Göttliche erstellen

      — Das kannst du dir vorstellen, Hans. Das ist deine neue Herrin. Emilia Schrödinger.       Владимир обратил свое внимание на девушку, что стояла перед ним в красивом, утонченном платье, подчеркивающий стройную фигуру. Шляпка на ее голове напоминала чем-то те, что носили на его родной земле. С большим красным маком на боку и тонкими атласными лентами, струящимся по ее беленькому лицу. Она не улыбалась, но и не выглядела взволнованной. Еще бы. Ведь ей доверили одного из самых сильных дивов. Вот только догадывалась ли она кто перед ней?        — Приятно познакомиться, госпожа Шредингер, — также на чистом немецком произнес Владимир, склонив голову в легком поклоне. — Буду рад служить.        Эмилия смерила его долгим, почти скучающим взглядом, махнула рукой прежнему хозяину, что привел Владимира и тот, почтенно поклонившись, ретировался.        Тяжелые двери из белого мрамора закрылись. Владимир устремил свой взгляд в пол. Вот еще ему не хватало пялиться на новую хозяйку. Хотя, по правде сказать, там было на что посмотреть…        — Как тебя говоришь зовут? Ганс? — Она едва слышно фыркнула, перекинув свою белоснежную кожаную сумочку из руки в руку. Такие же белоснежные перчатки на ее руках показались Владимиру неким элементом одежды, может, аксессуар. Хотя, возможно, Эмилия занималась каким-то рукотворным делом и потому носила перчатки. В чем он сильно сомневался.        — Что молчишь? — Эмилия за секунду сократила между ними расстояние и теперь смотрела на него довольно пристальным, почти прожигающим взглядом. Владимир почувствовал сильный прилив силы. Что же это за колдунья такая? С таким сильным спектром эмоций. — Отвечай, когда хозяйка тебя спрашивает.        Он не поднял головы. Но взгляд его чуть-чуть поднялся и устремился в ее тонкий подбородок.        — Hans. Alles ist richtig. Ich bin aus München angereist, um die Aufgabe zu erledigen.        — Мюнхен? — ее брови взлетели вверх, на лице промелькнуло неподдельное удивление. — Что же ты в Мюнхене-то делал? Неужто Вермахту служил?       Владимир вздохнул, мысленно улыбаясь. Немцы-немцы. Когда ж война закончится?..       — Выполнял приказ. Это находится в отделе совершенно секретно. Я не могу раскрыть это информацию.        Эмилия хмыкнула. Медленно поднесла руку и поправила воротник его рубашки. Владимир не шелохнулся, но постарался не показать, как на секунду, одну единственную, дьявольскую секунду сбилось его дыхание с монотонного ритма.        — Wir werden uns kennenlernen.

спустя две недели

      Потянулись дни, полные странной, почти противоестественной тишины. Особняк семейства Шредингер высился над мрачными холмами Баварии, как надгробный камень, и внутри него время текло иначе. Владимир, он же «Ганс», всё ждал, когда инстинкт колдуньи пробьёт брешь в его личине. Но Эмилия оставалась спокойна. Она видела перед собой лишь вышколенного, мрачноватого дива с документами из Мюнхена.       Однако запах… Он сводил с ума.       Владимир, застыв истуканом у дверей её кабинета, каждый раз боролся с голодом. Эмилия пахла не просто силой. От неё исходил аромат молодой грымзы, смешанный с пылью старых фолиантов и терпкими духами. Голод, вечный спутник его расы, скрёбся где-то под сердцем, напоминая: она рядом, такая тёплая, такая...       — Чёрт, — бросила Эмилия, не глядя на него, когда перо оставило кляксу на важном документе. — Принеси промокашку. Живо.       Он двигался бесшумно, как и подобает хищнику. Положив лист розовой бумаги на стол, Владимир скользнул взглядом по разложенным картам. Восточный фронт. Отметки о поставках. Проклятая неразбериха сорок второго года, зашифрованная аккуратным готическим шрифтом.       — Чего уши навострил, Ганс? — она резко обернулась. — Смотри, отрежу.       — Прошу прощения, госпожа, — выдохнул он, отступая в тень.       Когда тяжёлая дверь за её спиной захлопнулась, оставив его одного в полумраке библиотеки, Владимир позволил себе усмехнуться. Он принюхался. Где-то здесь. В кабинете Шредингеров-старших, куда доступ был закрыт даже ему. Но замки для того, кто меняет личину, лишь условность.       — Ну что, барышня, — прошелестел он одними губами по-русски, ощупывая дубовую панель стены, — где же вы прячете правду о фюрере?       Спустя несколько ночей Эмилия спустилась в подвал, где располагались вольеры для служебных тварей. Она застала его без сюртука. Владимир закатал рукав рубашки, скармливая сырое мясо гончей-ищейке, и старые шрамы на предплечье, следы укусов других дивов, безобразно белели в свете магических ламп.       — Ты ранен? — спросила она без тени жалости, скорее с брезгливостью. — Не потерплю дохлого дива в доме.       — Это старые царапины, meine Herrin, — он опустил рукав, пряча отметины.       Она подошла ближе, чем обычно. В этой сырой темнице пахло плесенью и кровью, и Владимир почувствовал, как от неё волной накатывает желание подчинить. Привязка требовала ритуала, надреза и глотка крови, но сила этой девчонки была настолько осязаемой, что почти заменяла формальный договор.       — Ты странный, Ганс, — прошептала Эмилия, и её дыхание коснулось его щеки. — Слишком умный для зверя. Иногда мне кажется, что ты... наблюдаешь.       