ане. — Сейчас будет «приём». Смотри сквозь них. Ты для них — привидение. Если начнешь оправдываться взглядом — сожрут. Аня глубоко вдохнула, поправила воротник водолазки. Короткий ёжик волос делал её лицо неестественно открытым, почти беззащитным в этом сером свете.— Пошли, Вера Николаевна. Они вышли из машины. Вера, в застёгнутом на все пуговицы кителе, чеканила шаг. Аня шла чуть позади, стараясь сохранять ту самую «дерзновенную» осанку, о которой они говорили ночью. Когда они вышли из машины и направились к массивному входу в Управление, Аня кожей почувствовала, как меняется атмосфера. МВД было мужским монастырём со своим уставом, пропитанным запахом дешёвого курева, пота и казарменного юмора. У входа курила группа оперов из убойного отдела — тёртые мужики в кожаных куртках и помятых пиджаках. Когда они увидели Веру, они привычно кивнули, но как только их взгляд переместился на Аню, разговоры мгновенно затихли. — Нифига себе... — Сорокин медленно выпустил дым. — Николаевна, это у тебя кто? Новый свидетель по делу об ограблении парикмахерской? Или ты себе пацана-адъютанта в детприемнике выписала? За спиной капитана кто-то хрипло хохотнул.— Слышь, Сорока, это ж мода такая. Неформальная. Щас все такие... «снайперши» по Питеру бегают. Скоро баб от мужиков в дежурке отличать перестанем. Вера даже не замедлила шаг. Она шла своей фирменной «майорской» походкой, чеканя каждый удар каблука по плитке.— Завидуй молча, Петров. Это специалист из администрации. Умнее тебя в три раза, хотя волос на голове в пять раз меньше. За спиной послышался приглушенный смешок и едкое:— Слышь, а ч ё, теперь в администрацию по объявлению «стрижем под ноль» набирают? Или это мода такая... специфическая? Вера остановилась. Она не просто повернулась к ним — она словно выросла на несколько сантиметров. — Сорокин, если тебя зрение подводит, могу выписать направление к окулисту. Это специалист администрации Селезнёва. И если я еще раз услышу твои остроты про «пацанов» — будешь у меня отчеты по КУСП за весь квартал вручную переписывать. Понял? — Да ладно тебе, Вера, чё ты сразу кипятишься... — Сорокин попятился, но взгляд его оставался сальным и насмешливым. Он демонстративно оглядел Аню с ног до головы, задержавшись на тонкой шее. — Просто непривычно. Девка-то симпатичная была, косы такие... А теперь — как из ИВС только что откинулась. Не по-нашему это как-то. Не по-людски. Аня чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она сделала шаг вперёд, выходя из-за спины Веры. Она посмотрела Сорокину прямо в глаза — спокойно и пусто, как учила Вера. — Товарищ капитан, — голос Ани прозвучал на удивление ровно. — Если «по-людски» для вас — это только то, что вписывается в ваш устав, то мне вас искренне жаль. А по поводу волос — не переживайте. Мозги от стрижки не уменьшаются. В отличие от некоторых, у кого они, видимо, в фуражку вросли. На крыльце воцарилась мёртвая тишина. Опера переглянулись. Сорокин поперхнулся дымом. Вера едва заметно дёрнула уголком рта — это была высшая степень одобрения. — Проходим, Селезнёва, — бросила Вера буквально протаскивая ее по асфальту за плечо. — У нас дел полно, а у капитана Сорокина, видимо, слишком много свободного времени на изучение причёсок. Они вошли в здание. В вестибюле дежурный лейтенант долго вертел в руках удостоверение Ани, переводя взгляд с фотографии с длинными локонами на «ёжик». — Это вы, Селезнёва? — подозрительно спросил он, щурясь. — Что-то непохоже. Болели, что ли? — Стрижка, лейтенант. В парикмахерской, знаете, ножницами делают, — Вера нависла над стойкой дежурного, и тот сразу втянул голову в плечи. — Пропускай давай, у нас совещание через пять минут. Они прошли через турникет. В коридорах было ещё хуже. Мимо проходили конвойные, следователи, адвокаты. И каждый — абсолютно каждый — задерживал взгляд на Ане. Это не было восхищение. Это было тяжёлое, липкое любопытство, смешанное с осуждением. В их глазах Аня была «неформалкой», «пацанкой», кем-то, кто нарушил негласный закон женственности. — Слышь, Коль, глянь, — шепнул какой-то опер своему напарнику, когда они поравнялись с Верой и Аней. — Арбенина в администрацию устроилась. Скоро со гитарой на обыски ходить будут. Вера резко остановилась. Она развернулась к ним так быстро, что опера невольно отшатнулись, а Аня, шедшая за ней, чуть не впечаталась ей в спину.