Камбала

Бледен, руки холодные, глаза-лужи расплываются в тяжёлых впадинах глазниц и стыдливо прикрываются слипшимися светлыми ресницами. Он так совсем недавно: две недели, может. Но этих двух недель ему хватило с головой. А дни все тянутся, и тянутся мерзкой, тёплой жвачкой, и ежечасно приближают самую страшную в мире неизвестность. Это состояние вряд ли достоверно объяснимо. Он чувствовал себя космонавтом, чей страховочный трос оторвался от станции, что он всё это время беспомощно дрейфует в вязком вакууме и убийственно медленно приближается к черной дыре. Он видит и осознает, что происходит, но он все ещё не понимает этого настолько хорошо, чтобы заранее объяснить себе, что с ним будет потом, когда время кончится, и он окажется сожранным этой большой черной космической неизвестностью. Забавно это, да? Ничего не знать, и даже не слышать собственного дыхания, как единственного подтверждение того, что ты все ещё жив, а только видеть эту черную дыру, и принимать за константу неизбежность столкновения с ней. Йост сидел, ссутулившись, на бордюре позади крупнейшей в Нидерландах концертной площадки, в которой он только что отыграл свой последний концерт. Последний в этом городе, в этой стране. Такое безумие. Он бы раньше и подумать не мог, что станет скучать по этим тусовочным туристическим райончикам Амстердама, по экранам, алкоголю, брендам, и пропахшим дешевыми клубными драмами улицам. А сейчас он сидит на влажном после первого февральского дождя асфальте, и смотрит попеременно то на противно пахнущую бензиновую лужу у мусорного бака, то на бетонные проемы окон крытой служебной парковки напротив, то на обшарпанные «не товарные» стены заведений, теснящихся впритык с парковкой. Тяжело вгоняет в сдавленную грудную клетку булавки мёрзлого зимнего воздуха. И совсем не может надышаться этим чувством, набраться этими запахами и образами, духом каждого мусорного бака, кирпичика и каждой трещинки на асфальте, которые он все это время принимал за что-то вечное, а поэтому позволял себе пренебрежение. Обращал внимание на вид из чердачного окна Фрисландского ранчо, на рябь на озерной воде, на все, что угодно, но вспоминать потом он будет все равно безлюдный сигаретный переулок и бензиновую радугу в луже. Когда это – потом? Когда он уедет. В едва дрожащих пальцах уже пять минут как истлел бычок, оставив ожоги и серую крошку пепла между грубых подушечек. Сигарет больше нет, но он не пойдет за новыми, он не поднимется пока что. Это нормально, когда ты чувствуешь свою беспомощность, но ещё пытаешься что-то выдумать, и этим занят весь твой мозг каждую свободную от взаимодействия с другими людьми секунду. Йост, как только оставался сам с собой без дела, начинал крепко и неутешительно думать, каждый раз с самого начала гонять одну и ту же логическую цепочку, и каждый раз приходил в одну точку, а потом начинал по новой. Так он мог просидеть сколько угодно, пока что-то или кто-то его не отвлечет, или пока веки в конец не слипнутся. Думает, или пытается заставить делать это воспаленный бессонницей, стрессом, кофеином и никотином мозг. Губы с челюстью сжаты плотно, вроде бы даже угрожающе, а зубы бесприрывно кусают щеку, жуют язык и губы до мяса, до боли, так, будто она должна его отрезвить. – Как концерт? Бывают голоса, которые будто вежливо хлопают тебя по плечу, что самому хочется на них обернуться. Голос Томаса был скорее из тех, которые в качестве средства привлечения внимания отвешивают тебе подзатыльник. Йост дрогнулся и ещё сильнее спрятал голову в плечи так, будто его действительно шлепнули по загривку. Конечно, он заметил Тома. А как не заметить его? Даже на слабоосвещенной улице вряд ли можно с чем-то спутать его сбитую, быдловато ссутуленную, но невероятно складную фигуру. И эти иногородние шмотки, из-за которых его нельзя принять за местного подворотного гопаря, и вообще, такие твари, как он, здесь не водятся. Здешний народ слишком пресен и мягок, даже так называемые «маргинальные» и «неуравновешенные» элементы. Они все как один шатаются сыровяленные в полутёмках неоновых улочек-стекляшек, все из себя крутые, в модных