Владимир поднял глаза. Опасно. Смотреть в глаза колдуну, не опуская век, — вызов. Но он держал её взгляд ровно столько, чтобы между ними пробежала искра недоверия, но не злобы.       — Я просто хочу есть, госпожа, — ответил он честно. Ложь была слишком близка к правде.       Она рассмеялась. Этот смех был сухим, как шорох старых газет.       — Терпи, чёрт. Ты мне нужен целым.       Той же ночью, когда особняк погрузился в вязкий сон, Владимир наконец пробрался на запретную половину. Его ноздри хищно раздувались, улавливая запах пыли, металла и старой крови. «Где-то здесь... Гитлер, Ставка, операция "Барбаросса"...» — мысли путались, сливаясь в русский шёпот.       Он почти не дышал, перебирая папки в секретере господина Шредингера. Наконец, пальцы наткнулись на шершавый картон. Дневник. Нет, стенограмма допроса. И карта с пометками о зонах, куда поставлялись реагенты из лабораторий СС. Сунув бумаги за пазуху, Владимир замер. В коридоре послышались шаги, лёгкие, но уверенные. Эмилия не спала.       — Ich wusste es, — дверь распахнулась, являя хозяйку в струящемся домашнем платье, с хлыстом в руке, которым погоняют нелояльных дивов. — Wer bist du wirklich?       Владимир медленно выпрямился. Личина всё ещё держалась, но он чувствовал, как от гнева колдуньи она начинает трескаться по швам, словно старая кожа.       — Я уже представлялся, госпожа. Ганс. Прибыл из Мюнхена.       — Ты лжешь.       Она взмахнула хлыстом, но он перехватил тонкую полоску кожи в сантиметре от своего лица. Глаза Владимира полыхнули алым, отражённым светом. Голод внутри взревел. Сожрать. Разорвать ошейник чужой воли.       — Не советую, — прорычал он, но голос сорвался на хрип, выдавая борьбу между человеческим обликом и боевой формой, рвущейся наружу. — Вернитесь в спальню, Эмилия. Мы оба знаем, что ваш хлыст — лишь забавная игрушка.       Он наступал, а она пятилась, но не от страха, а от неожиданной дерзости. Впервые див не отводил взгляда, не трусил. Он пах опасностью, и это пьянило её не меньше, чем его, привыкшего к запаху жертвы.       — Чего ты хочешь, черт? — прошипела она.       — Чтобы вы сейчас закрыли дверь и забыли об этом, — Владимир склонил голову набок, почти по-звериному. — Или мне придется действовать по протоколу.       Той ночью Эмилия не подняла тревогу. Она ушла, шурша юбками, оставив его в темноте кабинета. Но Владимир знал — игра усложнилась. Теперь она будет наблюдать за ним втрое пристальнее.       Он вернулся в каморку под лестницей, привалился спиной к холодной стене и, закрыв глаза, прошептал на языке, который рвал горло тоской по дому:       — Ничего. Не таких колдуний ломали. Нужно только потерпеть еще немного, пока ее отец не вернется из Берлина... Архивы жгли грудь. Дело было почти сделано. Оставалось лишь не сожрать хозяйку раньше времени.

***

      В один из таких вечеров, когда баварский ветер завывал в печных трубах, точно голодный пёс, Эмилия позвала его к себе.       Владимир поднялся по винтовой лестнице, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится гуще, пропитаннее. Пахло розовым маслом, пудрой и чем-то неуловимо тёплым — так пахнет кожа, разогретая после горячей ванны. Он замер на пороге спальни, потупив взгляд в пол, как и подобало вышколенному диву. Но прежде чем опустить глаза, он всё же успел увидеть.       Она стояла перед высоким трюмо, спиной к двери. Тонкий атласный халат струился вдоль тела, повторяя каждый изгиб — линию бёдер, талию, хрупкие плечи. Пшеничные волосы, распущенные и ещё влажные у корней, спускались ниже лопаток. Эмилия неторопливо втирала крем в белоснежные ладони — те самые, что днём всегда прятались в перчатках.       Перчатки покоились тут же, на мраморной столешнице. Безжизненные, пустые, как сброшенная змеиная кожа.       Владимир стиснул зубы.       Что-то шевельнулось в груди — не голод, нет. Голод он знал. Это было иное. Тонкое, почти болезненное, как заноза под сердцем. Ей двадцать с половиной, пронеслось в голове. Господи, ей всего двадцать с половиной. А глаза у неё как у старухи. А руки… руки, которыми она намазывала крем, были руками девчонки — тонкие запястья, синеватые вены. И на этих запястьях ни единого надреза. Ни одной метки привязки. Она ещё ни разу не поила его своей кровью. Их связь держалась только на бумаге и её властном тоне.       — Was wünschen gnädige Frau? — произнёс он ровно, на том немецком, что заучивал месяцами, чтобы ни единая нота акцента не выдала.       Эмилия не обернулась. Она продолжала втирать крем, и её пальцы двигались неторопливо, почти лениво. В зеркале перед ней отражалась вся спальня: тени, огоньки свечей, и он, замерший у порога, с головой, чуть склонённой набок. Совсем как зверь.       А потом она заговорила.       — Может, прекратишь уже эту игру, Владимир?       На чистом, без малейшего акцента, русском. С тем самым мягким произношением, которое бывает у тех, кто с детства слышал эту речь в петербургских гостиных. Не «Wladimir», не «Wolodja» — а именно Владимир, с твёрдой «л» и глубоким «р», прокатившимся по комнате как гром.       Тишина ударила в уши.       