По дороге в Ад...

Шум в зале постепенно стихал. Кто-то ещё переговаривался у стены. Девушка с красными волосами листала толстую книгу в чёрной обложке. Парень в кожаной куртке допивал кофе из бумажного стакана. Я не торопясь вышел на сцену и подошёл к кафедре. Положил на неё тонкую папку с бумагами, окинув зал спокойным взглядом. И именно это неожиданно производило впечатление. Все проверено не раз, главное – никакой суеты, желания понравиться или заискивания перед публикой. Мне давно не нужно никому ничего доказывать. Разговоры в зале стихли сами собой, и я слегка кивнул собравшимся, мягко, уверенно сказав: — Добрый вечер. Сегодня мы поговорим о современном нетеистическом сатанизме. И прежде всего о том, чем он не является. В зале послышались тихие смешки. Даже незнакомка, которую заприметил в самом начале, робко улыбнулась. Я опёрся ладонями о кафедру. — Нет, мы не поклоняемся дьяволу. Нет, мы не приносим жертвы. Нет, мы не мечтаем разрушить мир. Говорил спокойно. Почти буднично. И именно поэтому каждое слово звучало убедительно. — Большинство страшных историй о сатанистах — наследие так называемой “сатанинской паники” восьмидесятых и девяностых годов. В те годы людей обвиняли в ритуальных убийствах, тайных заговорах, похищениях детей… без каких-либо доказательств. Я сделал короткую паузу. — Страх всегда был самым удобным инструментом контроля. Для нас Сатана — не буквальное существо. Это символ. Символ человека, который отказался слепо подчиняться абсолютной власти. На стене за моей спиной серебром мерцала эмблема Ордена Чёрного Пламени. Перевёрнутая пентаграмма. Голова козла с факелом между рогами. — В литературе и философии образ Сатаны часто связан не со злом… а с бунтом против тирании. С правом задавать вопросы. С правом сомневаться. Наш Орден выступает за светское государство. За свободу совести. За право человека самостоятельно распоряжаться собственной жизнью. Никаких резких жестов. Никакой игры на публику. Я пристально посмотрел на чуть раскрасневшую темноволосую незнакомку. — Мы не требуем от людей отказаться от веры. Мы выступаем против другого: против религиозного принуждения. Против страха. Против духовной власти над человеком.. Диалог Лекция закончилась, люди просто начали спокойно разговаривать друг с другом. Кто-то направился к выходу, кто-то к столу с книгами и чаем. Меня почти сразу окружили несколько слушателей, но я давно привык к разным вопросам, даже самым необычным. Та женщина уже собиралась уйти, когда заметила мой взгляд. Я больше не стал отвечать на вопросы и, минуя молодых людей, направился в ее сторону. Брюнетка уже хотела уйти, но увидев, что я иду к ней, остановилась, вопросительно глядя на меня. — Вы сегодня впервые на нашем собрании? – спросил ее мягким голосом. Она неуверенно кивнула. — Да. Вот, решила послушать.. Ее голос был удивительно нежным, что ли. Тихим, мелодичным. — Вам было интересно? Она неожиданно улыбнулась, карие глаза заблестели. — Очень…Если честно, я ожидала совсем другого. Тут я позволил себе улыбнуться. — У Вас есть семья? Какой неожиданный вопрос! — Да, — спокойно ответил я. — Жена, дочь и сын. Почему-то это её удивило, брови удивлённо изогнулись. — А… как Вы вообще пришли к сатанизму? Я ненадолго задумался, решал, насколько откровенным стоит быть, но потом всё же ответил: — Я вырос в лютеранской семье. Обычной немецкой семье. Библия, воскресные собрания, молитвы перед едой… всё как положено. В детстве действительно верил, а после начал задавать слишком много вопросов. — Каких? — О свободе воли, о природе зла, о том, почему Бог требует страха и подчинения. Слегка пожал плечами. — В юности увлёкся философией, психоанализом, экзистенциалистами. Поступил на философский факультет… А потом развалились девяностые. – я горько усмехнулся. — Выяснилось, что философы никому не нужны. — И кем Вы работали? — Кем придётся. Грузчиком, ночным сторожем, охранником в школе. — В школе? – немного изумлённо переспросила женщина. Я кивнул. — Там я и познакомился с Ингой. Она преподавала немецкий язык. Рыжие волосы, зелёные глаза…Настоящая ведьма. Брюнетка невольно улыбнулась. — Так и познакомились? — Почти. Сначала спорили о книгах, потом заговорили о религии. — И она привела Вас в сатанизм? — Нет. Сначала в Уикку. Я заметил её непонимающий взгляд. — Уикка — современная неоязыческая религия. Почитание природы, её циклов, мужского и женского начала. Без идеи “первородного греха” и вечной вины человека. Она слушала внимательно. — Инга была жрицей Гекаты… Трёхликой Богини. А я стал последователем Кернунноса. — Это…Рогатый бог? — Да. Старое кельтское божество природы, леса, жизненной силы. Кстати, внешне Кернуннос очень напоминает Бафомета. Наверное, поэтому переход к сатанинской символике оказался для меня довольно естественным. — И вы поженились? — Да, но только не в церкви. Церемония проходила в лесу. Ночью. Под открытым небом. Наш ковен проводил обряд. Женщина, наверное, что-то представила и улыбнулась. — Кто-то снял видео. — нахмурясь, продолжая я. — Оно попало в интернет, и после этого Ингу начали травить. — Из-за религии? — Разумеется. Её уволили из школы. Хотя формально предъявить было нечего. Я говорил об этом спокойно, было и прошло. — На моей работе началось то же самое, и мне пришлось уйти. — И вы уехали в