сезонных оверсайз одёжках и с дешевым пивом в юношеских несуразных лапах. Или такими же компашками сидят по лавкам и качелям в спальных районах, воображают себя «гетто детишками», хотя сами бы по очереди замертво попадали от страха, только заслышав звуки стрельбы или зачинающейся драки. Том был точно не такой, в нем не было этой натужной подростковости и «крутизны», что не удивительно, он и старше, и менталитет его родных переулочков и скверов совершенно полярный. У него не принято весь вечер сосать одну бутылку безалкогольного на семерых и к полуночи расходиться парочками за ручку, у него не принято строить из себя невесть что, если кулаки и скулы не закалены драками, у него не принято говорить то, чего потом не сможешь доказать. Он мало принят тут, но почему-то Йосту он кажется очень приятно вписывающимся в картину клубных туристических Нидерландов, и вообще, в картину его родных мест. Будто в пазле всех этих дождливых пейзажей все время была одна маленькая недостающая хмурая деталька, выдранная из контекста, и отшвырнутая куда-то в Эстонию, а Йост её только что нашел. Его агрессивную, когда выпьет, детальку, не стесненную чувством такта и не брезгующую набить пару ебл при нужде, и схватить пару ударов животом. – Ну и хули молчим? Язык проглотил? Как очередь автомата, такое звонкое «ра-та-та-та», с отрезвляющим наждачным акцентом. Томас умел говорить без него, просто зачастую не хотел, не парился, когда был рядом с близкими, потому что знал, что его все и так прекрасно понимают. Йост неопределенно выдохнул, мыкнул и потер лицо ладонями прежде, чем поднять расфокусированный взгляд на красивое, недовольное лицо. Думал ещё поиграть в молчанку, но знал, что так все равно не прокатит. Том ему не группи сучка, чтобы выгадывать на кофейной гуще его настроение по оттенку вздоха, и он явно будет сам не прочь лишний раз об этом напомнить, чтобы жизнь малиной не казалась. Правда червивая какая-то малина выходит, наполовину сгнившая. – Нормально концерт. Че хотел? Мысли не сразу дали выстроить себя в нужном порядке, и его лицу и голосу нужно было время для того, чтобы выйти из амёбного состояния. Но даже при этом он звучал как-то раздраженно, несвойственно. Том взглянул на него так, будто это сидел не Йост, а один из кофейных инопланетян из «Люди в черном», только с взмокшими белыми волосами, с сигаретой в зубах и в багги джинсах. Том тоже явно вдруг начал очень активно думать и предполагать, это хорошо понятно по забегавшему взгляду. Точно, он же ничего ещё не знает. Ни про СМИ, ни про поехавшую менталку Йоста. Они просто вроде бы близки, а вроде бы и нет. Да, друзья, но не в характере Йоста жаловаться, и не в характере Тома навязываться с непрошенной помощью. Вот и получается, что у одного крыша едет – дом стоит, а второй об этом и не догадывается. – А че это ты мне так отвечаешь? – Как? Он смотрел не своими глазами, и говорил будто не своим голосом, будто он сожрал питбуля. Мокрый, озлобленный, раздосадованный и смятый, как бумажный стаканчик, безразборно рявкающий на каждого прохожего, который обратится к нему. Такое случается, когда жизнь и так не дает расслабиться, а ты ещё и сам себя переутомляешь бесконечными сценариями и тщетными попытками изменить то, к чему уже давно бы пора адаптироваться. Ты просто в какой-то момент забиваешь на такие мелочи, как вежливость, тактичность и уместность того, что вылетает из твоего рта. Но Том ещё ни разу не видел такого, чтобы Йост подвергался таким метаморфозам. И если так хорошо подумать, он вообще не сталкивался еще с тем, чтобы Йост говорил с ним грубо, в манере, в которой обычно любит говорить сам Том. – Ну, – он потерялся в выражениях, – странно. Че ты такой? Заведенный что ли. Что уже случилось? – А тебя ебет? Сравнимо удару тяжёлым кулаком по челюсти, после которого как минимум отшатываешься на шаг назад, а как максимум – больно улетаешь копчиком на асфальт. – Обычный я, и отвечаю обычно. И тебя волновать не должно, что у меня случилось. Он все это время не отнимал рук от лица, и было хорошо видно только его глаза. Злые, наэлектризованные антифризные кляксы, которые