Владимир медленно поднял голову. Их взгляды встретились в отражении трюмо. Она смотрела на него без страха, без упрёка, даже без любопытства. Скорее устало. Словно они оба играли в затянувшуюся партию и ей надоело делать вид, что она не видит его фигур на доске.       — Что же ты молчишь? — она отложила баночку с кремом, неспешно взяла перчатки, но надевать не стала, лишь перебирала их в пальцах. — Язык проглотил? Или, может, сожрал за ненадобностью?       Он молчал. Не потому, что не нашёлся с ответом. А потому, что внутри него разворачивалось нечто — боевая трансформация, подавленная, задавленная в зародыше, когда ты стоишь на пороге спальни колдуньи, а она произносит твоё настоящее имя, и ты понимаешь: маскировка летит к чертям.       — Давно? — спросил он наконец. Тоже по-русски. Голос его прозвучал глухо, низко, с той самой хрипотцой, которую он всегда скрывал под маской «Ганса».       — С первой минуты, — Эмилия наконец обернулась. Халат соскользнул с одного плеча, но она не поправила его. — Ты хорошо вышколен, Владимир. И личина у тебя почти безупречная. Почти. Но я выросла в доме, где дивов чуяли раньше, чем те входили в дверь. Ты пахнешь не Мюнхеном, а русской степью, мокрой шерстью и… — она сделала паузу, чуть поведя носом, — и дымом. Как от костра.       Он шагнул вперёд. Один единственный шаг. Эмилия не отшатнулась.       — И вы не сдали меня, — произнёс он, и это был не вопрос.       — Я хотела посмотреть, как далеко ты зайдёшь, — она усмехнулась, склонив голову к плечу, и этот жест показался Владимиру до странности детским. — Ты очень старался. Перебирал мои бумаги, рылся в отцовском сейфе, вынюхивал архивы. Я ждала, когда ты поймёшь, что я всё знаю. А ты… не понял.       — Моя ошибка, — выдохнул он, и в этом выдохе было что-то похожее на смех. Горький, ироничный, русский. — Как есть ошибка.       Эмилия поднялась. Босые ноги бесшумно ступили по ковру. Она подошла к нему почти вплотную — так, что он снова уловил тот самый запах: розовое масло, тепло, колдовская сила, которой, казалось, были пропитаны сами стены.       — Ты не дурак, — проговорила она тихо. — Ты просто див, которому дали слишком сложное задание. Кто тебя послал? Петербург? Ставка?       Владимир не ответил. Но и не отвёл взгляда. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах плясало алое пламя — не гнев, не голод, а нечто третье, чему он пока не находил названия.       — Знаете, госпожа Шредингер, — медленно произнёс он, — вы опаснее всего Третьего рейха вместе взятого.       — Я знаю, — Эмилия улыбнулась — впервые за всё время. Не сухо, не надменно, а по-настоящему. — Deshalb leben wir noch.       В комнате повисла тишина — не пустая, а наполненная. Наполненная их дыханием, их запахами, их почти синхронным биением сердец. Свечи на трюмо догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены, и в этом полумраке Эмилия казалась Владимиру существом из иного мира — не колдуньей, не немкой, не врагом.       Просто женщиной. Просто Мией.       — Ты смотришь на меня так, будто хочешь сожрать, — прошептала она, и в её голосе не было ни страха, ни упрёка.       — Я всегда хочу вас сожрать, — ответил он, не отводя глаз. — Это природа дива. Но сейчас… сейчас я хочу вас иначе.       Она усмехнулась — той самой усмешкой, которая сводила его с ума с первого дня: надменной, но в уголках губ прячущей что-то тёплое.       — Меня зовут Мия. Хотя бы когда мы наедине.       — Мия, — проговорил он, и это имя прозвучало на его языке как молитва.       Она медленно, почти невесомо поднесла ладонь к его лицу. Кончики пальцев — ещё влажные от крема, пахнущие розами — скользнули по скуле, по небритой щеке, по уголку губ. Владимир замер. Его звериная сущность взвыла внутри, требуя впиться в эту тонкую руку зубами, но он лишь прикрыл глаза, позволяя ей исследовать его лицо так, как исследуют редкого зверя — с любопытством, с опаской, с зарождающимся желанием.       — Ты знаешь, кто я? — спросила она едва слышно. — На самом деле?       — Колдунья. Дочь Шредингеров. Моя хозяйка, — перечислил он.       — Я близко знакома с вашим императором, Владимир.       Он распахнул глаза. Она продолжила, не убирая ладони:       — Ещё до войны. Мне было семнадцать, когда отец привёз меня в Петербург. Мы провели там два лета. Император… он был добр ко мне. Слишком добр. А потом отец решил, что в Германии безопаснее. — Она горько усмехнулась. — Как видишь, безопаснее не стало. Я здесь не по своей воле. Я здесь, потому что мне не оставили выбора.       — Вы могли бы вернуться, — прошептал он. — Император наверняка…       — Император сейчас воюет, — перебила она. — И я воюю. По-своему. Ты думаешь, я не знаю, что в отцовских бумагах? Думаешь, я не понимаю, зачем ты здесь?       Владимир молчал. Она знала всё. С самого начала. И всё же стояла сейчас перед ним — беззащитная, в одном халате, с распущенными волосами — и смотрела на него так, как не смотрела ни одна женщина прежде. Не как на зверя. Не как на слугу. Как на равного.       — Почему вы не сдали меня?       — Потому что ты — единственный, кто смотрит на меня, а не на фамилию Шредингер, — ответила она просто. — И потому что я устала быть одна.       