Жасмин в волосах

Сян Лин никогда не умела заплетать косы. На кухне ей не было равных — нож пел в её руках, огонь слушался с полуслова, а специи ложились ровно так, как нужно. Но три пряди волос, которые надо удержать одновременно, всегда оказывались хитрее, чем самый капризный соус. Поэтому когда Сетос в очередной раз сел перед ней на пол, положил голову ей на колени и протянул гребень, она растерялась. — Я испорчу, — сказала она тихо. — Не испортишь. — Я серьёзно. В прошлый раз у меня получился узел. На ровном месте. Он чуть повернул голову, и прядь чёрных волос скользнула по её руке — прохладная, мягкая, как шёлк. — Мне не важно, как получится. Мне важно, что это сделаешь ты. Сян Лин открыла рот, чтобы возразить — по привычке, от смущения, — но закрыла. Потому что он смотрел на неё снизу вверх спокойно и серьёзно. Без тени улыбки. Но глаза были тёплыми. Она вздохнула и взялась за гребень. Медленно. Сначала просто провела по его волосам — от макушки до самых кончиков, которые касались лопаток. Сетос прикрыл глаза. Выдохнул. И она вдруг поняла: он не притворяется. Ему и правда хорошо. — Не засыпай, — шепнула она. — Я ещё даже не начала. — Не засну. Соврал. Через три минуты его дыхание стало ровным и глубоким — он почти спал, расслабленный, как большой кот на солнце. А Сян Лин сидела, закусив губу, и пыталась разделить его волосы на три части. Получалось плохо. Пряди путались, выскальзывали, одна постоянно норовила уйти в сторону. Она чертыхнулась шёпотом, разобрала всё заново. Потом ещё раз. Потом ещё. Сетос не шевелился. Только иногда чуть улыбался краем губ — когда её пальцы замирали у его шеи или нечаянно гладили затылок. — Готово, — сказала Сян Лин наконец. Голос у неё был счастливый и растерянный одновременно. Потому что коса получилась… кривой. Неровной. Одна прядь толще другой, конец болтается как попало, и несколько волосков выбились и торчат в разные стороны. — Я же говорила, что испорчу, — прошептала она. Сетос открыл глаза. Медленно сел. Осторожно провёл рукой по косе — ощупал, как слепой, доверяя пальцам больше, чем зрению. А потом повернулся к ней. — Ты вплела цветок. Сян Лин покраснела до корней волос. — Он просто… лежал рядом. На подоконнике. Я не знаю, зачем… — Я знаю, — перебил он тихо. Маленький белый жасмин — крошечный, почти незаметный — примостился у самого его виска, там, где коса начиналась. Сян Лин сама не поняла, когда это сделала. Рука просто потянулась. Наверное, потому что подумала: «Красиво будет». Или потому что он заслужил что-то красивое. Сетос не стал его вынимать. Он только взял её ладонь, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев — перепачканные, чуть шершавые от кухонной работы. Один за другим. — Ты ничего не испортила, — сказал он. — Это лучшая коса в моей жизни. — Она кривая. — Я люблю кривое. Это значит, что делал человек, а не машина. Сян Лин хотела рассмеяться, но вдруг поняла, что у неё щиплет глаза. Она моргнула быстро-быстро, сделала вид, что просто устала, и ткнулась лбом ему в плечо. — Ты слишком много говоришь, — пробормотала она в его рубашку. — Это ты меня разговорила. Он обнял её. Осторожно, чтобы не сбить косу. И она почувствовала запах жасмина — тонкий, почти невесомый — и уткнулась носом в ткань, думая о том, что, может быть, кривые косы — это тоже своего рода рецепт. Рецепт того, чтобы кто-то смотрел на тебя так, будто ты создал целый рассвет.