смотрели на Тома из-под линз прямоугольных очков с громоздкой черной лаковой оправой, как на самого отвратительного мудилу во всем этом мире. Конечно, Йост не считал его таким, ровно наоборот. Но в моменте эмоции и токсины, накопившиеся в голове за время тура, взяли верх, и ему стало казаться раздражающим все. То, как Том к нему обращается, как выбирает слова, какие паузы делает между ними, его акцент, мимика, поза, походка, эти дурацкие тараканьи усики, как брови под носом бля, и что это ещё за прикид? Это все было неправдой, додумки в попытке мозга накрутить самого себя ещё сильнее, просто Том попался под руку, и полез к нему в неподходящий момент. Но, напоминаю, Томас же об этом даже не догадывается. И с его точки зрения все выглядит так, будто он что-то сделал, на что Йост обижен, но сам не знает, что. – А вот это щас не надо, серьезно. Успокойся. Все равно, что помахать прямо перед самой мордой разъяренного быка тяжеловеса красной тряпкой, и в довесок крикнуть «торро». Йост подскочил, заставляя Томаса машинально попятиться на пару шагов, чтобы сохранять оптимальную дистанцию. – Я спокоен! Том вскинул руки перед собой, уже совсем ничего не понимая, а соответсвенно, не зная, что ему делать. – Ладно, ладно! Ладно тебе, боже блядь, че разорался то. Ты можешь мне просто сказать, в чем дело, а не беситься, как ссаная девочка подросток на пике пубертата? Йост ещё никогда не казался ему таким огромным, как сейчас. Может это оттого, что он в объемной куртке и с жару расправил плечи и выпятил грудь колесом, но все равно, он был какой-то чересчур, и ситуация вся была чересчур – во всех смыслах. Слишком ощутимая разница в росте, слишком «не свой» Йост и слишком мало мыслей по поводу того, что могло послужить причиной его поведения. Сгустившиеся сумерки незаметно стали начинающейся безлунной ночью, ещё и дождь этот гадский, и почти ничего не разглядеть в свете единственного помигивающего фонаря, кроме тёмно-желтых пятен света на лицах и одежде друг друга, и, конечно, глаз. Одни голубые и странные смотрят на другие голубые и странные, два Байкала против двух Эйсселмеров. Они оба загнали друг друга в положения, в которых никогда ещё не оказывались. – О, хорошо, раз тебе так, сука, нужно сунуть клюв туда, куда не просят – хорошо, я бля расскажу, в чем дело, пидор. Его руки, до этого обычно выступавшие инструментами молчаливой поддержки, вдруг как-то безутешно вцепились в борты наполовину расстегнутой куртки Тома, тревожа расслабленно повязанный на шее шарф, и потянули на себя. Вдруг так близко, что почти страшно, на удивление. Кто вообще предполагал, что Йост может выглядеть устрашающе, даже на секунду, такую короткую, что почти несуществующую? – Моя жизнь, видишь ли, летит в пизду, хотя я только что подумал о том, что все наконец-то налаживается. Забавно, а? Мне нужно валить отсюда, как только я отыграю концерт в Леувардене, а я не хочу. Шаришь? Я не хочу терять все, что есть у меня тут, но проблема в том, что я уже все это проебал, и ничего с этим не сделаю, даже если мне очень захочется. Хлоп-хлоп растерянным взглядом с легким флером скептицизма, который однако полностью улетучился, как только Том ощутил слабеющую хватку и то, как быстро рассеивался едва обретенный яростный запал Йоста. – Че нахуй? Откуда «отсюда»? – Из Нидерландов. Я уеду, как только завершу тур. Интонация все ещё натянутая, но уже растерявшая всякую претензию на агрессию или упрёк. Он стух так же быстро, как и вспыхнул. – Я не хочу, понимаешь? Тут же, ну.. бля, ну понимаешь. Хата, ферма отцовская, в конце концов. А я все это так вот просто и… бля, Том. Ладони, держащие Томаса за грудки, обрели новые значения. Он не держал, а держался, как за спасательный круг. Снова сгорбился, выронил сижку, забегал глазами по своим и чужим ботинкам, по рукам, асфальту, шарфу, только бы не схлестываться заново в зрительном контакте. Вернулся он, прежний. – Том, я боюсь, я не хочу. И встал, как приклеенный, ноги припечатал к месту, а сам весь затрепыхался осиновым листочком. В голове у Тома все наконец-то встало по местам, но один вопрос все же остался: «что