Эмилия — Мия — подалась вперёд. Её ладонь скользнула с его щеки на затылок, пальцы зарылись в жёсткие волосы, и она притянула его к себе. Их губы встретились.       Первый поцелуй был осторожным — почти целомудренным. Но лишь первый. Потому что уже через мгновение Владимир, издав низкий грудной звук, похожий на рык, ответил. Его рука легла на её талию, поверх тонкого атласа, и прижала к себе. Халат под его пальцами казался до неприличия скользким, почти неосязаемым — как вторая кожа, как вода, как сам воздух. Она пахла розами и чем-то своим, особенным, что заставляло его звериное нутро вибрировать от голода.       — Владимир… — выдохнула она ему в губы.       — Да, meine Herrin?       Она поцеловала его снова — на этот раз требовательнее, смелее. Её язык скользнул по его нижней губе, и Владимир приоткрыл рот, впуская её. Их дыхание смешалось, стало одним на двоих, влажным и горячим. Слюна, чуть сладковатая от крема, которым она недавно касалась губ, смешалась с его собственной — и он поймал себя на том, что хочет больше. Еще. Хочет ее. Всю. Сейчас. Немедленно. Иначе просто сгорит.       Он начал отступать к кровати, увлекая её за собой, и когда край матраса коснулся его бёдер, позволил себе опуститься — полулёжа, полусидя. Эмилия, не разрывая поцелуя, забралась сверху. Её колени оказались по обе стороны от его бёдер, и сквозь ткань брюк он почувствовал обжигающий, влажный, немыслимый жар ее кожи.       Её пальцы принялись за пуговицы его рубашки, одну за другой, неторопливо, почти дразняще. Ткань распахнулась, открывая широкую грудь, и Эмилия провела по ней ладонью, от ключиц вниз, по рёбрам, по животу. Владимир задержал дыхание.       — Ты горячий, — прошептала она. — Как печь.       — Это вы горячая, — ответил он, и его голос прозвучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, которую он всегда скрывал.       Тогда она отстранилась — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Её руки легли на пояс халата. Медленно, словно давая себе время передумать, она потянула узел. Атлас скользнул с плеч — сначала одно, потом другое, — и замер, собравшись мягкими складками на сгибе локтей.       Эмилия замерла тоже.       Впервые за всё время на её лице промелькнуло что-то похожее на неуверенность. Она сидела перед ним — полуобнажённая, с распущенными пшеничными волосами, в которые, казалось, вплавился свет свечей, — и её щёки порозовели. Не от жара. От смущения. Она чуть отвела взгляд, и её пальцы дрогнули, будто хотели подтянуть халат обратно.       Владимир привстал на локтях. Затем — одним плавным движением — сел полностью. Даже так, сидя, он возвышался над ней, широкий, горячий, с растрёпанными волосами и потемневшими глазами. Он не сказал ни слова. Просто поднёс ладонь к её лицу, осторожно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по скуле, стирая невидимый румянец смущения, и склонился к её губам. Его губы двигались мягко, но настойчиво, и вскоре Эмилия расслабилась. Её плечи опустились. Халат соскользнул ещё ниже, освобождая руки, и она обвила его шею, прижимаясь обнажённой грудью к его груди.       — Владимир… — выдохнула она, когда поцелуй прервался.       — Тшш, — он приложил палец к её губам, а затем медленно провёл им вниз, по подбородку, по шее, по ключице. — Всё хорошо. Вы самая красивая женщина, которую я видел.       — Ты, наверное, видел многих, — она попыталась усмехнуться, но голос предательски дрогнул.       — Ни одна не сравнится с вами.       Его губы скользнули по шее, по изгибу плеча. Он целовал её медленно, влажно, оставляя за собой дорожку из слюны, которая блестела в свете свечей. Эмилия запрокинула голову, подставляясь, и из её горла вырвался тихий, удивлённый стон.       — Ты… ты умеешь, — прошептала она.       — Я много чего умею, — ответил он, и в его голосе промелькнула тёмная усмешка.       Он спустился губами к её груди. Обхватил одну вершинку ртом — осторожно, почти невесомо, — и Эмилия выгнулась с новым стоном, на этот раз громче, откровеннее. Его язык играл с ней, обводил круги, посасывал, пока кожа не стала влажной и напряжённой. Он перешёл ко второй груди, и её пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили полумесяцы на коже.       — Боже… — выдохнула она.       — Nicht Gott , — прошептал он, на мгновение оторвавшись. — Nur ich       Она коротко, сдавленно засмеялась, но смех тут же перешёл в стон, потому что его губы продолжили путь ниже. По животу, по рёбрам, по нежной коже чуть выше лона. Халат давно упал куда-то на пол, и теперь она была полностью обнажена — бледная, тонкая, с голубоватыми тенями вен и острыми выступами костей. Владимир замер, глядя на неё, и в его груди что-то сжалось. Его губы прокладывали влажную дорожку по животу, по выступающим рёбрам, по внутренней стороне бёдер. Эмилия дрожала. Её запах здесь был гуще, насыщеннее — мускусный, пряный, сводящий с ума. Владимир чувствовал, как голод внутри него воет, требуя вгрызться в эту плоть, разорвать, пожрать. Но он держался. Стиснув зубы, он перевёл этот голод в поцелуи — горячие, влажные, почти грубые.       