Германию? — Да. У меня немецкие корни, там оставались дальние родственники. В Германии я вступил в Орден Чёрного Пламени. А Инга осталась уикканкой. Незнакомка удивлённо нахмурилась. — И… это не мешает вам? — Почему это должно мешать? — Ну… у вас разные религии.. Я слегка покачал головой. — Не настолько разные, как кажется. Для нас сатанизм — это свобода, разум и сострадание. Для Инги Уикка — природа, гармония и равновесие. Я с минуту помолчал и добавил: — Мы оба не верим в необходимость подчинять человека страхом. В Германии у нас родились дети. Дочь Гудрун и сын Зигфрид. — Красивые имена… — Инга выбирала. В моих глазах мелькнуло воспоминание о прошлом. — У нас довольно свободная семья. По взаимной договорённости. Женщина не сразу поняла, недоуменно взглянув на меня. — В каком смысле?.. — Мы не считаем друг друга собственностью. У Инги есть близкая подруга, тоже уикканка. Анастасия… хотя в ковене её называют Галадриэль. Брюнетка округлила глаза. — Подруга? В смысле.. — Да, любовница, если говорить прямо. — И Вы не ревнуете жену? — Нет. – совершенно правдиво ответил я. Меня несколько забавляла реакция женщины. — Ревность — это чувство собственничества, а я не считаю Ингу своей вещью. Я посмотрел ей прямо в глаза. — Она свободный человек, как и я. Кареглазая не нашлась, что ответить. Видимо, в её мире все было по-другому. Это понятно. Выяснилось, что незнакомку зовут Ольга, и она тоже замужем, у них протестантская семья, маленькая дочь. А ещё в её глазах я увидел тоску по человеческому теплу. Ольга была несчастна и необычна. *** Мои мысли снова возвращались к Ольге. «Загадочная женщина…» Странное ощущение. За годы лекций я научился различать людей почти сразу: кто пришёл посмеяться, кто поспорить, а кто из-за подросткового бунта или из-за одиночества. Но Ольга была совершенно другой. Не “сатанистка в душе”, не скрытая бунтарка и не очередная любительница мрачной эстетики. Скорее… человек, слишком долго проживший в тесной клетке, и внезапно увидевший открытую дверь. Карие глаза вспоминались до болезненного ясно: настороженные, тревожные, но живые. Такие глаза бывают у людей, которым запрещали думать самостоятельно. Я слишком хорошо знал подобный взгляд, в юности сам смотрел на мир примерно так же. Воспитание, лютеранская семья, страх согрешить, сделать что-нибудь запретное. Оказаться неправильным для всех. А потом бесконечные вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Ольга наверняка жила в похожем аду, только более тесном. В фундаменталистских протестантских общинах мужчина хотя бы может изображать духовного воина. Женщина же обязана быть: скромной, тихой, послушной, удобной. Даже одежда превращается в форму подчинения. И всё же… под этой нелепой длинной юбкой скрывалась красивая женщина. Очень красивая. Я раздражённо усмехнулся собственным мыслям. Мне сорок пять лет, я философ, лектор, рассуждающий о свободе личности.. При этом сижу посреди пустого актового зала и думаю о том, как выглядела бы протестантка Ольга в готическом платье! Но воображение уже отказывалось останавливаться. Белая блузка исчезла, косынка, которую Ольга так неловко сняла в начале лекции, падала куда-то на пол. Вместо серой скромности возникало совсем другое: чёрный бархат, открытые плечи, тонкая серебряная цепочка на шее, распущенные каштановые волосы, тёмная помада на губах. И тело. Соблазнительно-женственное. Мягкие линии бёдер, талия, грудь, которую протестантская одежда старательно превращала почти в бесполое “ничто”. Религиозный мир всегда боялся женского тела, будто сама красота уже являлась грехом. Наверное, именно поэтому Ольга так действовала на меня. Может, своей запретностью? Этой сдерживаемой чувственностью и подавленным огнём? От таких мыслей внутри становилось опасно горячо. Это слишком для человека, давно привыкшего жить без любви. С Ингой всё закончилось постепенно, без скандалов. Любовь просто выгорела, уступив место привычке. Осталась дружба, наши общие дети. Общая история длиной почти в жизнь. Гудрун и Зигфрид всё ещё нуждались в семье. И мы с Ингой продолжали играть роли мужа и жены достаточно убедительно, чтобы дети чувствовали дом, а не руины. Свободные отношения казались честнее лжи. Инга нашла близость с Галадриэль — Анастасией, и я действительно не испытывал ревности. Любовь нельзя удержать насильно, нельзя превратить человека в свою собственность. Этому меня научила и философия, и жизнь. Но сейчас вопрос стоял иначе: "не имею ли я право желать другую женщину, а имею ли я право приближаться к Ольге вообще?" Беспокойные карие глаза снова возникли передо мной. Я запомнил смущение, интерес, жадное внимание, с которым Ольга слушала лекцию. Для такой женщины даже обычный разговор со мной уже мог стать внутренней изменой. А если между нами действительно вспыхнет чувство?.. Что тогда? Я хотел, чтобы Ольга вернулась. Хотел снова услышать ее тихий голос, увидеть растерянную улыбку. Поймать взгляд карих глаз, в которых страх медленно смешивается с любопытством. Хотел смотреть, как религиозная броня постепенно трескается. И, что хуже всего… Хотел оказаться человеком, рядом с которым эта женщина впервые почувствует себя свободной. Я медленно закрыл глаза. «Нет, Винсент. Это уже не просто похоть.» Именно это мне совершенно не нравилось и даже как-то пугало.