делать?» Так и стоять, пока Йост не отпустит его, или не уйдет, или что он ещё может сделать, черт его знает. Или ему нужно предпринять что-то? Сказать вымученные слова поддержки? А смысл? Если скажет, мол, все будет хорошо, он просто лишний раз соврет, потому что хорошо не будет, и теперь они оба отлично это понимают. А что тогда говорить? Если вообще есть смысл говорить хоть что-то. – Ладно. Он вздохнул так тяжело, будто дышал сейчас за них двоих, и за весь Амстердам разом. Весь ночной мегаполис сложился в нем, дышал его легкими, гудел его голосом, и по венам вместо крови гнал скоростные автомагистрали. Так на это смотрел Йост. – Похуй, прорвемся. Это прошибло лавиной мурашек от макушки до лопаток: это невзначай вклиненное местоимение «мы» вместо «ты». Том, пускай и сам этого видимо не замечал, но давал Йосту понять, что один он с этим уж точно больше не останется. Звуки перестали существовать разом. Все машины, крикливые компашки, уличные музыканты, собаки и дешевенькие клубные биты, все сдохло. Город сузился до масштабов помойного переулка за концертной площадкой, заплёванного облупленного бордюра, бензиновых луж и бортов куртки, стиснутых Йостом так плотно, будто они вдвоем действительно пылинками дрейфуют в космическом вакууме, и Том улетит, стоит его отпустить. А что будет, когда он улетит? Страшно думать, и страшно даже допускать мысленно это «когда», уж лучше «если». Он в какой-то момент так крепко в это поверил, – в то, что Томас взаправду может куда-то деться, – что нешуточно перепугался, и почти почувствовал, как слюна закипает на языке. Неловко к нему шагнул, врезавшись грудью в его грудь, и не сразу даже отыскал подходящую формулировку. – Прорвемся, да? Ты только не уходи, пожалуйста, пока что. Я уже пытался один, я не смогу, мне так постоянно кажется, что я скоро умру. Том поморщился. – Фу, еблан, ты че несешь? Не умрешь, конечно. Пауза. Ещё один вздох. – Хорошо, я не уйду, и не собирался. Йост был так безобразно расшметан по несвежему асфальту, вбитый в уличную грязь пулемётом ледяных февральских дождей. Том даже не сообразил, куда ему кинуть руки, чтобы было уместно: остановился нейтрально на чужих сникших плечах. Тяжестью ладоней нарушил объем куртки, сделал Йоста визуально еще более скомканным и маленьким, свалянным, что ли, но точно не сделал его хуже. А Йост будто и ждал этого. Ждал любого вербального или невербального сигнала для того, чтобы отключить тупой фильтр между головой и ртом, и начать молоть все, что думает сейчас, и задним числом, весь навязчивый бред, который его измучил за эту неделю. И эти руки на плечах – мелочь вроде – стали для него спусковым крючком. Сколько он разом наговорил, конечно, это постараться нужно, чтобы запомнить. И не слишком внятно, к тому же, что Том не все понял, но переспрашивать, само собой, не пришло на ум. Йост в этом отношении имел какую-то травоядную политику, его было слишком легко спугнуть, когда он начинал про личное. И пока говорил, то и дело неспециально делал робкий полушажок вперед, вроде бы немного наваливаясь, и Тому приходилось отступать назад и держаться устойчиво. Из них двоих Том не имел права быть неустойчивым – во всех отношениях. – Это все так тупо и несправедливо. В конце концов, меня послала нахуй даже моя страна, так что-ли, получается? – Только и вбилось Томасу в мозг, так остро, что только тут он решился остановить этот поток сознания. – Получается. И мы с этим ничего уже не сделаем, по крайней мере, пока. Это было точно не то, что хотелось бы услышать в такой ситуации, пускай и было стопроцентной правдой. И на лице Йоста отразилось это во всей своей полноте, винегрет из усталости, разочарования и беспомощности. А потом он совсем сгорбился, спрятал лицо в колючем шарфе Тома, руки и вовсе ослабли, остались безвольно и бессмысленно втиснутые между их телами. Он бы может и хотел сейчас обнять, но точно не был на это способен. Поэтому же он не плакал. Ни сейчас, ни за все время в туре. Не потому, что не хотелось, а потому, что сил не оставалось, когда подходил удобный момент, а пока силы были, не было момента. Том понял слишком