Вновь поднявшись, его пальцы скользнули вниз, туда, где жар был почти невыносимым. Она была влажной — смазка уже выступила, прозрачная, липкая, тёплая. Владимир осторожно провёл подушечкой пальца по складочкам, наслаждаясь тем, как она вздрагивает и всхлипывает от каждого прикосновения. Затем — медленно, дюйм за дюймом — начал вводить указательный палец.       Она была тесной. Невероятно тесной. Горячей. Влажной. Он закрыл глаза, пытаясь совладать с собой, и осторожно, бережно продолжил.       — Еще один, — предупредил шепотом.       Эмилия кивнула, закусив губу. Он ввёл второй палец, и в этот момент она всхлипнула. Резко. Болезненно. Её тело дёрнулось, пальцы впились в его плечи с такой силой, что ногти прочертили красные дорожки.       — Больно? — он замер, его пальцы остановились внутри нее.       — Да, — выдохнула она, и на глазах выступили слезы.       И тогда он понял. А точнее ее тело говорило ему то, что словами она не сказала. Эта теснота, эта нетронутость, эта реакция на проникновение — она была нетронутой. Совсем. Владимир замер, переваривая осознание. В его голове пронеслось сразу всё: и древние традиции колдунов, и её слова о том, что он первый, и этот всхлип, полный боли и доверия одновременно.       — Вы…       — Да, — повторила она, на этот раз тверже. — Я знаю. Теперь и ты знаешь. Но я хочу этого. Хочу тебя.       Он не нашёлся с ответом. Вместо этого склонился и поцеловал её — глубоко, благодарно, почти благоговейно. Его пальцы оставались внутри неё, но теперь он не двигался, просто давал ей привыкнуть к ощущению наполненности. Через минуту она начала расслабляться — медленно, постепенно. Её мышцы перестали сжиматься вокруг его пальцев так отчаянно. Смазки стало больше — тёплой, липкой, стекающей по его ладони. Его пальцы скользили внутри нее с влажным, непристойным звуком, и от этого звука у него самого всё сжималось в паху. Эмилия задышала чаще. Её голова запрокинулась, губы приоткрылись, стоны стали громче, свободнее. Боль ушла. Осталось только растяжение, наполненность, жар.       Владимир поднял голову. Их взгляды встретились. Её глаза блестели — не от слёз, а от желания. Щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, на шее алел засос, который он оставил несколько минут назад. Она была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел. И самой опасной.       — Вы понимаете, что после этого я уже не смогу быть просто вашим дивом? — спросил он хрипло, низко.       — Ты и так уже не просто мой див, — ответила она, и ее рука легла на его щёку, нежно, почти любяще.       Он застонал и припал к её губам в поцелуе, глубоком, отчаянном, почти грубом. Их языки сплелись, дыхание смешалось. А потом голод внутри него взвыл снова — громче, неистовее. Сожрать. Ее плоть так близко, ее сердце бьется так громко, ее кровь пахнет так сладко. Владимир сжал зубы и, не в силах больше сдерживаться, припал губами к ее плечу. Укусил — не глубоко, но достаточно, чтобы на коже выступили капельки крови. Эмилия вскрикнула — но не отдёрнулась, а прижалась ближе. Его язык скользнул по ранке, слизывая кровь — горячую, металлическую, солёную.       Владимир слизал кровь до последней капли, и его глаза вспыхнули алым, на мгновение, всего на мгновение. Но затем пламя угасло, и он снова стал просто Владимиром.       — Позвольте мне… — он не договорил, потому что она уже обхватила его бедра ногами и притянула ближе.       — Я хочу сама, — прошептала она.       Эмилия оперлась ладонями на его плечи, тонкие пальцы вдавились в разгорячённую кожу, ища опору, ища уверенность, которой у неё сейчас не было. Ее колени дрожали. Он чувствовал эту дрожь — мелкую, предательскую — сквозь собственную плоть, сквозь сбитое дыхание. Она была обнажена полностью, и в полумраке её тело казалось выточенным из лунного света — бледное, хрупкое, с острыми вершинами груди, на которых ещё блестела его слюна. Она всё ещё возвышалась над ним, сидя на его бёдрах, но теперь в этой позе не было властности. Только уязвимость. Только страх. Владимир видел, как она боится. Видел по тому, как подрагивают её ресницы, как приоткрываются губы, чтобы втянуть воздух, как пульсирует жилка на шее — там, где он недавно оставил засос. Она боялась. Но не его. А этого шага. Этого перехода, после которого она перестанет быть той, кем была двадцать с половиной лет.       Владимир молчал. Его лицо сохраняло ту самую каменную маску, которую он носил годами, маску вышколенного дива, маску солдата, маску зверя, притворяющегося человеком. Но где-то в глубине его глаз, в самой тёмной их глубине, разгоралось что-то иное. Нежность. Почти болезненная, почти невыносимая.       Она нащупала его член, и ее пальцы — тонкие, прохладные после крема — скользнули между их телами, вниз, туда, где его плоть пульсировала, восставшая, горячая, влажная от выступившей смазки. Эмилия вздрогнула, коснувшись его. Её пальцы были неопытными, неуверенными. Она никогда не делала этого прежде. Никогда не прикасалась к мужчине так. И всё же она обхватила член — робко, почти целомудренно, — и направила к себе.       Владимир перестал дышать.       Она привстала на коленях. Движение вышло неуклюжим, немного дёрганым, таким по-девичьи неопытным. Ее бедра раздвинулись шире, открывая ее перед ним, и теперь самая головка коснулась ее горячего, влажного, невероятно тесного входа. Они замерли оба. Их губы оказались в миллиметре друг от друга, и он слышал, как она дышит — коротко, часто, с присвистом, точно загнанный зверёк.       