— Степанов, если тебе не хватает культурной программы, я могу устроить тебе дежурство в библиотеке ИВС. Будешь там классику изучат ь.з8 Свободен! Опера поспешно ретировались. Вера обернулась к Ане. Та стояла, прислонившись к стене, и её пальцы судорожно сжимали лямку сумки. — Не слушай их, — тихо сказала Вера, и в её глазах на секунду мелькнула та самая, домашняя нежность. — Они просто боятся всего, что не могут понять. Ты для них — вызов. А они привыкли работать по шаблону. — Всё в порядке, — Аня выпрямилась. — Я знала, что так будет. — Именно, — Вера коснулась её локтя. — Пошли. Нам в 402-й. И помни: ты под моей защитой. А в этом здании это значит больше, чем все их шуточки, вместе взятые. Они пошли дальше по коридору. Аня чувствовала на своей спине десятки взглядов, но теперь она не сутулилась. Она несла свою короткую стрижку как знамя, понимая, что в этом сером здании, полном старых правил, она — единственная, кто по-настоящему свободен. — Всё в порядке, — шепнула Вера, заметив её волнение. — Ты отлично справляешься. Аня кивнула. — Спасибо, — ответила она, и её голос звучал более уверенно. Они вошли в конференц-зал, где уже собрались коллеги из полиции и администрации. Вера и Аня заняли свои места за длинным столом, на котором лежали папки с документами, чашки с кофе и блокноты. — Вера Николаевна, — начал начальник отдела, судя по погонам — полковник, — представьте нас вашей новой напарнице. Вера кивнула: — Александр Владимирович, это Селезнёва Анна, инспектор администрации. Она работает с нами по вопросам расселения и проверки аварийного жилья. Она повернулась к Ане: — Анна Юрьевна, это наш начальник отдела, Петров Александр Владимирович, и его заместитель, – она указала на мужчину сидящего рядом, — майор Смирнов Николай Борисович. Остальные — это наши коллеги из полиции и администрации. Аня кивнула каждому, стараясь запомнить имена и лица. — Рад с вами работать, — сказал полковник Петров, его голос был сухим и официальным. — Надеюсь, вы сможете помочь нам в решении наших проблем. Аня улыбнулась: — Я буду стараться. Совещание началось. Вера и Аня обсуждали с коллегами текущие вопросы, связанные с расселением и проверкой аварийного жилья. Аня чувствовала, что её мнение важно, и это придавало ей уверенности. — Анна Юрьевна, — сказала одна женщина сидящая слева от Веры, обращаясь к Ане, — расскажите нам о вашем опыте работы в администрации. Аня кивнула:— Я работаю в администрации уже почти три года. Мой основной опыт связан с проверкой состояния жилья и составлением актов о его аварийности. Я также занимаюсь взаимодействием с жильцами и решением их проблем. Коллеги слушали её внимательно, задавали вопросы, и Аня чувствовала, что они постепенно начинают доверять ей. После небольшого перерыва Вера и Аня продолжили обсуждение с коллегами. Они обсуждали планы на будущее, возможные проблемы и способы их решения. Аня чувствовала, что теперь она часть команды, и это придавало ей сил. — Анна Юрьевна, — сказал подполковник Петров, — мы надеемся на ваше активное участие в нашей работе. Мы уверены, что с вашей помощью мы сможем решить многие проблемы. Аня кивнула: — Я готова помочь. Спасибо за доверие. Когда совещание закончилось, люди начали расходиться. Вера и Аня остались в конференц-зале, наслаждаясь тишиной и спокойствием. — Ты хорошо справилась, — сказала Вера, улыбаясь. — Ты сильная. Аня