поздно, насколько убийственно и точно он попал. Незачем оправдываться или извиняться, он же сказал правду. Но от этого осознания он не стал чувствовать себя менее паршиво. Даже правда должна быть в первую очередь уместной. – Извини. Идем внутрь. Он хотел уже приобнять Йоста поперек спины и аккуратно увлечь его в сторону черного входа, но встретил слишком яростное сопротивление для напрочь выдохшегося во всех смыслах человека. – Неееет, фу бля, не хочу туда. Давай лучше этого самого.. ну того, ну самого. Он отстранился на шажочек, пощелкал пальцами в воздухе, силясь вспомнить слово. Что-то элементарное, на языке вертится, но вот сука никак не вспоминается. Через секунд десять он обреченно айкнул и приложил указательный и средний пальцы к губам, как будто по-киношному затягивается. – Покурим? – Ага. Идея хорошая, но что-то усердно не давало Тому покоя. Вот этот случай, когда видно, что человеку холодно, когда его самого всего ведет и мелко подёргивает, и отдельные мелочи выдают, вроде очевидной дрожи пальцев. Йост ещё и одет совсем не по погоде, ещё и жопа наверняка вся до костей мокрая с его этой дебильной привычкой сидеть на земле. Надо бы его по хорошему в тепло. Но он же упрямый, как баран, и если упрется, то ничего с этим уже не сделаешь. – Тебе не холодно? Бросил он совершенно невпопад. Йост глянул на него недоверчиво. – Нормально. Ну так че, покурим? У тебя есть? – Вижу, как тебе нормально. А ну-ка. Том бесцеремонно хватанул его за края куртки и застегнул до самого воротника. Йост, на удивление, не упирался. Потом сдернул с собственной шеи шарф и неумело накинул его на шею Йосту в пару оборотов, расправил, натянул повыше, до подбородка. С остальной его одеждой совсем не смотрелось, но и ладно, главное же не это. А красные от холода руки Йоста взял в свои, настойчиво подвел его под козырек. Йост вообще, как это у всех людей с светлой кожей, моментально краснел от чего угодно, но от холода особенно. Только выйдет на улицу, и сам весь восковой, белый, а щеки, нос и пальцы красные, как свеклой намазанные. Живописно выглядит, конечно, не грех лишнюю секундочку засмотреться на этот контраст – это так Томас себя между делом мысленно оправдывал, потому что пялился на него так пристально, как будто у того вырос третий глаз на лбу. – Да ну, брось ты, не холодно. – Ага, вижу. Вон, какие руки ледяные. Йост, приставленный позвоночником к шершавой бетонной стене, и Том, настойчиво греющий его ладони в своих. Так неожиданно, что в моменте интимно, и в особенности оттого, что это не было каким-то повторяющимся будничным паттерном в их взаимоотношениях. Волосы друг другу держать – да, курить одну на двоих – ну, было дело. Но вот таких внезапных нежностей пока что не было, и через время Том, когда поднял глаза, уловил, что щеки то ещё ярче, и уже совсем не от холода. Это вызвало улыбку на приоткрытом рту, такую из себя наглую, кривозубую. Необыкновенно красивую, признаться. – Че ты, Белоснежка? Йост бы хотел толкнуть его в плечо, но никак – руки то спрессованы в чужих руках, ещё и в таких теплых, что не хочется отнимать. Метнулся смущенным и возмущенным взглядом к лицу Томаса, к вороту его куртки, к носкам собственных ботинок, опять к лицу. Снова захотелось его толкнуть, но почему-то тоже улыбнулся, захотелось зажать рот рукой, и ай, опять никак, губы задрожали в неловком выражении. Том, гадина, заржал, как кляча, скрипучим высоким гоготом, его так продрало на смех, что не сдержался. – Пошел ты! Хули ржешь? – У тя рожа как у солнечного, глаза в кучку и рот дергается, че мне ещё делать? – Я просто на тебя смотрю. Я ж не виноват, что у тебя ебальник узкий, как у камбалы. – У кого?? Оба засмеялись. Йост от смеха согнулся вперед, откинулся назад и стукнулся затылком о стену. Пауза. Йост первым засмеялся пуще прежнего, аж прихрюкнул, Том за ним. Уже больше не думалось ни о том, что надо куда-то уезжать, что будет куча хлопот. В голове, впервые за время, звенела идеальная, невероятно приятная пустота. Мысль была только одна: неважно, где он будет, и как это будет сложно, только бы Том был с ним, а там уж как-нибудь прорвутся.