Она не решалась.       Владимир видел это. Видел, как она хочет и боится одновременно. Как её тело жаждет его, но разум — тот самый разум, что двадцать лет твердил ей о чистоте, о традициях, о силе — ещё сопротивляется. Её пальцы на его плечах сжались сильнее. Ещё немного — и останутся синяки. Владимир медленно, почти невесомо, обхватил её за талию. Его ладони легли на её бока — широкие, горячие, шершавые — и он не потянул. Нет. Он просто держал. Просто давал опору.       И она решилась. Медленно, мучительно медленно, Эмилия начала опускаться. Головка вошла — туго, горячо, невероятно. Она дернулась всем телом и издала тонкий, высокий стон, сорвавшийся с губ прямо в его губы.       — А-а-ах…       Этот всхлип был полон боли. Настоящей, острой, разрывающей. Её ногти царапнули его спину, и он почувствовал четыре жгучие дорожки на коже, и это отрезвило его, вернуло в реальность. Она замерла, не в силах продолжать, и ее глаза, широко распахнутые, блестящие от выступивших слез, смотрели прямо в его.       Владимир припал к ее губам.       Поцелуй был глубоким, но не грубым. Его язык скользнул по ее нижней губе, размыкая, проникая внутрь, и их слюна смешалась — теплая, чуть солоноватая от ее слез. Он целовал ее так, словно хотел забрать ее боль себе. Его пальцы на ее талии гладили, успокаивали, чертили круги на влажной от пота коже.       Эмилия всхлипнула в поцелуй. Но не отстранилась.       Она сидела так — нанизанная лишь на самую головку, растянутая, наполненная лишь началом его, — и её тело постепенно привыкало. Мышцы, сжавшиеся до спазма, начали расслабляться. Она обмякла в его руках, её лоб упал на его плечо, и горячее дыхание обожгло кожу.       — Больно, — прошептала она едва слышно.       Он не ответил. Просто медленно гладил ее спину, вдоль позвоночника, сверху вниз, до самых ягодиц и обратно. Его пальцы оставляли за собой дорожки влаги, они оба вспотели, кожа стала липкой, горячей, скользкой.       Владимир не торопил. Ждал. И через минуту — вечность, сжатую в несколько ударов сердца — она пошевелилась. Ее бедра качнулись вперёд — самую малость, на дюйм, — и она втянула его глубже. Новый стон — но на этот раз в нём было меньше боли и больше чего-то иного. Чего-то тёмного, тягучего, разливающегося по низу живота. Владимир чуть сжал её талию, помогая ей опуститься ещё на дюйм. Затем ещё. Она двигалась сама, медленно, неуверенно, но каждая новая глубина отзывалась в ней новой волной ощущений. Смазка текла свободнее — тёплая, липкая, смешанная с крошечными капельками крови от разорванной плевы. Он чувствовал её влагу на своих бёдрах, на своих пальцах, на простынях под ними.       Их губы снова встретились. И она замерла снова. Ее тело, растянутое им, горело. Каждый дюйм, что она приняла в себя, отдавался тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри — там, где никогда прежде не было никого. Владимир чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, то впуская глубже, то выталкивая обратно. Она дрожала вся — от кончиков пальцев на его плечах до бёдер, что обхватывали его талию.       — Я не могу… — отстранившись, выдохнула она, и голос ее сорвался. — Владимир, я…       Он не ответил словами. Его ладони, всё ещё лежавшие на её талии, чуть сместились — ниже, на бёдра, туда, где кожа была влажной и горячей. Он не толкал. Не тянул. Просто держал, давая ей самой решить, когда продолжить. Но его большие пальцы принялись вычерчивать медленные, успокаивающие, нежные круги.       Эмилия всхлипнула. По её щеке скатилась слеза — одна единственная, — и упала ему на грудь. Он почувствовал её тепло, и что-то внутри него надломилось. Не маска, маска осталась на месте, но где-то под ней, в самой сердцевине, проснулось то, чего он не позволял себе никогда. Нежность. Такая острая, что почти не отличалась от боли.       Она качнулась вперёд — ещё на дюйм. Затем ещё. Её ногти впились в его плечи, оставляя красные борозды, и она низко, гортанно, почти по-звериному застонала. Боль и наслаждение сплелись в этом звуке так тесно, что невозможно было отделить одно от другого. Кровь — ее кровь — смешалась со смазкой, и теперь каждое движение сопровождалось влажным, непристойным звуком, от которого у него темнело в глазах.       — Тише, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Тише. Не спешите.       Но она не слушала. Она двигалась, рывками, неуверенно, по-девичьи неловко, но в каждом её движении была отчаянная решимость. Она хотела его. Хотела преодолеть эту боль, эту кровь, этот страх. Её бёдра то опускались, заставляя её всхлипывать, то приподнимались, давая краткую передышку, и каждый раз она замирала на мгновение, собираясь с духом, прежде чем снова насадиться на него.       Он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд.       Её волосы прилипли к вискам и шее — влажные от пота, спутанные, они струились по плечам, как расплавленное золото. Грудь вздымалась и опадала часто-часто, и капли пота скатывались между грудей, вниз, к животу. Её губы — припухшие, искусанные, — были приоткрыты, и из них вырывались короткие, сдавленные стоны. А глаза… глаза были широко распахнуты и смотрели прямо в него — с таким доверием, с такой обнажённой уязвимостью, что у него перехватывало дыхание.       