кивнула:— Спасибо. Я рада, что могу быть полезной. *** Май в Петербурге выдался одуряюще солнечным, словно город пытался извиниться за затяжную, серую зиму. Воздух на Московском проспекте был густым от пыли и аромата цветущих каштанов, а небо над сталинкой Веры сияло такой невыносимой лазурью, что Ане хотелось зажмуриться. Для Ани этот день — 18 мая — всегда был «днём тишины». Она привыкла проводить его незаметно, словно извиняясь за само свое присутствие в этом мире. В коммуналке на Васильевском она обычно покупала себе одно пирожное «Картошка» и съедала его в темноте под музыку из хрипящего магнитофона. Она не сказала Вере. Ей казалось, что обременять майора Брагину — женщину, которая каждый день разгребала завалы человеческих трагедий — своим праздником — это почти преступление. Но Вера Брагина не была бы лучшим опером управления, если бы не умела читать между строк. Еще неделю назад, когда Аня вышла из кабинета, Вера открыла сейф и достала пухлое личное дело «специалиста администрации Селезнёвой А.Ю.». Она долго смотрела на дату рождения, покусывая колпачок ручки, а потом захлопнула папку с коротким, сухим смешком. — Скрываешься, значит, Селезнёва... Ну-ну. Весь день 18 мая Вера вела себя подчёркнуто официально. В рейдах по Коломне она была суха, раздавала указания короткими очередями и ни разу не назвала Аню по имени. Аня даже расстроилась: «Забыла. Ну и слава богу. Так проще». Вечером они вернулись домой без сил. Аня, привычно скинув кроссовки, потянулась к чайнику, но Вера перехватила её руку. — Оставь. Сегодня ужин заказывает «служба тыла», — Вера кивнула на стол, где уже стоял пакет из китайского ресторанчика (редкая роскошь для Ани) и бутылка хорошего грузинского вина. — Вера? К чему это? — Аня удивлённо подняла брови. Её короткая стрижка за несколько месяцев отросла в дерзкий, рваный «боб», который она ещё покромсала сама, и всё торчало в разные стороны. («Теперь почти Земфира» – хмыкала Вера) — К тому, что утаивание личных данных от руководства карается строгим выговором с занесением в сердце, — Вера подошла вплотную, и её взгляд стал тем самым — тёплым, «горючим», который предназначался только Ане. — С днём рождения, Анька. Она протянула небольшую, увесистую коробку.— Я видела, как ты на них смотрела в «Гостинке». Твои старые затычки — это издевательство над Арбениной и Сургановой и Земфирой, вместе взятыми. А снайпер должен слышать каждый шорох. Аня дрожащими пальцами сорвала упаковку. Внутри, в чёрном поролоне, лежали они — легендарные Koss Porta Pro. Металлическое оголовье, синие вставки на динамиках, мягкие поролоновые амбушюры. Это был не просто гаджет, это был символ принадлежности к касте тех, кто живет музыкой. — Вера... они же стоят, как половина моей зарплаты! Зачем? — Аня смотрела на наушники так, словно это был святой Грааль. — Затем, что я хочу, чтобы ты слышала музыку так же чисто, как я вижу твою правду, — Вера села на край стола, скрестив руки на груди. — Давай, надевай. Проверим «прошивку». Аня дрожащими руками надела наушники. Они мягко прижались к ушам, отсекая гул проспекта за окном. Она подключила штекер к своему плееру, нашла нужный трек и нажала «Play». Первые аккорды «31-й весны» ударили в сознание с такой чистотой, что у Ани перехватило дыхание. Она никогда не слышала столько звука. Она слышала, как пальцы Дианы скользят по струнам, слышала глубокий, вибрирующий вдох Сургановой перед партией скрипки. Весь драйв, вся ярость и нежность «Снайперизма» хлынули в неё полноводной рекой. Аня закрыла глаза. Перед ней не было кухни в сталинке. Был только этот ритм, этот надрыв и ощущение абсолютной, звенящей свободы. Она почувствовала, как Вера подошла сзади и обняла её за плечи, прижимаясь щекой к её голове поверх металлического ободка наушников. — Ну как? — прошептала Вера, хотя Аня её почти не слышала из-за музыки. Аня сняла наушники, оставив их на шее, и резко обернулась, бросаясь Вере на шею.— Это лучший подарок в моей жизни. Не из-за цены, Вера... а потому что ты услышала меня. — Я всегда тебя слышу, Селёзнёва, — Вера подхватила её, усаживая на кухонную столешницу среди пакетов с едой. — Даже когда ты молчишь в тряпочку про свой праздник. В этот вечер в квартире у Московских ворот Адмиралтейский блюз звучал в цифровом качестве. Они пили вино, ели острую лапшу прямо из коробок, и Аня то и дело надевала наушники то на себя, то на Веру, делясь с ней каждым звуком. — Слышишь? Слышишь, как скрипка плачет? — шептала Аня, прижимая динамик к уху Веры.— Слышу, — улыбалась майор, глядя на свою «снайпершу» с такой неприкрытой любовью, что никакие уставы больше не имели силы. За окном догорал розовый питерский закат, каштаны роняли лепестки на асфальт, а в наушниках продолжала петь Арбенина. 18 мая перестало быть «днём тишины». Оно стало днем, когда музыка наконец-то стала громче прошлого. *** Начало лета выдалось мягким и тихим. Дожди перестали лить как из ведра, и солнце наконец продралось сквозь серые облака, отбрасывая длинныде тени на мокрые булыжники мостовой. Аня шла по набережной Обводного канала, привычно поправляя бирюзовый шарф, который уже не защищал от холода, а просто был частью её образа. Она пришла на кладбище, чтобы проведать мать. Путь был неблизкий, но Аня знала, что это её долг. Она несла с собой букет белых лилий, которые купила в цветочном магазине на углу её улицы и улицы Веры. Кладбище было тихим и пустынным. Лишь изредка раздавались шаги прохожих, да где-то вдали плакала женщина, пришедшая на могилу к любимому. Аня остановилась у могилы своей матери, аккуратно положила цветы на свежую землю и огляделась. На могиле её матери стоял небольшой памятник из белого мрамора. На нём была выгравирована фотография мамы в молодости, с улыбкой, которая всегда была её визитной карточкой. Под фотографией была надпись: "Любимой мамочке от дочки". Аня провела пальцами по холодному камню, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она вспомнила, как мама улыбалась, как она пела ей колыбельные, как она говорила, что всё будет хорошо. Эти воспоминания были её утешением, её силой. Аня почувствовала, как внутри всё похолодело. Она знала, что должна быть сильной, но в этот момент ей так хотелось плакать. Она опустилась на колени, её пальцы дрожали, когда она коснулась холодного камня. — Мама... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я так скучаю по тебе. Она закрыла глаза, и перед ней всплыли образы прошлого: мама, которая готовит ужин, мама, которая читает ей сказки перед сном, мама, которая улыбается, несмотря на все трудности. Эти воспоминания были её опорой, её спасением. Аня открыла глаза и посмотрела на небо. Солнце светило ярко, и его лучи казались ей тёплыми и ласковыми. Она вдохнула глубоко и медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает её тело. — Я обещаю, что буду сильной, — прошептала она, и её голос был твёрдым. — Я не позволю этому городу сломать меня. Она встала, поправила шарф и медленно пошла к выходу. В этот момент она чувствовала себя одинокой, но в то же время сильной. Она знала, что мама всегда будет с ней, и это давало ей силы. Когда Аня вышла за ограду кладбища, она почувствовала, как ветер коснулся её лица. Он был прохладным, но в нём было что-то утешительное, что-то, что говорило ей, что всё будет хорошо. Она глубоко вдохнула и пошла дальше, зная, что её жизнь продолжается, и она должна быть готова к новым вызовам. Аня посмотрела на часы – уже почти полдень. В управлении её ждали, и это «срочное дело» не могло ждать. Сжав кулаки, она собрала все силы и направилась к метро. Поезд метро скрипел колёсами, проносясь по туннелям под Невой. Аня сидела, сжимая в руках сумку, в которой лежала её «мыльница» – маленький фотоаппарат, без