Она боялась. Он видел это в каждом её движении. Каждый раз, когда она опускалась чуть глубже, её пальцы судорожно цеплялись за него — за плечи, за спину, за волосы на затылке. Она искала опору, искала спасение от этого нового, пугающего ощущения наполненности. Её ногти царапали его кожу, оставляя новые и новые отметины, и эта боль была для него слаще любой награды.       — Держитесь за меня, — выдохнул он.       В этот раз она послушалась. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в жёсткие волосы на затылке, сжали их — почти до боли. Она прижалась к нему всем телом, и теперь её грудь касалась его груди, соски тёрлись о жёсткие волосы, и каждое такое прикосновение отзывалось в ней новой волной дрожи. Их лица оказались рядом, щека к щеке, и Владимир чувствовал её слёзы на своей коже. Солёные. Горячие. Настоящие.       — Ещё немного, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло ее висок. — Вы почти приняли меня. Почти всего. Осталось чуть-чуть.       Она кивнула, судорожно, часто, и опустилась до конца.       Крик вырвался из её горла, прежде чем она успела его подавить — тонкий, пронзительный, полный боли и облегчения одновременно. Она замерла, нанизанная на него до самого основания, и её тело била крупная дрожь. Кровь — её кровь, её девственность — тёплой струйкой стекла по его плоти, по её бёдрам, на простыни. Он чувствовал её везде — на своих пальцах, на своих бёдрах, на своём члене, который пульсировал внутри неё, окружённый невероятной теснотой и жаром.       Владимир застонал, впервые за всё время. Громко. Сдавленно. Этот звук вырвался из самой глубины его существа, оттуда, где зверь всё ещё рвался наружу, требуя жрать, рвать, обладать. Но он держал зверя на цепи. Держал ради неё.       — Больно, — прошептала она снова, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Боже, как больно…       — Знаю, — ответил он, и его голос тоже дрожал. — Знаю, meine Herrin. Потерпите. Сейчас станет легче.       Он не двигался. Даже когда каждая клеточка его тела требовала толкаться, врываться, брать — он не двигался. Только гладил её спину, её плечи, её волосы. Его губы покрывали поцелуями её лицо — лоб, веки, мокрые от слёз щёки, уголки губ. Он слизывал её слёзы, и они были солёными на его языке, как кровь, как море, как сама жизнь.       Постепенно — очень постепенно — её дрожь утихла. Дыхание выровнялось, стало глубже, медленнее. Мышцы, сжимавшие его с невероятной силой, начали расслабляться. Боль отступала, уступая место чему-то иному — тягучему, горячему, разливающемуся от низа живота к кончикам пальцев. Эмилия пошевелилась — сначала робко, почти незаметно, — и её губы тронула тень удивления.       — Ах… — выдохнула она.       — Хорошо? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку.       — Угу…       Она качнулась снова — уже смелее. Её бёдра поднялись, почти отпуская его, а затем опустились обратно, и на этот раз стон, сорвавшийся с её губ, был полон не боли, а изумления. Чистого, неподдельного изумления перед тем, что её тело способно на такое.       — Ещё, — прошептала она, и это было не приказом. Это было открытием.       Он помог ей — его руки на её бёдрах задавали ритм, медленный, осторожный, почти мучительный в своей нежности. Она двигалась на нём, и каждое движение сопровождалось влажным, липким звуком — смазка и кровь смешались окончательно, и теперь его плоть скользила внутри неё свободнее, глубже. Её голова запрокинулась, волосы рассыпались по спине, и она застонала — громче, откровеннее, забыв о страхе, забыв о боли.       Эмилия наклонилась и поцеловала его — неуклюже, неопытно, но так искренне, что у него защемило в груди. Её язык робко коснулся его языка, и он ответил — глубоко, влажно, жадно. Слюна текла по их подбородкам, смешиваясь с потом и слезами, и этот поцелуй был грязным и прекрасным одновременно.       Её ритм ускорился. Она больше не боялась; она исследовала, узнавала, пробовала. Её пальцы скользили по его груди, по животу, по плечам. Она изучала его тело так, как изучают карту незнакомой земли — с жадностью, с любопытством, с зарождающейся страстью. Её бёдра двигались быстрее, и стоны становились чаще, громче, откровеннее.       А Владимир смотрел на неё — и не мог насмотреться. На то, как её грудь подпрыгивает в такт движениям. На то, как капли пота скатываются по её животу. На то, как её губы шепчут его имя — «Владимир, Владимир, Владимир» — словно молитву, словно заклинание, словно единственное слово, которое она помнит.       Владимир подался бёдрами вверх — впервые за всё время, — встречая её движение, и она вскрикнула. Но это был крик наслаждения. Чистого, острого, пронзительного. Он повторил движение, и она снова вскрикнула, и её ногти впились в его плечи с такой силой, что выступила кровь. Голод внутри него не утихал. Напротив — он рос, разгорался, требуя большего. Он хотел сожрать её. Разорвать. Вгрызться в эту нежную плоть, испить эту горячую кровь, сделать её частью себя. Но вместо этого он припал губами к её плечу и укусил — снова, в то же место, что и прежде. Его зубы прокусили кожу, и кровь — её сладкая, солёная, горячая кровь — наполнила его рот. Он слизывал её жадно, почти отчаянно, и Эмилия стонала под ним — от боли, от наслаждения, от этого странного, тёмного экстаза, который они делили на двоих.       — Да, — прошептала она. — Да, да, да…       Её ритм сбился окончательно — теперь она двигалась хаотично, судорожно, гонимая не разумом, а инстинктом. Её тело знало, что делать. Оно стремилось к чему-то — к чему-то огромному, ослепительному, что нарастало внутри, скручивалось тугой пружиной в низу живота. Владимир чувствовал это — чувствовал, как она приближается к краю, — и он толкался в неё снова и снова, помогая, направляя, подводя к самому пику. Оргазм настиг её не взрывом — не тем оглушительным, сметающим всё на своём пути штормом, о котором пишут в романах. Он подкрался иначе: мягко, почти неслышно, как волна, что набегает на берег не пенным гребнем, а тихой, тёплой водой, заливающей песок до самого горизонта.       Эмилия замерла.       Её тело, только что двигавшееся в рваном, отчаянном ритме, вдруг остановилось. Спина выгнулась — медленно, плавно, как натянутый лук. Голова запрокинулась, открывая длинную, бледную шею с алеющим засосом. Глаза закрылись — не зажмурились, а именно закрылись, мягко, почти благоговейно, — и с губ сорвался не крик, не стон даже, а выдох. Долгий, прерывистый, дрожащий.       — А-а-ах…       Звук был тихим. Почти интимным. Таким, что его можно было не услышать, если бы не абсолютная тишина спальни, нарушаемая лишь догорающими свечами и их общим дыханием. Но Владимир услышал. Он услышал всё — каждую ноту этого выдоха, каждую дрожащую вибрацию её голоса.       Её пальцы, всё это время цеплявшиеся за его плечи, разжались. Ладони соскользнули вниз — по его груди, по животу, — и замерли, бессильные, трепещущие. Она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, как цветок, из которого ушёл весь ветер. Её лоб упал на его плечо, и горячее дыхание обожгло кожу — частое, влажное, сбитое.       Он чувствовал её изнутри.       Её мышцы сжимались вокруг него — не сильно, не судорожно, а мягко, волнообразно, как медленные удары сердца. Эти сокращения прокатывались по всей длине его плоти, от основания до самой головки, и каждое из них было наполнено теплом, влагой, жизнью. Она пульсировала вокруг него, и эта пульсация была самой откровенной, самой беззащитной вещью, которую он когда-либо ощущал.       — Все хорошо, — прошептал он едва слышно, и его голос дрогнул.       Она не ответила. Только всхлипнула — тихо, почти беззвучно, — и прижалась к нему теснее. Её тело всё ещё подрагивало в отголосках оргазма, и каждая такая судорога отдавалась в нём новым импульсом наслаждения. Смазка — тёплая, обильная, смешанная с остатками крови — текла по его бёдрам, по её бёдрам, по простыням. Там, где их тела соприкасались, всё было мокрым и липким, и этот беспорядок, эта влажная, горячая теснота казались ему прекраснее любых шёлковых простыней.       Она подняла голову — медленно, словно преодолевая тяжесть всего мира. Их взгляды встретились. Её глаза были затуманены, влажны, и в их глубине плескалось что-то новое — не страх, не боль, не даже страсть. Что-то большее. Что-то, чему она сама ещё не знала названия.       — Владимир… — прошептала она, и её голос был тихим, почти детским. — Это было…       Она не закончила. Не смогла подобрать слов. Да и не нужно было — он понял всё без них. Её пальцы поднялись к его лицу и коснулись щеки — робко, невесомо, словно она трогала не мужчину, а нечто священное. Он перехватил её ладонь и прижался к ней губами — поцеловал в самый центр, туда, где бился пульс.       — Я знаю, — ответил он. — Я чувствовал.       Она улыбнулась — впервые за всё время. Не усмехнулась, не ухмыльнулась, а именно улыбнулась. Слабо, устало, но так искренне, что у него сжалось горло. Её пальцы скользнули выше — по его скуле, по виску, — и зарылись в волосы. Она гладила его, и в этом жесте не было ни властности, ни приказа. Только нежность. Только благодарность.       Они замерли так — она всё ещё на нём, он всё ещё внутри неё, — и не двигались. Время остановилось. За окнами выл баварский ветер, и где-то далеко, за холмами, грохотала война. Но здесь, в этой спальне, в этом полумраке, в этом сплетении тел, не было ничего, кроме них двоих.       Владимир склонился и поцеловал её в лоб — невесомо, почти благоговейно. Его губы задержались на её коже дольше, чем требовал простой поцелуй. Он вдыхал её запах — розы, пот, кровь, соль, — и этот запах был для него дороже всех благовоний мира.       — Mein Herz , — прошептал он по-немецки, сам не заметив, что сорвалось с языка. — Mein kleines Herz.       Она не ответила. Только вздохнула — глубоко, умиротворённо, — и её тело окончательно расслабилось в его руках. Дрожь утихла. Боль ушла. Осталась только тишина. Тёплая, живая, наполненная тишина, в которой бились два сердца — его и её. Свечи догорели. Комната погрузилась в полную тьму, но Владимир всё ещё держал её в объятиях, и её тепло было единственным светом, который ему требовался.