которого она никогда не ходила на работу. В сознании крутились воспоминания о маме, но сейчас нужно было сосредоточиться. Выйдя на станции «Технологический институт», она быстрым шагом направлялась к зданию управления. Внутри всё было по-прежнему: шумные коридоры, запах бумаги и кофе, шёпот коллег. Но сегодня ей было не до общения. Она вошла в кабинет, где её уже ждал начальник отдела. — Селезнёва, наконец-то! — строго сказал начальник, поднимая взгляд от документов. — У нас проблема с расселением на Галерной. Жильцы подали коллективную жалобу, и нам нужно срочно проверить состояние квартир. Отчёт нужен к вечеру. Аня кивнула, стараясь не показывать эмоций. Она открыла папку с документами и начала изучать детали. Ей предстояло осмотреть несколько квартир, проверить зафиксированные неисправности и составить акт. Это была рутинная работа, но сейчас она была благодарна за возможность отвлечься. Когда Аня собирала документы и готовилась к выезду, в кабинет вошла Вера. Её строгий китель и холодный взгляд сразу привлекли внимание. Она остановилась у двери, и Аня почувствовала, как её сердце забилось быстрее. — Селезнёва, — Вера кивнула, её голос был сухим и официальным. — Я слышала, у тебя срочный выезд. На Галерную, если не ошибаюсь? Аня кивнула, стараясь сохранить спокойствие. — Да, Вера Николаевна. Нужно проверить квартиры и составить акт. Вера на мгновение замерла, её взгляд стал мягче. — Я тоже еду на Галерную. У нас там проверка по другому делу. Если хочешь, можем поехать вместе. Вдвоём будет быстрее. Аня почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она знала, что Вера предлагает это не просто так. Это был их способ быть рядом, даже если официально они не должны были показывать свою близость. — Хорошо, — ответила Аня, стараясь не показывать эмоций. — Спасибо. Они вышли из управления вместе, и Аня почувствовала, как Вера смотрит на неё. Их шаги эхом отдавались по коридорам, и Аня знала, что все смотрят на них. Но сейчас ей было всё равно. На месте они разделились: Вера занялась своей проверкой, а Аня начала осматривать квартиры, фиксируя дефекты. Через некоторое время Вера подошла к ней, когда она делала фотографии в одной из комнат. — Как ты сходила на кладбище? — спросила Вера тихо, так, чтобы никто не услышал. — Всё в порядке? Аня взглянула на неё, и в её глазах Вера увидела усталость и грусть. — Да, всё нормально, — ответила Аня, стараясь улыбнуться. — Спасибо, что спросила. Вера кивнула, её взгляд стал мягче. — Если нужно будет поговорить, я всегда рядом, — сказала она и отошла, чтобы продолжить свою работу. К вечеру они вернулись в управление, и Аня сдала отчёт. Вера стояла рядом, и Аня почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Когда они вышли из кабинета Вера все так же официально обратилась к ней: — Селезнёва, — Вера повернулась к ней, её голос был тихим. — Я подвезу тебя домой. Если хочешь. Аня кивнула, и они вышли из управления вместе. В машине Вера включила магнитофон, и в салоне зазвучала знакомая мелодия. Аня закрыла глаза, чувствуя, как напряжение покидает её тело. Когда они приехали к дому Веры у Московских ворот, Аня почувствовала, как усталость навалилась на неё. Вера открыла дверь, и они вошли в квартиру. Внутри было тихо и уютно, пахло кофе и свежестью. — Хочешь чаю? — спросила Вера, снимая куртку. Аня кивнула, и Вера пошла на кухню. Через несколько минут она вернулась с двумя чашками горячего чая. Они сели за стол, и Аня почувствовала, как тепло распространяется по её телу. — Спасибо, — сказала Аня, глядя на Веру. — За всё. Вера улыбнулась, её взгляд стал мягче. — Не за что, — ответила она. — Ты знаешь, что я всегда рядом. Они сидели так ещё долго, наслаждаясь тишиной и теплом, и город за окном казался таким же спокойным и уютным, как эта квартира. В этот момент все проблемы и тревоги казались не такими уж важными.